Новый муж в деревне

Я отложила телефон. Медленно. Как что-то ядовитое. Встала. Подошла к печке, открыла дверцу, подбросила дров. Огонь вспыхнул, лизнул сухое дерево, потянулся вверх. Я смотрела на огонь и дышала. Медленно, глубоко. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

— Нет, — сказала я вслух. Тихо, но твёрдо. — Нет. Пусть говорит что хочет.

Я взяла телефон и, не читая больше ни строчки, не отвечая ни на одно сообщение, заблокировала номер мужа, просто бросила его в черный список. Экран погас, и в доме снова стало тихо.

Я села обратно за стол. Чай остыл, но я всё равно допила его. До дна.

А потом пошла спать под тяжёлое одеяло, в тишину деревенской ночи. И, засыпая, я думала о том, что завтра придёт Фёдор. Покажет, как обращаться с летним водопроводом. И, может быть, это будет первый день, когда я не буду думать о своей разбитой вдребезги жизни. Совсем.

Глава 10

Утро пришло тихое, серое, с низким небом и запахом сырой земли. Солнца сегодня не было, но было довольно тепло. Я проснулась рано — сама, без будильника, без тревоги, без привычки вскакивать и бежать на кухню, чтобы успеть приготовить омлет пробуждению Бориса. Просто открыла глаза, полежала, слушая, как за окном кричит петух, и поняла, что выспалась. Впервые за долгое время — по-настоящему выспалась.

Телефон брать в руки не стала. Пусть лежит. Пусть молчит. Я и так знала, что там — новый град сообщений, новые упрёки, новые угрозы, новые попытки пробить меня, сломать, вернуть. Но сегодня утром мне не хотелось этого читать. Сегодня утром мне хотелось просто жить.

Я умылась холодной водой из рукомойника — вода была ледяная, обжигающая, но после неё кровь быстрее бежала по жилам. Надела спортивный костюм, тёплые носки, и пошла на кухню.

Печку я растопила быстро, уже получалось гораздо лучше, чем впервые разы. Спички, береста, щепки, дрова. Огонь занялся, загудел, потянул в трубу. Я поставила на плиту чугунок с водой, насыпала овсяных хлопьев, бросила щепотку соли. Пока каша варилась, я подмела пол — широким, старым веником, которым, наверное, мела ещё бабушка. Потом протёрла стол, вымыла кружку и ложку, поправила половик у двери. Мелочи. Простые, незначительные мелочи, от которых дом становится домом.

Каша получилась густая, я добавила масла и меда. Я ела её, сидя у окна. Простое утро простой жизни. И в этом было столько тихой, глубокой радости, что я поймала себя на мысли: неужели так бывает? Неужели можно просто сидеть, есть кашу и никуда не спешить, никому не угождать, ничего не изображать?

Допив чай, я накинула куртку, надела резиновые сапоги, найденные мной в сенях, и, вышла во двор. Воздух был прохладный, влажный, свежий. Я вдохнула полной грудью и выдохнула. И в этот момент услышала за спиной со стороны забора.

— Доброе утро.

Голос был низкий, с хрипотцой — тот самый голос, от которого у меня всякий раз что-то обрывалось внутри. Я обернулась. Фёдор стоял у забора, облокотившись на него локтями, и смотрел на меня. Куртка нараспашку, рукава закатаны, руки в саже — видно, с утра уже возился с чем-то. Борода влажная, будто только что умылся. Меня до сих пор пугали размеры этого мужчины, и я ежилась от его внимания.

— Доброе, — ответила я, и голос мой прозвучал тише, чем я хотела. Этот мужчина меня пугал и привлекал одновременно.

Он оглядел меня — быстро, без наглости, но я вся подобралась.

— Ну что, — сказал он, отталкиваясь от забора. — Пойдём, покажу тебе водопровод. Раз уж ты тут жить собралась, без воды на участке тяжело, особенно летом.

И вместо того чтобы обойти и войти через калитку, просто перемахнул через забор. Я смотрела, как он идёт в конец огорода — огромный, уверенный, спокойный, и чувствовала себя странно.

— Вон, видишь трубу? Она от колонки идёт, — сказал он, подходя к забора. Я посмотрела туда, куда он показывал. Из земли торчала ржавая труба.

— Тут вентиль, — Фёдор присел на корточки, с силой повернул колесо. Что-то скрипнуло, зашипело, и из крана с негромким бульканьем потекла вода. Сначала ржавая, потом светлее, потом чистая. — Включается так. Выключаешь — в обратную сторону. Поняла? Но надо смазать, а то клинит, особенно после дождя можешь не открыть.

— Поняла, — кивнула я, хотя на самом деле смотрела не на вентиль, а на его руки. Большие, сильные, в трещинах и старых мозолях. Руки, которые всё умеют. — А чем смазывать?

Он окинул меня с головы до ног, хмыкнул и прошелся рукой по своей бороде.

— Сам смажу, попозже. На зиму воду сливать надо, — продолжил, поднимаясь. — А то трубу разорвёт. Осенью придёшь — покажу.

Он пошёл дальше, к бане, и я пошла за ним, как привязанная. Он заглянул за угол, где стоял большой старый бак — я даже не знала, что он тут есть. Бак был огромный, литров на триста, а то и больше, кирпичи, на которых он стоял, давно вросли в землю. Бак был покрытый ржавчиной.

Фёдор заглянул внутрь.

— Мусора полно, — сказал он, хмурясь. — Лет десять туда никто не лазил. Вычистить надо. Как вычистишь — позовёшь. Шланг принесу, подключим, попробуем набрать.

Он посмотрел на меня. Прямо без улыбки, но и без той хмурой тяжкости, которая была в первый раз.

— Вода нужна, — сказал он. — А то замучаешься руками с колонки носить. Особенно на стирку.

— Спасибо вам.

— Да не за что. Тяжело тебе городской тут будет. Тем более одной. Помыкаешься да уедешь.

— Некуда мне уезжать, — произнесла, встречая тяжелый взгляд серых глаз.

— Кран смажу. Бак почистишь, позовешь.

— Хорошо, — я робко кивнула, а он подошел к забору, перемахнул через него и ушёл.

Я осталась стоять посреди двора, возле старого бака, смотря ему вслед. И в груди у меня что-то затеплилось — медленно, робко, как огонё