Новый муж в деревне

Эва Фиш

Новый муж в деревне

Глава 1

Наверное, первая любовь — самая чистая, самая незапятнанная, самая эмоциональная, честная. Так, я искренне считала. Мы с Борисом познакомились, когда я еще училась на втором курсе филфака, а он уже был подающим надежды молодым юристом в модном пиджаке и с улыбкой, от которой у меня подкашивались ноги. И вот, спустя шестнадцать лет, мы всё еще вместе.

Он — успешный адвокат, а я — идеальная жена своего мужа, домохозяйка, крепкий тыл, и надежный друг. Создательница идеального быта. На часах семь часов утра, а я уже стою у плиты. Идеальная прическа, волосок к волоску, идеальный макияж, приталенное платье и накрахмаленный фартук. На плите готовится его любимый омлет.

— Доброе утро, — раздался голос мужа за спиной. Бодрый и свежий.

Я обернулась и, как всегда, улыбнулась. Автоматически растянула губы в той самой улыбке, которая, по его словам, сделала меня «самой красивой женщиной на свете». Мне всегда хотелось ему нравиться, и время этого не изменило. Борис стоял в дверях кухни. Идеальная рубашка цвета слоновой кости, свежий запах дорогого геля для душа, влажные волосы. Он выглядел так же, как и шестнадцать лет назад, только слегка раздался в плечах и приобрёл ту самую мужскую солидность, на которую так ведётся женское население его офиса.

— Привет, — ответила я, ставя перед ним тарелку. — Омлет с грибами, как ты любишь. Сейчас кофе сварю.

Он чмокнул меня в висок, сел за стол и тут же уткнулся в свой телефон. Завтрак прошёл в тишине, нарушаемой лишь звоном вилки о фарфор и редкими фразами. Он даже не спросил, как я спала, как у меня дела. Он никогда не спрашивал. Зачем? Он и так знал, что все хорошо. Ведь если я не жалуюсь, значит, всё хорошо. Это правило транслировалось на всю нашу жизнь и работало безотказно. В самом начале нашей совместной жизни меня это обижало, а потом я привыкла. Человека не переделаешь, и надо любить его таким, какой он есть.

Борис допил свой кофе, поднялся и положил на стол банковскую карту.

— Маш, я сегодня задержусь на работе. Дело сложное попалось, надо поднять старые дела. Закажи себе что-нибудь из ресторана, хорошо? И не жди меня, ложись спать.

— Хорошо, — я улыбнулась, подставляя щеку для короткого поцелуя.

Он ушёл. Хлопнула входная дверь, и я выдохнула. Я вымыла посуду, протёрла столешницу до зеркального блеска и пошла в спальню, чтобы перестелить постель. Я делала это каждое утро, как в больнице — натягивая простыню так туго, чтобы не было ни единой складочки. Мой маленький ритуал контроля над хаосом.

После спальни пошла в коридор, надо бы вымыть обувную полку и всю обувь. Чистота и порядок должны быть везде, а придверная зона в квартире – это лицо хозяев.

И тут я увидела его телефон. Он лежал на тумбе. Борис никогда не забывал телефон. Он носил его с собой в туалет, в душ, даже когда мы ложились в постель, он клал его экраном вниз на тумбочку. Дурацкая привычка современного человека. А тут — забыл. Спешил, наверное.

Я не хотела брать и уж тем более смотреть или копаться в нем. Я даже сделала шаг назад.

Не бери, Маша. Ты не такая. Ты выше этого, — уговаривала я себя. — Ты доверяешь ему. Доверие — это самое важное в браке.

Я приподняла трубку, протерла поверхность тумбы и вернула на место, но тут экран засветился, привлекая мое внимание. И первое, что я увидела — всплывающее уведомление из мессенджера. От контакта, сохранённого как «А.М.»:

«Ты где, милый? Я жду. Безумно соскучилась, Боренька».

Я перечитала это сообщение раз. Два. Десять. Сто. Буквы не складывались в смысл. Они плясали перед глазами, как чёрные мухи.

Меня обдавало то жаром, то холодом.

Боренька. Она называла его Боренькой. Так, его называла только я. Все шестнадцать лет я называла его Боренькой, когда мы занимались любовью. Когда он болел. Когда я хотела его разжалобить. И теперь это имя, такое родное, такое интимное, принадлежало ещё и какой-то женщине.

Телефон выдал еще один звук входящего сообщения, и на экране появилось новое уведомление. Фото женских ног в откровенных, вульгарных, черных чулках.

Я стояла посреди коридора, сжимая его телефон в руке, и чувствовала, как внутренности скручивает ледяным узлом. Мне захотелось блевать, словно я съела, что-то гнилое. Я сделала глубокий вдох, но воздух не шёл в лёгкие — он застревал где-то в горле, превращаясь в острые ранящие льдинки.

И я физически ощущала, как мой идеально выстроенный мир медленно покрывается трещинами…

Глава 2

Телефон выскользнул из онемевших пальцев и глухо стукнулся о коврик у двери. Я смотрела на него, как на ядовитую змею, которая только что ужалила меня в самое сердце. Экран погас, но буквы «А.М.» и эти отвратительные, вульгарные ноги в чулках всё ещё стояли у меня перед глазами, выжженные на сетчатке.

Я плакала. Я кричала. Я просто села прямо на пол в коридоре, прямо на начищенный до блеска паркет, и обхватила колени руками. В груди было пусто и холодно, словно там отключили все источники света и тепла. Я смотрела на свою руку, на обручальное кольцо, которое Борис надел мне на палец в ЗАГСе. Мне всегда казалось, что оно стало неотъемлемой частью меня, сейчас же оно вдруг начало мне давить и пережимать палец, ощущаясь чем-то мерзким и чужеродным.

— Нет, это какая-то ошибка, — прошептала в пустоту. Голос звучал чужо, хрипло. — Просто дурацкая шутка. Или клиентка. Они все в него влюбляются. Это нормально. Это не его вина.

Я попыталась встать, но ноги не слушались. Меня шатало. Я взяла телефон снова. Руки дрожали, и я боялась выронить его во второй раз. Я смотрела на чёрный экран, как на детонатор. Там, внутри, лежала правда. Я могла нажать на кнопку, ввести его пин-код — я знала его, это была дата нашей свадьбы, — и увидеть всё. Все их сообщения. Но я не могла. Не потому, что боялась увидеть, что он на самом деле мне изменил. Я боялась увидеть себя в этих сообщениях. Увидеть, какой жалкой, обманутой и жалкой я выглядела все эти годы, и сама об этом не знала.

Я положила телефон на тумбу. Аккуратно, ровно, так как он лежал раньше. Словно ничего не произошло.

Встала, пошла на кухню и механически перемыла уже чистую посуду. Вода была горячей, почти обжигающей, но я не чувствовала боли. Я смотрела на своё отражение в окне. Идеальная причёска, идеальный макияж, идеальный образ хорошей жены.

— Ты дура, — сказала я своему отражению. — Ты просто дура.

Весь день я провела как зомби. Я перестирала бельё, шторы, покрывала. Я надраила ванную так, что у меня заныли плечи. Я перечистила ложки в ящике. Я пыталась заполнить тишину делами, потому что, если я останавливалась, в голове начинал звучать призрачный голос этой женщины. «Безумно соскучилась, Боренька».

В три часа дня я не выдержала. Я села за кухонный стол, взяла в руки свой телефон и открыла наш с Борисом чат. Я пролистала его вверх.

«Маш, я сегодня задержусь». «Маш, на ужин не жди». «Маш, купи, что хочешь, я переведу».

А потом я посмотрела на даты. Месяц назад. Два. Шесть. Год. В его сообщениях не было ни одного «скучаю», ни одного «люблю», ни одного «как ты?». Только инструкции. Только распоряжения. Только слова, которые превращали меня из жены в управляющую его бытом.

Господи, как же я не замечала этого раньше? Как я могла принимать сухие, короткие фразы за проявление заботы? Я искала в них любовь, додумывала, дорисовывала, оправдывала. «Он мужчина, он занят». «Он так выражает свою любовь». «Он устаёт, он не хочет меня нагружать». А он просто… просто отвык считать меня живой, любимой, своей женщиной.

Я вытерла слёзы, которые всё-таки потекли по щекам. Они оставляли на коже солёные дорожки, и макияж окончательно превратился в грязную маску. Я не пошла его смывать. Мне было всё равно. Идеальный образ, как и моя идеальная жизнь, дал трещину.

К вечеру я представила его лицо, когда он вернётся, возьмёт телефон и увидит, что я его не трогала. Он будет спокоен. Он ничего не заподозрит. И мне захотелось кричать от этой мысли. Он просто считает меня удобной, предсказуемой и глупой. Я поймала себя на том, что уже час смотрю в стену. Передо мной проносились картины. Я могла бы накричать на него. Разбить тарелку об стену. Собрать чемодан и уйти. Я могла бы отправить той женщине ответное сообщение с его телефона, все разузнать. Я придумывала сотни способов отомстить. Сотни способов разрушить его идеальный мир, как он разрушил мой.

Но внутри меня сидела другая, более тихая, более трусливая Маша. Та, которая боялась остаться одна. Та, которая не помнила себя без него. Которая привыкла, что её жизнь — это его график, его друзья, его ужины, его планы. Куда я пойду? К кому? У меня нет подруг — они отпали, потому что я всё время была занята домом. У меня нет работы — я бросила аспирантуру, когда он попросил. У меня есть нет ничего, даже квартира, не моя, ее купил он, машина, которую он подарил, и меня словно яд затапливало чувство собственной никчёмности, которое теперь разрослось до небес.

В девять вечера я накрасилась заново. Надела его любимое шёлковое платье. Приготовила ужин, который он любил. Поставила на стол свечи. Я сама не знала, зачем я это делаю. Наверное, я хотела проверить. Посмотреть ему в глаза и понять, есть ли там хоть капля чувств. Или он будет смотреть на меня с прежней снисходительной улыбкой, целовать в щёчку и называть «самой лучшей женой», даже не подозревая, что его секрет уже не секрет.

Я сидела за столом, глядя на остывающий ужин, и слушала, как тикают часы. За окном уже стемнело, город зажигал свои огни, а я всё ждала.

Я чувствовала себя марионеткой, у которой перерезали нитки. Я всё ещё сидела, всё ещё улыбалась, всё ещё дышала, но внутри меня больше не было той Маши, которая верила в «самую чистую» любовь. На её месте сидела злая, испуганная, растерянная женщина, которая держала в руках два билета в неизвестность: один — на прощение, другой — на разрыв.

И я понятия не имела, какой выбрать.

Глава 3

Он вошёл без двадцати одиннадцать. Я услышала, как щёлкнул замок, как он привычно бросил ключи на тумбу. Сердце заколотилось где-то в горле, но я заставила себя сидеть прямо, сложив руки на коленях, и улыбнуться той самой привычной улыбкой.

— Маш? Ты ещё не спишь? — его голос прозвучал удивлённо, даже с лёгкой досадой, будто я нарушала негласный сценарий.

Он зашёл в гостиную и остановился, увидев накрытый стол, свечи, моё шёлковое платье. На его лице мелькнуло что-то похожее на растерянность. Но только на секунду.

— Я же просил тебя не ждать, — сказал он, ослабляя галстук. — У меня был тяжёлый день. Я устал.

— Я знаю, — ответила я, и голос мой прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Просто я соскучилась. Давно мы не ужинали вместе при свечах. Садись, я разогрею.

Он вздохнул — этот вздох я слышала тысячу раз, когда он был недоволен моими «эмоциональными выходками» — и всё же сел за стол, бросив пиджак на спинку соседнего стула. Я поставила перед ним тарелку с тёплым мясом, которое уже дважды разогревала, и села напротив.

— Я принесу тебе травяного чая? — спросила я.

— Давай, — кивнул он, берясь за вилку.

Я налила ему чай, себе тоже. Я почти не прикасалась к еде, но он ел с обычным аппетитом. Смотрел в тарелку, пережёвывал, изредка поглядывая на телефон, который теперь лежал рядом с его приборами.

Он даже не проверил его. Не догадывался, что я заглянула в его тайну.

Я смотрела на его руки. На обручальное кольцо, которое он всегда носил не снимая. И мне вдруг стало невыносимо душно.

— Борь, — сказала я тихо.

Он поднял глаза. В них была усталость и лёгкое раздражение, будто я отвлекала его от важной мысли.

— Что, Маш?

— У нас всё хорошо? — спросила, и мне самой показалось, что я спрашиваю у него, как у врача, смертельный ли у меня диагноз.

Он отложил вилку, откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с таким выражением, будто я задала наиглупейший вопрос в мире.

— А что случилось? — спросил он. — Ты выглядишь странно. Что-то с мамой?

— Нет, с мамой всё хорошо, — ответила, чувствуя, как внутри закипает злость. Почему он всегда переводит разговор на кого-то ещё? Почему я сама не могу быть причиной его беспокойства?

— Тогда что? — он взял чашку и сделал глоток, всем своим видом показывая, что ждёт, когда я, наконец, перейду к сути, чтобы он мог успокоить меня парой фраз и пойти, наконец, спать.

Я сглотнула. Слова застревали в горле, как сухие комья ваты.

— Ты оставил свой телефон сегодня, — выдавила я. — Туда приходили сообщения.

Он замер. Чашка застыла в воздухе на полпути ко рту. На его лице промелькнула тень — быстрая, почти неуловимая, но я её заметила. Испуг. Страх. А потом — маска спокойствия снова встала на место.

— И что? — в его голосе появились стальные нотки. — Ты лазила в моём телефоне?

— Нет! — выпалила я, и это была чистая правда. — Я даже не разблокировала его. Но уведомления… они всплыли сами. Я не специально.

Он молчал. Смотрел на меня тяжёлым, колючим взглядом. Я видела, как он лихорадочно соображает: что именно я могла увидеть, сколько, что знаю, что могу сделать.

— Мне нечего скрывать, — бросил он наконец, но голос дрогнул.

Я тихо и нервно рассмеялась. Сама не ожидала от себя этого. Горький, сухой смех вырвался наружу, обжигая мне горло.

— Нечего скрывать? — переспросила я. — Боренька — она назвала тебя так, как называю только я. И прислала фотографию своих ног в вызывающих черных чулках. Ты хочешь сказать, что это сотрудница? Клиентка? Или я должна поверить, что это просто так, случайно кто-то ошибся номером?

Он шумно выдохнул, и одним глотком опустошил чашку. Он пил так, будто ему нужно было набраться храбрости. Или просто оттянуть момент.

— Хорошо, — сказал он, поднимая на меня глаза. В них больше не было растерянности. Только холодная, расчётливая решимость. — Ты хочешь правды? Ты хочешь знать, почему я ищу что-то на стороне?

Я замерла. Холод прошелся по позвоночнику. Я ждала извинений. Ждала слёз, оправданий, мольбы о прощении. И я никак не ждала обвинений.

— И почему же? — спросила я шёпотом.

Он сложил руки на груди и посмотрел на меня сверху вниз, как на провинившуюся подчинённую на планерке.

— Потому что, Маша, с тобой невозможно свободно дышать, — сказал он жёстко. — Ты как… как музейный экспонат. Идеальная, правильная, накрахмаленная. Ни волоска из прически не выбивается, ни пятнышка на фартуке после готовки не остается. Всё по расписанию, всё по правилам. Ты готовишь омлет, не задаёшь вопросов. Ты не злишься. Ты не хочешь. Ты удобная во всем, Маша. Ты — моя идеальная вещь. Но вещь не может быть живой. А я жизни хочу. Эмоций хочу. Драйва.

У меня перехватило дыхание. Я открыла рот, чтобы ответить, но он не дал.

— Я устал, — он продолжил. — Я прихожу домой и вижу одну и ту же картинку. Ты в одинаковых платьях. Ты с одинаковой улыбкой. Ты всегда соглашаешься. Всегда говоришь «хорошо». За шестнадцать лет, Маша, я не помню, чтобы ты сказала мне «нет» или «ты неправ». Ты даже не спорила со мной. Ни разу. Ты превратила нашу жизнь в идеальную, стерильную операционную, где нет места никаким эмоциям. Я устал спать с манекеном.

Он замолчал, взял бокал, отпил, и мне показалось, что я вижу в его глазах сожаление о том, что он вынужден это говорить.

— А она… — он чуть запнулся, но быстро взял себя в руки. — Она живая. Она может разбить тарелку, закатить скандал, а потом броситься мне на шею. Она может быть разной. Она не пытается быть совершенной. Она просто такая, какая есть. И это притягивает, Маша. Ты меня поняла?

Я сидела и чувствовала, как каждая его фраза вбивает в меня гвоздь. Один. Второй. Третий. Всё, что я делала ради него, всё, чем я жертвовала — учёба, друзья, карьера, собственное «я» — оказалось бесполезным. Я посмотрела на его лицо — красивое, уверенное, любимое мной лицо, — и впервые за шестнадцать лет я почувствовала ледяную пустоту. Острую, ранящую и убивающую во мне все.

— Ты хочешь сказать, — произнесла я медленно, боясь, что голос сорвётся, — что я виновата? Что это я довела тебя до измены тем, что была слишком хорошей женой?

— Я не говорю, что ты виновата, — кривясь бросил он, но в голосе не было ни капли раскаяния. — Я говорю, что это случилось. И я объясняю тебе почему. Чтобы ты поняла. Ты же любишь всё понимать, раскладывать по полочкам, разбирать на молекулы?

Я встала из-за стола. Медленно. Очень медленно. Свечи уже почти догорели, воск стекал в подсвечники липкими прозрачными слезами. Я взяла свою тарелку, подошла к раковине, и, не поворачиваясь к нему, спросила:

— Ты её любишь?

За моей спиной наступила гробовая тишина. Я слышала, как он тяжело вздыхает. И почему-то боялась обернуться.

— Я… — начал он, и в этом «я» было так много неуверенности, что мне стало тошно. — Маша, я не хочу разводиться. Ты — моя семья. Ты — мой дом. Я не собираюсь уходить.

— Ты не ответил, — сказала я тихо.

— Все произошедшее ничего не меняет, — жёстко ответил он.

И тут я повернулась. Посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты знаешь, — сказала я, и голос мой звучал ровно и тихо, как никогда раньше, — что самое смешное во всей этой истории? Ты обвиняешь меня в том, что я слишком скучная, слишком идеальная. Но я стала такой не потому, что я такая от природы. Я стала такой ради тебя. Чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты был сытым, довольным, чтобы у тебя были чистые рубашки и горячий ужин. Чтобы ты мог строить карьеру, пока я «прикрываю тыл». Ты сам меня об этом просил, ты сам сделал меня такой. А теперь ты меня за это… предаёшь. И не забудь ответить своей А.М., что у тебя всё отлично. Скажи ей, что твоя идеальная жена только что поняла, что её муж — трус.

Он встал, его лицо покраснело, глаза сверкнули злостью. Он был готов кричать, готов обвинять меня снова. Но я не дала ему.

— Я ложусь спать, — сказала я. — А ты делай что хочешь. Мне всё равно. Только не проси меня больше быть твоей идеальной женой. Потому что этой женщины больше нет. С этого момента нет.

Я повернулась и пошла в спальню. Закрыла за собой дверь, прислонилась к ней лбом и зажмурилась. Я слышала, как на кухне грохнула тарелка — он швырнул её в раковину. Я слышала его тяжёлые шаги, его ругательства.

Я слышала, как хлопнула входная дверь и квартира погрузилась в тишину.

И только тогда, я, наконец, дала себе волю. Я сползла по двери на пол, закрыла лицо руками и зарыдала так громко и отчаянно, как не плакала никогда в жизни — даже в день смерти моей бабушки. Потому что тогда я оплакивала другого человека. А сейчас я оплакивала себя — ту самую Машу, которая верила в первую, чистую любовь. И которая умерла сегодня, отравленная словами человека, которому отдала всю себя.

Глава 4

Я не поняла, как прошла неделя, все было словно в тумане, Борис приходил домой, переодевался и уходил, а я оставалась одна. «Лучше не будет» — шептал внутренний голос. – «Не сможешь принять и простить».

— Не смогу, — произнесла вслух, замешивая тесто на пирог. – Ну и что делать не знаю.

Тесто под моими пальцами было мягким и податливым, как воск. Я месила его с остервенением, вкладывая всю свою боль, всю свою злость, всю свою никчёмность. Каждое движение — это был удар по Борису, по той женщине, по моим шестнадцати годам брака, которые я собственноручно превратила в идеальный, но пустой фарфор.

«Не смогу», — снова сказала вслух, и это слово повисло в воздухе, как приговор.

Я не могла. Простить — не могла. Принять — не могла. Жить дальше так, как будто ничего не произошло, — тоже не могла. Но и уйти… Уйти было страшно и некуда.

Мне нужен был чей-то совет. И я знала лишь одного человека, который мог мне его дать.

Я отряхнула руки от муки, взяла телефон и набрала номер. Гудки шли долго, и я уже почти решила сбросить, как вдруг на том конце раздался звонкий, немного хрипловатый голос:

— Машка? Ты чего звонишь в такую рань? У меня, между прочим, выходной. Я сплю до обеда.

Наташка. Моя двоюродная сестра. Единственный человек, с которым я поддерживала хоть какую-то связь. Она жила в деревне. И была моей полной противоположностью: громкая, весёлая, порой нелепая, с вечно растрепанными волосами и смехом, от которого, казалось, дрожали стены. Мы виделись редко — я всё время была занята «своим браком», — но периодически созванивались. Иногда. Всё реже.

— Привет, Наташ, — начала я, и голос мой предательски дрогнул. — Наташ, я… Мне нужно с тобой поговорить.

На том конце провода повисла пауза. Я слышала, как она села на кровати — скрипнула пружина.

— Что случилось? — голос её сразу стал серьёзным. — Мамка? Тётя Люда?

— Нет, — я мотнула головой, хотя она не могла меня видеть. — Нет. Со мной. С Борисом. Наташ, я…

Я замолчала, пытаясь взять себя в руки. Слова застревали в горле. Я не знала, с чего начать. Как сказать это вслух? Как признаться, что мой идеальный брак, моя идеальная жизнь, моя идеальная я — всё это было ложью?

— Маша, ты меня пугаешь, — сказала Наташка. — Говори. Я никуда не тороплюсь.

И я рассказала. Всё. Про телефон. Про сообщение. Про фото ног в чёрных чулках. Про «Бореньку». Про то, как я не спала всю ночь, как смотрела в потолок и не могла дышать. Про то, что он сказал мне тогда за ужином. Про то, что я — идеальная вещь. Про то, что она — живая. Про то, что он не уйдёт, но и не прекратит.

Я говорила и говорила, и слёзы текли по моим щекам, капали на телефон, на стол, на муку. Я вытирала их тыльной стороной ладони, размазывая по лицу, и не могла остановиться. Из меня лилось, как на исповеди.

— И знаешь, что самое ужасное? — закончила я, всхлипывая. — Я даже не знаю, куда мне идти. У меня нет работы. Нет подруг. Нет денег, кроме той карты, которую он мне оставляет. Квартира — его. Машина — его. Вся моя жизнь — его. Я никто, Наташ. Я пустое место.

Наташка молчала. Я слышала только её дыхание — тяжёлое, прерывистое. А потом она заговорила. И голос её был твёрдым как камень.

— Так, — сказала она. — Слушай меня внимательно. Во-первых, ты не пустое место. Ты человек, который просто слишком долго жил для кого-то другого. Во-вторых, то, что он сделал, — это не твоя вина. Это его выбор. Его трусость. Его подлость. Запомни это.

Я всхлипнула в трубку.

— А в-третьих, — продолжила Наташка, — бери чемодан, собирай вещи и приезжай ко мне Сегодня. Прямо сейчас.

Я замерла. Слёзы высохли на щеках, оставив солёные дорожки.

— Куда? — переспросила я, не веря своим ушам. — В деревню?

— Да. Люкс и бутики я тебе не могу обещать, как и ту жизнь, к которой ты привыкла. Но с чего-то же нужно начинать. Есть бабушкин дом. Он стоит пустой, я его иногда навещаю, но там никто не живёт. Печку топить умеешь? Нет? Научу. Огород есть. Коза у соседки, молоко можно брать. Приезжай. Поживёшь. Отдохнёшь. Подумаешь. А там — видно будет. Захочешь остаться – хорошо, нет – я не обижусь. Но голову перезагрузить тебе надо.

— Наташ, я… — я запнулась. — Я даже не знаю, как доехать. Я никогда…

— Я тебе сейчас скину адрес и объясню, как добраться. От вокзала автобус ходит. Два часа — и ты на месте. Я тебя встречу. Всё, Машка. Хватит реветь. Собирайся.

Я стояла посреди кухни, держа телефон в руке. Тесто, забытое, лежало на столе, покрываясь сухой корочкой. За окном занимался рассвет. Город просыпался. А я — я вдруг почувствовала, как что-то внутри меня, что-то тяжёлое и тёмное, что давило на грудь все эти дни, начало отпускать, разжимать свои щупальца.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Я приеду.

Наташка хмыкнула.

— Вот и умница. И знаешь, что? — в её голосе появилась знакомая, озорная нотка. — Ты там это… платье шёлковое и фартук накрахмаленный не забудь. Пригодятся. Будем в них грядки полоть, — и она звонко рассмеялась, и я вслед за ней. Первый раз за эту неделю.

— Ладно, — сказала я. — До встречи. Я напишу, как куплю билет на автобус.

Сбросила вызов, прошла в спальню и посмотрела на своё отражение. Растрёпанная, заплаканная, с мукой на щеках. Идеальная жена. Идеальная вещь.

— Больше нет, — прошептала я.

Открыла шкаф и начала собирать чемодан.

Глава 5

Я не стала дожидаться Бориса. Написала ему сообщение — сухое, короткое: «Уехала к Наташе. В деревню. Не ищи. Мне нужно время подумать». И, не дожидаясь ответа, выключила телефон. Я знала, что он позвонит. Что будет злиться. Что скажет, что я устраиваю драму. Но мне было всё равно. Впервые в жизни — всё равно.

Чемодан собрался быстро. Я примерно представляла, как обстояла жизнь в деревне и что там мои шелковые платья или белоснежные брючные костюмы будут смотреться максимально нелепо. Поэтому вещей набралось немного: пара джинсов, тёплый свитер, футболки, нижнее белье, старая бабушкина шаль, которую я хранила в дальнем ящике, фотоальбом родителей, документы. Я бросила в сумку тёплые носки, кроссовки, куртку. Шёлковые платья остались висеть в шкафу — символ того, что той старой версии меня больше нет.