Твоя слабость

— На колени, — прорычал я, резко выдернув член и снимая презерватив.

— Ш-што? — Таня едва держалась на ногах, её веки дрожали, она никак не могла отдышаться.

— Я сказал - на колени! — мой голос прозвучал как удар бича.

Девушка послушалась. Ошарашенная моим тоном, она медленно опустилась передо мной на колени прямо на пыльный пол, и не успела даже пискнуть, как я перехватил её за затылок и бесцеремонно вставил член ей в рот, глубоко насаживая на себя. Таня давилась, ловила ртом воздух, пускала слюни по подбородку, но отчаянно пыталась удовлетворить меня, боясь испортить момент.

Я не знаю, успела ли она получить хоть какое-то удовольствие, но я кончил быстро и мощно. Таня со слезами на глазах послушно сглотнула всё моё семя до последней капли, а я посмотрел на неё сверху вниз, протянул руку и грубо, смахивая, стряхнул слезинки с её лица.

— Приведи себя в порядок, — сухо бросил я.

Развернулся, щёлкнул задвижкой и вышел в коридор, оставив её сидеть на полу с разорванной блузкой и размазанной помадой.

После этого дня всё сломалось. Я стал ею брезговать, чисто физически не мог переносить её близость. Не знаю, почему так вышло. Наверное, я просто плохой, конченый человек.

Таня несколько раз в течение следующих недель совершала отчаянные попытки вернуть всё назад - пыталась снова добраться до моего члена то в кабинете под столом, то задерживаясь допоздна. Но я пресекал каждую её попытку на корню, жёстко убирал её руки. Больше не хотелось. Не моглось. Внутри просто не заводилось, мотор заклинило, и та Сашина тень, которую я вызвал в пустой квартире, окончательно добила всё живое во мне.

В конце концов это должно было закончиться взрывом. Однажды вечером Таня зашла ко мне, заперла дверь, не выдержала и разрыдалась прямо посреди кабинета. Настоящая тигрица сломалась, превратившись в обиженного котёнка.

— Почему? — сквозь слёзы спросила она, глядя на меня с обидой. — Почему ты так со мной, Игорь? Что я сделала не так? Ты же хотел меня!

Я посмотрел на её заплаканное лицо, на эти светлые волосы и ощутил лишь пустоту. Саши в ней больше не было. Наваждение ушло, оставив только раздражение.

— Тань, — я устало потёр переносицу. — Не мотай мне нервы. Просто увольняйся. Так будет лучше для всех.

Она застыла, уставившись на меня в полном шоке, хлопала своими огромными голубыми глазами, не веря, что её вышвыривают как отработанный материал. Через секунду закрыла лицо руками, пулей выбежала из кабинета и уехала домой.

На следующий день на моём столе лежало заявление об увольнении. Одним днём, без всяких отработок. На работу она больше не пришла.

Но я всё-таки не был законченным скотом до самого конца. Я вызвал бухгалтера и распорядился выплатить ей шестерной оклад в качестве выходного пособия - круглая сумма на два года безбедной жизни. Пусть съездит на море, подлечит нервы. В конце концов, я её честно предупреждал на собеседовании, что у меня ей легко и скучно не будет. Она сама решила поиграть с хищником, и в процессе сама стала жертвой.

Глава 5: Мёртвые следы

Фантом Саши разбередил мою рану куда серьёзнее, чем я мог себе представить. Вся эта история с Таней не просто не принесла облегчения, а содрала с едва затянувшегося рубца верхний слой кожи, оголив мясо. Три года ментальной анестезии, дорогого алкоголя, секса с другими девушками пошли прахом из-за одной короткой вспышки наваждения. Я ведь искренне верил, что вылечился, гордился своей холодностью, тем, как ловко научился упаковывать любые эмоции в аккуратные и безликие кейсы. Оказалось, я просто заколотил подвал, в котором продолжало гнить что-то очень важное, и стоило Тане повернуться ко мне спиной и растрепать свои светлые волосы, как дверь этого подвала сорвало с петель... и оно вырвалось.

Я полностью потерял покой. Тот ледяной, жёсткий контроль над собственной головой, которым я так кичился, дал глубокую, ветвящуюся трещину. В какой-то момент я даже поймал себя на том, что снова ищу её в толпе... неосознанно, на уровне каких-то рефлексов, что ли. Иду по бизнес-центру между деловыми встречами, перевожу взгляд с одного лица на другое, и вдруг выхватываю краем глаза знакомый изгиб плеч, светлую прядь, мягкую походку. Сердце внутри делает кувырок, в кровь выстреливает чистый адреналин, я ускоряю шаг, расталкивая людей, обгоняю хрупкую фигуру, заглядываю в лицо... и натыкаюсь на чужие и недоумевающие глаза. Очередная незнакомка. Очередной пустой выстрел в молоко, и внутри каждый раз остаётся лишь горький, ядовитый осадок разочарования и злости на самого себя. «Ты дебил, Лазарев, — говорил я себе. — Ей здесь нечего делать». Но на следующем перекрёстке всё повторялось сначала.

На работе так вообще начался полнейший кошмар, который я едва мог скрывать от Совета директоров. Мои сотрудники, привыкшие к моей жёсткой, но всегда логичной и предсказуемой требовательности, теперь шугались меня как чумного. Я мог часами сидеть на совещании, уставившись в одну точку на интерактивной доске, пока главный инженер холдинга распинался передо мной и партнёрами, и я не слышал цифр, не видел графиков. Я подолгу, бесцельно засматривался на проходящих по коридорам офиса девчонок - референтов, юристок, бухгалтеров, искал в них её черты. И когда не находил (а я, естественно, не находил), меня накрывала беспричинная ярость. Я срывался на руководителей направлений по малейшему поводу, заставил финдиректора переделывать безупречный годовой отчёт три раза просто потому, что мне не понравился шрифт в сносках, уволил начальника дизайнерского отдела за двухминутное опоздание на планёрку. Они думали, что у босса проблемы с налоговой, проверки силовиков или жёсткий кризис, а босс просто медленно, по капле сходил с ума, запертый в клетке собственного прошлого, из которой не было выхода.

Каждый божий вечер превратился в изнурительную войну с собственным подсознанием. Часов в девять, когда Москва задыхалась в багровых, бесконечных предзакатных пробках, а Садовое кольцо замирало в глухом ступоре, я спускался на подземную парковку и садился в машину. Мой водитель, молчаливый и исполнительный кавказец Мурат, деликатно ждал указаний, глядя в зеркало заднего вида, а у меня рука сама тянулась к рулю, и в голове пульсировала одна-единственная, зудящая, сумасшедшая мысль: «Поехали туда. Просто в тот двор. Встань под тополями. Посмотри на её окна. Ну что тебе стоит? Никто же не узнает. Ты просто постоишь полчаса и уедешь». Хотелось выть от этого бессилия, от того, насколько огромные деньги и безграничная власть в строительном секторе города оказались бесполезны перед одной конкретной пятиэтажкой. Хотелось вернуться в тот заплёванный, серый двор и просто увидеть, как на третьем этаже загорается тусклый, жёлтый свет на малюсенькой кухне, увидеть её силуэт сквозь тюлевые занавески, убедиться, что она существует, что она жива.

Иногда мой мозг, изнемогая от этой ментальной голодовки и отсутствия информации, подкидывал мне по-настоящему гениальные, как ему казалось, планы - настоящие многоходовочки. Например, завалиться без предупреждения к Анне Степановне в гости. Приехать не с пустыми руками, а снарядить целую «экспедицию»: привезти огромный букет, коробку каких-нибудь швейцарских конфет, которые не купишь в обычном супермаркете, достать через связи в Минздраве дефицитные импортные лекарства для её сердца. Зайти, улыбнуться и сказать прямо с порога: «Здравствуйте, Анна Степановна! Давно не виделись, вот, проезжал мимо по делам нашего нового ЖК в этом районе, решил заскочить, узнать, как ваше здоровье, как себя чувствуете. Вы ведь мне не чужая» и бла-бла-бла.

И я ведь всё время представлял, как дверь мне открывает Саша. И я такой, будто бы удивлённо: «Ой... Привет, Саш... А я вот к Анне Степановне». Я почему-то до сих пор думал, внутри себя надеялся, что она бы, конечно, попыталась меня прогнать, включила бы свою гордость, но Анна Степановна бы точно меня приняла - я-то знаю, что эта добрая старушка любит меня. Сашка бы подулась, злилась, демонстративно ушла в свою комнату, но Анна Степановна всё равно нашла бы предлог и оставила бы нас вдвоём. А я бы сграбастал Сашу в объятия, она бы брыкалась, конечно (знаю я её характер), колотила бы меня кулаками по груди, отталкивала, но потом сдалась бы под моим натиском, обмякла в руках, прильнула бы к моей груди и горько-горько разрыдалась, признаваясь, как сильно скучает по мне все эти проклятые три года. Я бы зарылся носом в её волосы, в этот родной запах, и признался ей... что тоже безумно скучал, и больше никогда, никогда её не отпущу. Она улыбается сквозь слёзы, и мы снова вместе. Всё как раньше. Затяжной кошмар окончен.

Мозг раз за разом крутил этот сопливый сценарий, как заезженную киноплёнку, спасая меня от удушья. А на самый худой вариант - например, если бы Сашки не было в этот момент дома, у меня был заготовлен «план Б»: пришлось бы просто посидеть на её кухоньке, попить чаю с чабрецом из старых кружек, поболтать с бабулей и, конечно же, невзначай, как бы между прочим, среди разговора о погоде и ценах на лекарства, спросить: «А Сашка как? Как у неё дела? Где она сейчас? Передавайте ей привет, если что...» И максимально долго задерживаться, пока она не придёт.

Но в следующую же секунду остатки мужской гордости и воспитания давали мне мощную, отрезвляющую затрещину. Я во всех красках понимал, как жалко, ничтожно и убого я буду выглядеть со стороны. Взрослый, успешный мужик, ворочающий миллиардными бюджетами, преемник огромной строительной империи, чьё имя полощут в деловых СМИ, будет стоять на пороге обшарпанной квартиры перед пожилой женщиной и заглядывать ей в глаза в надежде выпросить, вымолить крохи информации о девчонке, которая три года назад стёрла его из жизни. Это было ниже моего достоинства. Это было расписаться в собственном полном, окончательном и сокрушительном поражении, показать, что меня сломали, что я так и не смог перешагнуть через ту историю. И я оставался на месте, давал команду водителю ехать в один из моих пентхаусов на Мосфильмовской, где глушил суку-тоску литрами односолодового виски.

Но думаете, это всё? Напился и забылся? Да как бы не так. Посмотреть на мою бывшую любовь физически я не мог, поэтому я ушёл в виртуал, и это была стадия маниакального, глубокого помешательства, о котором никто и никогда в моём окружении не должен был узнать. Если бы отец или Аркадий узнали, они бы отправили меня к психиатрам в Швейцарию. Виртуальный сталкинг стал моей ежедневной ночной рутиной, моей личной дозой тяжёлого наркотика.

Каждую ночь, когда прислуга расходилась по своим флигелям, я открывал ноутбук, и напряжение в эти моменты было таким, словно я взламывал сервера Пентагона или подписывал секретное соглашение о слиянии активов, а не занимался позорной, унизительной хернёй. У Саши никогда не было нормальных, активных аккаунтов в социальных сетях - она органически не переносила всю эту современную ярмарку тщеславия, никогда не выставляла свою жизнь напоказ, не пилила селфи из зеркал туалетов в ресторанах и не хвасталась букетами. Три года назад её профили были скудно информативными, практически пустыми страницами с парой фотографий пейзажей и каких-то книг, а теперь они и вовсе исчезли из сети - удалены насовсем, со всеми потрохами. Я пробовал заряжать своих ребят из службы безопасности холдинга (аккуратно, через третьи руки, якобы проверяю одного контрагента), чтобы они пробили её цифровой след по базам, но Сашка словно растворилась в воздухе. Ни новых номеров телефонов, привязанных к соцсетям, ни зарегистрированных на неё скрытых аккаунтов - она оставила после себя стерильное цифровое поле. Мёртвый след. Я постоянно гуглил её имя в попытке найти в каких-то событиях города, но не находил ничего.

Моей единственной, тонкой ниточкой к её миру оставалась Леся. Подружка. Девчонка моего старинного друга Бограда. Уж кто-кто, а Леська всегда обладала типичным синдромом инфлюенсера средней руки: она обожала постить каждый свой чих, её профили ломились от контента - вот они с Боградом в новом ресторане, вот она хвастается сумкой, которую он ей подарил, вот бесконечные, глупые сторис с каких-то закрытых тусовок, выставок и презентаций.

Чтобы не палиться со своего официального аккаунта, где у меня в подписчиках сидела половина бизнес-элиты Москвы, я завёл фейковый, абсолютно пустой профиль: никаких фотографий, левое имя, подписка на сотню каких-то случайных пабликов по архитектуре, урбанистике и дизайну интерьеров для маскировки - чтобы на общих интересах мне подкинули Сашку в рекомендуемые друзья, вдруг она шифруется под анонимом, как и я? И вот с этого серого, безликого аккаунта я часами, до рези в глазах, листал Лесину ленту. Это было похоже на работу судмедэксперта или следователя по особо важным делам: я прокручивал её публикации назад, вглубь, на месяц, на полгода, на год, на два, на три, пальцы до боли в суставах скроллили экран смартфона или мышку ноутбука. Я всматривался в каждую групповую фотографию с каких-то девичников, чужих дней рождения, загородных поездок на выходные, зуммил задние планы на случайных снимках из кафе, высматривая размытые силуэты за соседними столиками, досконально изучал отражения в стёклах витрин, в зеркалах клубов и на глянцевых поверхностях автомобилей. Я читал списки лайков под каждым её постом, вручную перебирал сотни аккаунтов, проверял комментарии, надеясь увидеть знакомые инициалы или хотя бы закрытый, анонимный профиль, который по косвенным признакам мог принадлежать Саше.

Но ничего я не находил.

Леся уже три года не постила вообще ничего, что было бы хоть как-то, даже отдалённо связано с Сашей: ни одной совместной фотографии с их старых посиделок, ни одного упоминания вскользь в текстовых постах, никаких ностальгических воспоминаний, которые обычно любят выкладывать девчонки в стиле «как это было четыре года назад». Саши не было в цифровом пространстве Леси, словно её никогда не существовало на этом свете, словно вся та жизнь, где мы были счастливы, где мы дышали одним воздухом, смеялись, ссорились и безумно любили друг друга, была лишь моим затянувшимся, лихорадочным, галлюциногенным сном.

В одну из таких ночей, где-то в начале ноября, в три часа утра, когда виски в моём стакане уже не обжигал горло, а казался безвкусной, тёплой жижей, меня накрыла бешеная вспышка старой, застоявшейся обиды - накрыла так резко, что в глазах потемнело. Я с размаху захлопнул крышку ноутбука так, что пластик корпуса хрустнул, а экран моргнул и погас.

— Скрытная сука, — прорычал я в темноту холодного кабинета, сжимая кулаки и чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Какая же ты скрытная, холодная сука...

Злость клокотала, требуя немедленного физического выхода. Хотелось разбить этот грёбаный дизайнерский стол из цельного массива дуба, швырнуть стакан в стену, разнести к чертям безупречный порядок. Она стёрла меня. Просто взяла, повернула выключатель и вычеркнула из своей жизни, будто меня никогда не было на этой земле, будто не я ради неё ломал себя через колено, не я шёл против воли отца, не я ползал на коленях в её обшарпанном, воняющем кошками подъезде, не я выл раненым зверем на полу перед её ванной, когда она отказалась даже выслушать меня, отказалась открыть дверь и дать мне один чёртов шанс оправдаться. Она устроила мне показательную, жёсткую казнь: заблокировала по всем фронтам, ушла в непробиваемую оборону и испарилась, не оставив после себя даже крошечной зацепки, даже намёка на то, что ей было хоть немного жаль. Ей было легко? Ей было плевать? Она просто живёт себе дальше в своём тихом мирке, ходит на свою какую-нибудь грошовую работу, пьёт кофе по утрам из плесневелого автомата, улыбается прохожим и, может быть, уже спит с кем-то в этой своей хрущёвке, пускает какого-нибудь очередного правильного, простого парня в свою постель, пока я здесь задыхаюсь от тоски по ней?

Эта мысль жгла меня изнутри, как раскалённый кусок угля, который засунули прямо под рёбра. Избирательная память - это страшная, извращённая вещь: она в этот момент начисто стирала тот факт, что всего два месяца назад я сам, своими собственными руками, как последнее животное, топтал и ломал чужую девчонку в новостройке, цинично пытаясь вызвать в голове образ Саши. Мой уязвлённый, больной мозг кричал только об одном: меня предали, меня забыли, меня стёрли как ластиком с листа бумаги. И эта обида требовала ответов. Мне нужен был живой, осязаемый человек из того времени, которого можно было взять за шкирку, прижать к стене и вытрясти из него хоть каплю, хоть грамм правды. И этот человек был совсем рядом, в моём ближайшем окружении.

Зима ворвалась в Москву и Подмосковье без раскачки, словно решив завалить этот проклятый город до самых крыш. К началу декабря загородные трассы превратились в снежные желоба, пушистый снег гнул к земле ветки деревьев, а по ночам ударил крепкий, кусачий мороз под минус тридцать. Я чувствовал себя настолько выжатым, эмоционально кастрированным этой внутренней войной, что решил устроить закрытую, кулуарную тусовку для своих - мне нужно было сменить обстановку, выйти из режима робота, иначе я просто крышечкой уеду.

Я снял на выходные огромное, роскошное шале в Подмосковье, глубоко в лесу, подальше от трасс и посторонних глаз. Это было место с претензией на дикую роскошь: высокие семиметровые потолки, огромные брёвна из полярной сосны, панорамное остекление во всю стену, сквозь которое открывался вид на заснеженный, глухой бор, и основательный, сложенный из дикого колотого камня камин, в котором с рокотом и треском прогорали берёзовые дрова, наполняя весь дом запахом дыма и смолы.

Я пригласил человек десять - только самый близкий, проверенный годами круг, те парни, с которыми мы начинали чудить ещё в академии, те, перед кем мне не нужно было держать спину ровно и изображать из себя «железного Лазарева», жёсткого вице-президента девелоперского холдинга. Приехал Боград и, естественно, вместе с ним приехала Леся. Они до сих пор были вместе, и их отношения, в отличие от моих разрушенных иллюзий, оказались на удивление прочными и стабильными.

Весь вечер в шале гремела музыка, парни пили виски, девчонки смеялись, на огромной открытой кухне повар из приглашённого ресторана жарил мясо на углях. Я пил много, но алкоголь на этот раз действовал как-то странно: он не пьянил меня, не размывал картинку, а наоборот, собирал всё моё существо в одну струнку. Я сидел в глубоком кресле в стороне от общего веселья, курил и наблюдал за Лесей издалека. Она вела себя как обычно: громко смеялась над шутками парней, что-то весело и увлечённо рассказывала, потягивая белое вино из высокого бокала, уютно куталась в огромный белый вязаный свитер. Но я, чёрт возьми, видел её насквозь - замечал, как она старательно, панически избегает встречаться со мной взглядом. Каждый раз, когда траектория моих глаз пересекалась с её направлением, Леся тут же переводила взгляд, тупила в телефон или демонстративно отворачивалась к Бограду, прячась за его широкую спину. Она всё понимала. Она знала, что я помню каждую секунду, и прекрасно знала, о ком именно я думаю, глядя на неё.

Ближе к полуночи народ начал потихоньку рассредоточиваться по огромному пространству шале. Часть парней вместе с девчонками ушли в отдельно стоящий банный комплекс, кто-то поднялся на второй этаж, где глухо застучали шары в бильярдной. Боград, накинув куртку, отлучился на улицу - метель там разыгралась нешуточная, видимость упала до нуля, и нужно было перегнать его тяжёлый внедорожник на чищеную под навесом парковку, чтобы утром не откапывать его часами.

Я понял: это мой единственный, идеальный момент.

Леся осталась одна в огромной гостиной у камина. Она сидела на невысоком кожаном пуфе, поджав под себя ноги, и задумчиво смотрела на пляшущие, затухающие языки пламени, а в руке крутила бокал с остатками вина, и отблески огня мягко, неровно ложились на её лицо, делая его непривычно серьёзным и грустным.

Я подошёл абсолютно бесшумно по толстому, мягкому ковру из овчины, встал рядом, опёршись рукой о каменную полку камина, нависая над ней всей своей фигурой. Леся заметно вздрогнула, когда моя тень перекрыла свет от огня, испуганно вскинула голову и дёрнулась было подняться, чтобы уйти под любым предлогом, но я действовал быстрее - мягко, но веско положил ладонь ей на плечо, фиксируя на месте и не позволяя встать.

— Сиди, Лесь. Не бегай от меня. Нам давно пора поговорить, и ты это прекрасно знаешь, — мой голос прозвучал глухо, сухо, без каких-либо светских интонаций.

Она как-то обречённо вздохнула, и её плечи под моим давлением заметно поникли. Она так и не повернула головы в мою сторону, продолжая упорно смотреть на тлеющие угли.

— Игорь, пожалуйста... Не надо. Я тебя умоляю, — попросила она. — Давай не будем портить этот вечер. Все же так хорошо отдыхают. Мы приехали расслабиться.

— Я не собираюсь ничего портить, — я убрал руку с её плеча, перешагнул через край ковра и сел в глубокое кресло прямо напротив неё, лицом к лицу, вынуждая её смотреть мне прямо в глаза. Дистанция между нами сократилась до метра. — Я задам тебе только один вопрос. Один-единственный, Лесь. И ты на него ответишь. Честно. Без своих глупых отмазок.

Она промолчала, лишь крепче сжала тонкую стеклянную ножку бокала.

— Как Саша? — спросил я в лоб, без предисловий, без дурацких вежливых расспросов о её жизни. Эти два слова три года стояли у меня поперёк горла, давили изнутри, и сейчас я буквально вытолкнул их наружу, обнажая всю свою застарелую, голодную потребность.

Леся наконец подняла на меня свои синие глаза, и, к моему удивлению, в её взгляде не было ни злости, ни испуга, ни предвзятости — только бесконечная усталость и какая-то горькая жалость ко мне. Она сокрушённо покачала головой, переводя дух.

— Игорь, ну ты же сам всё прекрасно знаешь, — её голос сорвался на хриплый шёпот. — Зачем ты это делаешь? Зачем бередишь? Мы с ней перестали общаться ещё тогда. Тем злополучным летом. Три года назад. Всё закончилось в тот же день...

— Перестали общаться? — я цинично, зло ухмыльнулся, подавшись всем корпусом вперёд и оперевшись локтями о колени. Алкогольная злость, которую я копил месяцами, снова зашевелилась внутри, требуя крови. — Вы были лучшими подругами с первого курса. Водой не разлить. Делили секреты, плакались друг другу в жилетку, строили планы. И ты хочешь, чтобы я поверил, что из-за одной чужой жёсткой ссоры вы полностью, навсегда обрубили концы? Не верю, Лесь. Не держи меня за полного идиота. Ты наверняка знаешь, где она. Знаешь, с кем она общается, где работает, что с ней вообще происходит. У девчонок не бывает так, чтобы связь исчезла бесследно.

— Да не держу я тебя за идиота! — вдруг резко, с накопленной обидой выдохнула Леся, её голос сорвался, и в глазах мгновенно блеснули крупные, злые слёзы. Она почти перешла на крик, но вовремя спохватилась, испуганно оглянулась на дверь в холл и приглушила тон, перейдя на яростный, прерывистый шёпот. — Ты думаешь, мне было легко? Ты думаешь, я этого хотела? Саша не простила меня, Игорь! Понимаешь ты своим упрямым, эгоистичным мозгом это или нет? Она не простила ни тебя, ни меня. Вообще никого из того нашего круга!

— Тебя-то за что? Ты тут при чём? — я нахмурился, чувствуя, как внутри начинает холодеть от её слов. Леся была с ней в те страшные минуты... Она, блин, мне мой чемодан и выкатила!

— Да за то, что я пыталась тебя защитить, дурак! — Леся вытерла слезу, её трясло от подступивших воспоминаний. — За то, что я тогда звонила ей и писала, чтобы выслушала тебя... Знаешь, что Саша мне на это сказала? Она посчитала моё поведение самым настоящим предательством. Она решила, что я встала на твою сторону. На сторону богатого, зажравшегося мажора Лазарева, у которого всегда всё схвачено, который может купить любое оправдание и любую ложь. Она кричала мне в трубку, захлёбываясь слёзами, что я продалась Бограду... И я... Я послала её, а она меня... Мы перестали общаться уже очень давно... Наша тройка распалась в тот злополучный вечер... Если с ней я доучилась до конца и видела её на парах и госах хотя бы... То Ксюху... Ксюха отчислилась...

— Меня эта дрянь не интересует!

Леся сделала судорожный глоток вина, переводя дыхание, её лицо шло красными пятнами от волнения. Я сидел неподвижно, словно громом поражённый, и каждое её слово падало мне на голову как булыжник. Я сидел, вцепившись пальцами в подлокотники кресла, чувствуя, как внутри всё окончательно немеет и покрывается ледяной коркой. Значит, она обрубила концы со всеми без разбора. Уничтожила всё своё прошлое, разорвала дружбу, которая длилась годами, просто для того, чтобы избавиться от малейшей, призрачной возможности снова услышать моё имя. Какая же дикая, страшная, разрушительная концентрация гордости, упрямства и смертельной обиды должна была быть в этой маленькой, хрупкой девчонке, которую я когда-то носил на руках...

— Неужели ты вообще ничего не знаешь? — я не сомневался в словах Леси, но какая-то последняя, жалкая соломинка внутри меня отказывалась ломаться. Мой голос изменился, потерял всю свою спесь, прозвучал тихо, унизительно умоляюще. — Вообще ничего, Лесь? Ну хоть какие-то слухи? Мир же тесен. Где она работает? Она осталась в Москве или уехала? Она... она замуж не вышла, ты не слышала? У неё появился кто-то? Ну хоть что-то, через третьих знакомых, через институтских девчонок до тебя доходило? Не молчи, пожалуйста.