Дневник Василисы

Глава 8.

Воздух в каменном особняке был густым и сладким, как будто его не проветривали годами, а только подпитывали ароматическими палочками – сандалом, пачулями и чем-то ещё, от чего у Киры слегка першило в горле. «Как можно так провонять весь огромный дом?» – носилось в ее голове. Она чувствовала себя нелепо, словно школьница, пойманная на хулиганстве. Когда она прошла в небольшую комнату, где принимала Маргарита Саввишна, стало еще неуютней. Её строгий деловой костюм, отглаженная блузка и лаконичные часы на запястье были чужеродным артефактом в этом царстве бархатных драпировок, хрустальных шаров и картин с ангелами, горящими свечами и дымящимися палочками благовоний.

«Я сошла с ума, раз согласилась на это», – мысленно повторяла она, механически поправляя складку на брюках.

Ленка, сияющая и уверенная, как будто привела подругу на самый модный спа-ритуал, щебетала что-то о реинкарнациях и кармических узлах. Кира не слушала. Она вспоминала последние дни и странный сон, свою руку с мелкие порезы, светящиеся в его глазах синим сиянием поверх заживающей ранки. И противный вкус во рту, и запах, противный, кислый, чужеродный, от людей. Всё это было страшным сном из чужой реальности, она не имела к этому отношения. Но это же происходило наяву. Кира еще раз сильно себя ущипнула, чтобы осознать, что она все же не спит, а стоит в этой затемненной комнате.

Из-за занавески появилась таролог. Она тихо представилась: «Я – Маргарита Саввишна».

Это была женщина лет пятидесяти, с пронзительным, оценивающим взглядом, который контрастировал с мягкими чертами лица и плавными движениями. Она улыбнулась, но глаза остались серьёзными, изучающими. Тёмные волосы были уложены в аккуратную причёску, а на шее блестело необычное ожерелье с загадочными символами.

Кира не могла избавиться от нереальности происходящего, больше похоже было на какой-то театрализованный квест.

Маргарита Саввишна шла в длинном чёрном платье, которое свободно струилось по её фигуре. Её движения были спокойными, но в них чувствовалась скрытая энергия. Складки платья перекатывались, будто пряча в себе тайны. Она словно не замечала пристального взгляда Киры.

В облике таролога была мистическая аура, которая придавала встрече особую атмосферу. Всё в ней – от причёски до ожерелья и платья – выглядело театрально и загадочно. Это напоминало представление, где каждый элемент имел своё значение. Возможно, это был ритуал или церемония, где Маргарита играла роль проводника в мир неизведанного.

Но Кира чувствовала во всём этом ложь, всё веяло какой-то показухой, театральщиной, будто она участвует в представлении под названием «Битва экстрасенсов».

В целом, образ Маргарита Саввишны вызывал чувство нереальности происходящего, как будто все оказались в центре какого-то спектакля жизни , где каждый шаг и каждое действие имеют глубокий смысл и значение, который явно контрастировал с реальностью.

– Кира, – произнесла она , ее голос был тихим, но на удивление четким, заглушая тихую фоновую музыку с поющими чашами.

– Проходи, садись, – указывая на стул гостье возле небольшого столика, покрытого черной бархатной скатертью, сказала Маргарита, – а ты, милая Леночка, подожди, пожалуйста, в гостевой.

Когда дверь в маленькую комнату, служившую кабинетом, закрылась, тишина стала осязаемой. На столе, покрытом скатертью с вышитыми золотыми знаками Зодиака, уже лежала колода карт.

– Зачем ты пришла? – спросила Маргарита Саввишна , не глядя на карты, а глядя прямо в глаза Кире.

– Чтобы угодить подруге, – честно ответила Кира, чувствуя прилив своего привычного скепсиса. – И… чтобы найти рациональное объяснение некоторым странным ощущениям. Снам.

– Рациональное объяснение, – повторила Маргарита Саввишна , и уголок ее губ дрогнул. – Это твой щит. Его стало тяжело держать, правда?

Кира не ответила. Маргарита взяла ее руку, перевернула ладонью вверх. Ее пальцы, теплые и сухие, коснулись того самого места у кутикулы, где была почти зажившая царапина от пожелтевшей бумаги дневника.

– Точка входа, – прошептала таролог. – Старая, очень старая энергия. Не твоя. Но она ключ к твоей.

Она отпустила руку и начала раскладывать карты. Говорила она не как гадалка на вокзале, а скорее как диагност, называющий симптомы. «Ты чувствуешь запахи, которых нет в комнате. Видишь во сне места, где никогда не была. Вкус еды и напитков меняется, будто рецепторы сбились с настройки. Ты нашла ключ… книгу, дневник, что-то бумажное, связанное с ребенком».

Каждое слово било точно в цель. Кира сидела, окаменев. Её логика, её мир догм и KPI трещали по швам под спокойным напором этого голоса.

– Это не проклятие, Кира, – сказала , Маргарита Саввишна указывая на карту «Звезда», лежащую рядом с «Умеренностью». – Это пробуждение. Очень сильного родового дара. Он дремал в вашей крови поколениями. И сейчас, в тебе, он активировался. Тот дневник… он был триггером. Каплей, переполнившей чашу. В нем была сильная эмоция – тоска, страх, надежда – которая резонировала с твоим спящим потенциалом.

– Какой дар? – выдавила из себя Кира. – Я умею считать проценты по кредиту и вести переговоры. Я не вижу будущее и не общаюсь с духами.

– Всему свое время, – отмахнулась таролог. Её взгляд стал жестче. – Сейчас важно другое. Дар пробудился, но он не закреплен. Идет окно, период выбора. Ты должна его либо принять – осознанно, взять на себя ответственность, научиться с ним жить и понимать его. Либо… от него можно отказаться. Отдать.

– Отдать? Кому?

В комнате повисла пауза. Маргарита Саввишна сложила карты в аккуратную стопку.

– Тому, кто сможет его принять и использовать. Кто знает, как с ним обращаться. Некоторые дары слишком ценны, чтобы пропадать. Это – ресурс. Порой тот, кому они достаются по праву крови, не хочет или не может нести это бремя. А кто-то другой, более… подготовленный, мог бы им послужить.

И тут Кира её поняла. Поняла тот алчный блеск в глубине изучающих глаз. Таролог говорила не абстрактно. Она говорила о себе.

– То есть вы предлагаете… забрать его у меня? – голос Киры звучал ровно, но внутри всё замерло.

– Я предлагаю тебе выбор, – поправила ее Маргарита , но в её интонации прозвучала ложь. – Принять – это путь сложный, полный неопределенности. Он перевернет твою жизнь, твою карьеру, твое восприятие мира. Ты готова к этому? Или хочешь остаться в своем понятном мире цифр, а этот… побочный эффект – устранить?

Сеанс закончился. Кира вышла в гостевую, где Ленка уже листала глянцевый журнал по астрологии. Лицо Киры было маской. В ушах стоял звон.

– Ну что? Правда же, круто? – набросилась на неё Ленка, выходя на улицу. Вечерний воздух после сладкой духоты салона казался лекарством. – Говори, что она сказала! Давай, принимай дар! Это же так романтично! Настоящая ведьма в нашей тусовке!

Кира молча шла к машине. Слова таролога путались с восторженным щебетом подруги. «Родовой дар… окно выбора… отдать… перевернет жизнь…».

– Ничего особенного, – сквозь зубы произнесла она, садясь за руль. – Эзотерический бред. Поехали. Ты в следующий раз поменьше языком тряси. Зачем про дневник рассказала?

Но по дороге домой она снова почувствовала тот странный привкус – диких трав с примесью полыни, пахло чем-то очень родным и знакомым. Но как такие запахи могли быть для неё своими, для неё, жительницы мегаполиса, которая ощущала себя за МКАДом пришельцем? И страшная мысль поразила Киру еще больше: она поняла, что не верит сама себе.

Дома, в стерильной тишине своей современной квартиры, паника накатила еще больше. Мир, который она выстроила по линейке, рухнул. И на его руинах маячили только два призрачных пути: в неизвестность тьмы «Дара» или в лапы той женщины, которая смотрела на неё как на ценный артефакт.

Она достала телефон. Палец замер над экраном. Родители. Посольство Франции. Париж. Они всегда были якорем рациональности, образцом дипломатичного, взвешенного подхода к жизни. Они-то точно помогут все объяснить, вернуть на землю.

Сигналы гудков прозвучали как спасательный круг.

Париж ответил на пятом гудке. Голос отца, всегда такой ровный, дипломатично-безучастный, прозвучал как глоток ледяной минеральной воды. Ожидаемого облегчения он не принёс.

– Алло? Кира? У нас как раз совещание заканчивается. Всё в порядке?

—Всё нормально, пап. Просто… устала. Хочу на пару дней к вам приехать. Вы не против?– она не решилась обрушить свои страхи на близких, может, когда-нибудь потом.

На том конце провода секундная пауза. Не удивление, а скорее типичная для отца оценка обстоятельств.

—Конечно, не против. Ты же знаешь, мы всегда рады. Мама будет в восторге. Когда думаешь?

—В ближайшие дни. Пап, ты… сможешь встретить? В аэропорту?

—Если получится согласовать с графиком машины, обязательно. Пришли рейс. У тебя что-то случилось, дочка?

Последняя фраза была произнесена с той же формальной заботой, с которой он спрашивал о здоровье коллег. Ни тепла, ни тревоги. Только протокол.

– Нет, ничего. Просто вырваться надо. Работа.

– Понимаю. Ждём. Передаю трубку маме?

– Не надо, она, наверное, занята. Пока, пап.

– Пока. Береги себя.

Связь прервалась. Кира опустила телефон. Она не сказала ничего из того, что вынашивала все эти дни и ночи. Ни про дневник, ни про сны, ни про тёмный кабинет таролога. Сухой, как отчет по балансу, разговор словно окутал её ватной стеной. Они не смогут помочь. Они даже не поймут. Но поехать нужно. Хотя бы чтобы физически убежать от этого города, от странного разговора с Маргаритой Саввишной, от «предложения свободы», навязчивых взглядов и даже от восторженной Ленки.

Положив трубку, Кира точно знала, что надо действовать. Она всё расспросит, когда будет смотреть в глаза матери и держать за руку отца.

Глава 9.

На следующее утро она машинально поставила чайник, чтобы заварить свой любимый «Датта» с лавандой и бергамотом. Но когда раскрыла жестяную банку, её ударил в нос слишком яркий, почти химический запах. Он показался ей неестественным, навязчивым, как духи незнакомки в переполненном лифте. Рука сама отложила банку в сторону. Киру вдруг с пронзительной ясностью осенило: а что, если все эти недели она не заваривала чай, а готовила какой-то противный ритуальный отвар, даже не подозревая об этом? Она вылила кипяток в раковину и налила себе простой воды. У воды появился вкусный, чуть сладковатый нотки, она пахла росой или так ей казалось. Главное, это было безопасно.

В офисе она чувствовала себя автоматом. Цифры в отчетах не вызывали привычного азарта, а звонки клиентов – адреналина. Её мир догм и показателей поблёк, стал картонной декорацией. Перед обедом она постучала в кабинет начальника, Виктора Сергеевича.

– Войдите. А, Кира Викторовна . Как раз к вам вопрос по отчету по «Северному».

– Отчет готов, Виктор Сергеевич. Я его сегодня отправлю. У меня просьба… личного характера. Хочу отгулять накопившиеся выходные за сверхурочные. Плюс пару дней. На этой неделе.

Виктор Сергеевич снял очки и внимательно посмотрел на неё.Он был строгим, но справедливым руководителем и ценил Киру за её собранность и успешные сделки.

– Всё в порядке? Выглядите вы… не в своей тарелке.

– Просто выдохлась. Нужно перезагрузиться. Понимаю, что неудобно…

– Неудобно, но решаемо, – он махнул рукой. – Вы столько раз выручали проект в авралы, что грех вам отказать. Берите неделю. С понедельника? Но, Кира Викторовна, передайте все текущие задачи Светлане Сергеевне и Максиму. Полностью. Чтобы вас не дергали. Отдых должен быть отдыхом.

Неделя.Целых семь дней. Она кивнула, поблагодарила и вышла, чувствуя себя одновременно благодарной и обманщицей. Она не ехала отдыхать. Она бежала.

Вечером, сидя за ноутбуком в непривычной для себя тишине (музыка раздражала, как и тиканье часов), она купила электронный билет. Париж. Завтрашний вечер. Одно место. Багаж – только ручная кладь. Минимализм давал иллюзию контроля.

..Поездка в Париж перестала быть побегом. Она стала необходимостью. Единственной нитью. Купив билет, Кира легла в постель, надеясь на забытье, но её сознание, перегруженное впечатлениями, свалилось не в сон, а в иную реальность.

В ушах звенела тишина, а перед глазами стояли то карты с салона, то строчки из детского дневника, то лицо отца по видеосвязи. Когда она наконец провалилась в забытье, это не был сон в привычном смысле.

Это было погружение.

"Она стояла в огромном, безликом зале аэропорта. Стекло, бетон, холодный свет. Вокруг были люди. Много людей. Женщины в помятых платьях, держащие за руки молчаливых детей. Мужчины в новенькой военной форме и мотоциклист в устаревшем мотоциклетном шлеме. Калеки на импровизированных носилках. Бомжи, обмотанные тряпьём. Все они сидели на скудных пожитках или медленно бродили по периметру, но не было в этом движения цели – лишь механическое смещение в пространстве. Они были из разных эпох и стран. Тут были и люди с плоскими как блюдца лицами, и негры, и европейцы, разных возрастов, цвета глаз. Но поражало больше – абсолютная, гробовая тишина. Ни гула голосов, ни плача детей, ни скрежета колёс чемоданов, ни даже привычного гулкого эха шагов. Звук был выключен, как в немом кино. Все они чего-то ждали. Ждали с тупой, безропотной, вековой покорностью.

Кира, подчиняясь неведомому импульсу, подошла к гигантскому панорамному окну, за которым лежало пустое летное поле и сизое, низкое небо. И тогда она увидела точку. Маленькую, темную. Она росла, приближалась, обретая форму старого, неуклюжего самолёта с тупыми крыльями. И он падал. Медленно, почти грациозно, в абсолютной тишине. Он врезался в землю за полосой, и взрыв, вспышка пламени, клубы чёрной пыли поднялись в небо – всё это произошло без единого звука, как апокалиптический немой спектакль. В груди у Киры сжалось от ужаса, она инстинктивно ждала криков, сирен, беготни.

Но ничего не изменилось. Никто не пошевелился. И тогда раздался голос. Низкий, металлический, лишённый всяких эмоций, доносящийся откуда-то сверху, будто из единственного на весь терминал гигантского рупора:

– Рейс задерживается. Всем ожидать. Есть те, кого необходимо принять в первую очередь.

И самое ужасное было то, что язык этого объявления не был ни русским, ни английским, ни французским. Он состоял из гортанных звуков и шипящих скрежещущих слогов, которых нет ни в одном известном ей языке. Но она понимала. Понимала каждое слово с кристальной, леденящей ясностью. И, оглянувшись, увидела, что понимают все: и женщина с ребёнком, и солдат в шлеме. В их глазах не было ни удивления, ни протеста. Лишь покорное принятие. Катастрофа случилась у них на глазах, а они просто ждали дальше, потому что так было сказано.

Её отбросило от окна невидимым толчком, сбив дыхание…"

Кира вырвалась из сна с хриплым всхлипом, отскакивая к изголовью кровати, как будто её и вправду отшвырнуло. Сердце колотилось о рёбра, будто пытаясь вырваться. Холодный пот стекал по вискам и спине. Во рту пересохло.

Комната была тихой, но уже не той благополучной тишиной её квартиры, а зловещей, натянутой, будто готовой вот-вот лопнуть. Она включила свет, и резкий луч заставил её зажмуриться. Но за закрытыми веками всё ещё стояло то немое падение, тот уродливый взлёт огня из-под земли.

Всепоглощающий, парализующий страх, который исходил не от неё, а от того, чьи чувства она сейчас носила. Этот кто-то жался в темноте, затаив дыхание, и слушал. Слушал шаги над головой. Тяжёлые, мужские шаги, которые методично обходили комнату. И тихий, насвистываемый мотив. Старинный, знакомый до боли мотив, от которого кровь стыла в жилах.

Она не видела картинок. Она была внутри ощущения. Тёмного, влажного, тесного. Она чувствовала не руками, а всей кожей шершавую, холодную поверхность камня за спиной. В ноздри бил запах сырой земли, прелой соломы и чего-то сладковато-горького, как коренья. Во рту был вкус железа – будто она прикусила щеку до крови. И страх.

Разум, её верный слуга-скептик, попытался было вставить слово: стресс, переутомление, наложение впечатлений от салона и дневника. Но это было слабо, жалко, как бумажный щит против тарана. Этот сон был иным. Он не был воспоминанием, сплетённым из обрывков дневника. Он был… предостережением. Видением. Истиной, принятой всем её существом.

Однозначно, без колебаний, с животной уверенностью она поняла то, что прозвучало в тишине её сознания громче любого рупора: лететь самолётом нельзя.

Она схватила телефон. Электронный билет с рейсом на завтра вечер всё ещё светился на экране. Её пальцы, холодные и влажные, потянулись к кнопке «Отмена», но замерли. Просто отменить – значило остаться здесь. А оставаться здесь, в эпицентре этого нарастающего безумия, она больше не могла.

Значит, нужен другой путь. До Парижа.

Взгляд упал на карту Европы, мысленно разложенную в голове. Поезд. Долго, муторно, но надёжно. И – что важно – на земле. Её новый, пробудившийся инстинкт не протестовал.

Она отменила авиабилет, почти не глядя на сумму штрафа, и начала лихорадочно искать варианты ночных поездов и транзитных маршрутов. Мысли скакали: «Нужно взять тёплые вещи. Дневник. Обязательно взять дневник. И воду. Только воду».

Рассвет следующего дня застал её не спящей, а собранной, с билетом на спальное место в международном вагоне до Варшавы, а оттуда – дальше, на запад. Её план, её чёткий маршрут рухнул и заместился другим – путаным, земным, долгим. Но впервые за последние дни в этом решении была не паника, а твёрдая, пусть и пугающая, решимость. Она больше не бежала "от". Она начала двигаться "к" . Даже не зная, что её ждёт в конце этого пути.

Поездка на поезде оказалась долгим, почти медитативным отрезком времени, вырезанным из её прежней жизни. Сменяющиеся за окном пейзажи – плоские поля, леса, чужие города – действовали на Киру успокаивающе. Земля под колёсами была твёрдой и реальной, в отличие от зыбкой почвы её снов. За два дня пути мир цифр и отчётов окончательно отступил, сменившись нервным, но четким ожиданием разговора.

Париж встретил её прохладным осенним утром, запахом свежеиспеченного багета, влажного асфальта и дыма сигарет. Город, обычно манивший её блеском витрин и строгой элегантностью бульваров, сейчас казался величественным и немного отстранённым декорацией. Такси медленно ехало по набережной Сены, и запотевшее стекло смягчало контуры собора Парижской Богоматери, делая его похожим на призрачную гравюру. Улицы, узкие и мощеные, в районе посольской резиденции, где жили родители, были тихими, почти провинциальными. Здесь не было суеты центра, только размеренная, дипломатичная жизнь за высокими стенами.

Родители ждали её на пороге. Мама, Ирина Владимировна, в элегантном твидовом костюме, бросилась обнимать её с непривычной для неё эмоциональностью.

– Кирочка, наша девочка! Как мы рады! Ты так побледнела, устала с дороги, наверное. А мы думали, ты полетишь! – её голос звучал тепло, но в нём чувствовалась лёгкая тревога.

– Решила землёй, – коротко ответила Кира, погружаясь в знакомый, чуть строгий аромат духов матери.

Отец,Александр Петрович, стоял чуть поодаль, его объятие было сдержанным, но крепким.

– Рад видеть, дочка. Всё в порядке? – его проницательный взгляд скользнул по её лицу, выискивая ответы на не заданные вопросы.

– Всё хорошо, пап. Просто выдохлась.

Весь день прошёл в привычном, почти церемонном русле. Ланч, расспросы о работе, новости из дипломатических кругов. Разговор скользил по поверхности, как тщательно отполированный камень. Ни слова о странных снах, о дневнике, о визите к тарологу. Кира ловила себя на мысли, что дом её родителей – такая же безупречная, красиво обставленная крепость, как и её собственная жизнь в Москве. И пробить её стены будет не легче.

Вечером они устроились в гостиной с высокими потолками и настоящим камином, где поленья с тихим треском отдавали тепло. Мать разлила по тонким фарфоровым чашкам ароматный травяной сбор. За окном сгущались парижские сумерки, окрашивая небо в цвет старого вина.

И в этот момент, пока отец поправлял поленья кочергой, из старого деревянного радиоприёмника, тихо бубнившего в углу, прозвучала лаконичная сводка новостей на безупречном французском:

«…l'accident tragique. Un avion privé, transportant plusieurs hauts fonctionnaires des Émirats arabes unis, s'est écrasé peu après le décollage de Dubai. Il n'y a pas de survivants. Les causes de la catastrophe font l'objet d'une enquête…»

«…трагическая авария. Частный самолёт, на борту которого находились несколько высокопоставленных чиновников из Объединённых Арабских Эмиратов, разбился вскоре после вылета из Дубая. Выживших нет. Причины катастрофы расследуются…»

Голос диктора был ровным, профессионально-бесстрастным. Чашка в руках у Киры задрожала, звеня о блюдце. В ушах зазвенела та самая гробовая тишина из сна. Перед глазами вспыхнуло немое падение, взрыв, клубы пыли. Есть те, кого необходимо принять в первую очередь. Холодная волна прокатилась от темени до кончиков пальцев. Это было не совпадение. Это было подтверждение. Её дар – или проклятие – только что заговорило с ней на языке мировой трагедии.

– Кира? Ты в порядке? – голос матери вывел её из оцепенения. – Бледная какая. Это же так далеко, в Эмиратах…

—Да… да, конечно, – Кира поставила чашку, сделав глоток воздуха. – Просто… неожиданно.

Она увидела, как взгляды родителей встретились над её головой – быстрый, полный скрытого смысла взгляд, который она помнила с детства. Это был не просто взволнованный взгляд родственников. Это был взгляд посвящённых, которые только что услышали пароль.

Мать мягко, но настойчиво положила свою руку поверх её холодной ладони.

– Кирочка, – сказала она тихо, и в её голосе впервые за весь вечер не было ни светской легкости, ни материнской суеты. Была только сосредоточенная серьёзность. – Ты приехала не просто потому, что устала. Мы это знаем. Расскажи нам. Всё, что происходит. С самого начала.

И глядя в их напряжённые, ожидающие лица, Кира наконец поняла: они знают. Они знали всегда. Крепость не нужно было штурмовать. Ворота были открыты, стоит лишь произнести нужные слова. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри что-то надламывается – и не страх, а та самая тяжёлая, непробиваемая скорлупа скепсиса, в которой она жила все эти годы.

– Мама, папа… – её собственный голос прозвучал чужим, сдавленным. – Я куила участок за городом , я вам говорила, там нашла дневник. И после этого мне стали сниться сны. Не мои. И сегодня… этот самолёт… я это уже видела.

Она начала свою исповедь.

Глава 10

Дневник Василисы ( тетрадь пять)

23 октября 1977 года.

Он снова пришёл сегодня. Я Его так и зову , а ОН -Странник . Иногда Он как тень от облака, иногда как шелест листвы, когда ветра нет, он может быть думом или медведем, лохматым мехом без формы, а может быть и человеком. А сегодня Он пришёл запахом – мокрой земли после дождя и полыни. Я сидела, поджав колени, у печки, и вдруг этот запах, густой-густой. И стало так спокойно.

Я мысленно спросила: «Ты кто?» И поняла ответ, будто он всегда был у меня в голове:

«Я – страж. Я – Странник ». Я спросила, почему Он со мной говорит. «Потому что ты видишь. И потому что ты одна, как и я. Мы с тобой – стражи те, что на границе миров ».

Странник не говорит словами. Он… вкладывает в голову чувства, образы. Сегодня Он показал мне, как зимой спят корни деревьев, укрытые снегом, и как под землёй бьётся тёплый ключ, который не замерзает никогда. Это была самая красивая сказка.

24 октября 1977 года.

Бабушка сегодня начала учить меня травам не как знахарка, а как ведунья. Говорит, у каждой травы есть душа и воля.

«Зверобой – купель огненная, – говорила она, давая мне понюхать засушенный цветок. – Он выжигает хворь телесную и тоску душевную. Но собирать его надо с любовью, иначе будет просто горькая трава».

«Полынь – меч и щит. Её дым отгоняет сущностей, что питаются страхом. Её вешают над дверью, чтобы не пустить злое намерение». Она зажгла сухую веточку, и горький дым заполнил избу. Мне показалось, что тени в углах зашевелились и отступили.

«А вот Иван-да-Марья… – Бабка смяла в пальцах пёстрый цветок. – Цветок-связка. Он связывает две судьбы, два места. Сила его опасна. Им можно привязать к себе человека навек, а можно… проложить дорогу между мирами. Но плата за такую дорогу всегда высока».

Она посмотрела на меня прямо. «Запомни, внучка: самое сильное колдовство – не в заклинаниях, а в воле. Ты должна захотеть чего-то сильнее, чем все остальные на свете. Тогда и трава подчинится, и дух поможет, и вода путь укажет.

2 ноября 1977 года.