Макс Каррадос

Дришна снова сел.

– Как вам угодно, – пробормотал он. – Меня это не интересует.

– Мне нужно было найти фонарь определенного образца, – продолжал Каррадос. – Мне показалось, что проще всего будет выдать это за поиски запчасти для автомобиля. Разумеется, я отправился на Лонг-Экр. В первой же лавке я осведомился: «Не здесь ли мой приятель, индийский джентльмен, недавно заказывал фонарь с зеленым стеклом без малого пяти дюймов в поперечнике?» Нет, не там, но мне предложили изготовить такой же. В следующей лавке – то же самое; в третьей, четвертой и так далее. Наконец, мое упорство было вознаграждено. Я отыскал место, где этот фонарь был сделан, и ценою заказа еще одного выведал все подробности, которые меня интересовали. Продавец поведал мне, что для них стало новостью, будто в некоторых частях Индии зеленый цвет слывет сигналом опасности, а посему задние фонари должны быть зелёными. Сей случай произвел на него впечатление, и он сумел бы опознать своего заказчика – заплатившего вперед и не оставившего адреса – среди тысячи своих соплеменников. Удалось ли мне занять вас, мистер Дришна?

– А похоже? – отозвался Дришна с томным зевком. – Разве я выгляжу заинтересованным?

– Вам следует принять во внимание мою прискорбную слепоту, – извинился Каррадос с суровой иронией.

– Слепота! – воскликнул Дришна, отбрасывая притворное равнодушие, словно пораженный электрическим током. – Вы хотите сказать… взаправду слепы… что вы не видите меня?

– Увы, нет, – признал Каррадос.

Индиец вынул правую руку из кармана пальто и трагическим жестом швырнул тяжелый револьвер на стол между ними.

– Я все это время держал вас под прицелом, мистер Каррадос, и если б я пожелал уйти, а вы или ваш друг подняли руку, чтобы меня остановить, это стоило бы вам жизни, – промолвил он с оттенком меланхоличного торжества. – Но к чему спорить с фатумом и кому удавалось обмануть свое предназначение? Месяц назад я посетил одну из наших прорицательниц, дабы узнать исход неких событий. «Тебе не страшен ни один человеческий глаз», – таково было предсказание. А затем она добавила: «Но когда незрячий узрит незримое, примирись с Ямой». И я полагал, что речь идет о загробном мире!

– Это равносильно признанию вашей вины, – практично заметил мистер Карлайл.

– Я склоняюсь перед велением судьбы, – ответил Дришна. – И это вполне в духе вселенской иронии бытия, что слепец стал ее орудием. Едва ли я могу представить, мистер Карлайл, – добавил он злорадно, – что вы со своими глазами когда-либо добились бы подобного исхода.

– Вы – весьма хладнокровный молодой мерзавец, сэр! – парировал мистер Карлайл. – Боже правый! Отдаете ли вы себе отчет в том, что виновны в смерти десятков ни в чем не повинных мужчин и женщин?

– А отдаете ли вы себе отчет, мистер Карлайл, в том, что вы, ваше правительство и ваши солдаты ежедневно повинны в смерти тысяч невинных людей в моей стране? Если бы Англия была оккупирована германцами, они разместили бы здесь армию и чиновников с их женами, чадами и всем дорогостоящим скарбом за счет несчастной страны, покуда весь народ не оказался бы на грани голода. Если бы назначение каждого нового сановника означало бездушный смертный приговор тысяче человек, чтобы оплатить его жалованье, – то, явись вы в Берлин и пусти под откос поезд, вас провозгласили бы патриотом. Что совершили Боадицея и… и Самсон, то совершил и я. Если они герои, то и я – герой.

– Ну, честное слово! – вскричал в крайнем возмущении Карлайл. – Что дальше! Боадицея была… э-э… полулегендарной особой, коей мы, возможно, и можем восхищаться издалека. Лично я ее не осуждаю. Но Самсон, позволю себе напомнить вам, – персонаж библейский. Над Самсоном глумились как над врагом. Вас же, я в том не сомневаюсь, принимали как друга.

– И разве надо мной не глумились, не презирали и не насмехались здесь каждый божий день ваши высокомерные, чванливые, пустоголовые люди? – огрызнулся Дришна, и в глазах его вспыхнула злоба, а голос задрожал от внезапной страсти. – О! Как я ненавидел их, когда проходил мимо на улице и по тысяче мелких оскорблений распознавал их барское английское презрение ко мне как к существу низшего порядка! Как я жаждал, подобно Калигуле, дабы у нации была одна шея, чтобы я мог перерубить ее единым ударом. Я питаю отвращение к вашему самодовольному лицемерию, мистер Карлайл, и крайне презираю вас с высоты превосходства, которого вам вовек не постичь.

– Полагаю, мы несколько уходим от сути дела, мистер Дришна, – вмешался Каррадос с беспристрастностью судьи. – Если я не ошибаюсь, вы не столь неучтивы, дабы включать в свое проклятие всех, кого здесь встретили?

– Ах, нет, – признал Дришна, переходя к вполне простодушной откровенности. – Сколь сильно я ненавижу ваших мужчин, столь же нежно люблю ваших женщин. Как возможно, чтобы нация была так разделена: мужчины столь тупоумны и оскорбительны, а женщины столь проницательны, отзывчивы и способны ценить прекрасное?

– Но порой они обходятся в копеечку? – предположил Каррадос.

Дришна тяжело вздохнул.

– Да, это уму непостижимо. Такова щедрость их широкой натуры. Мое содержание, хоть большинство из вас назвало бы его великолепным, оказалось совершенно недостаточным. Я был вынужден занимать деньги, и проценты сделались непомерными. Банкротство было невозможно, ибо тогда мои сородичи отозвали бы меня домой, а при всей моей ненависти к Англии некая причина делала мысль об отъезде невыносимой.

– Связанная с театром «Аркадия»?

– Вам и это ведомо? Что ж, не станем упоминать имя сей дамы. Дабы поправить свои дела, я пустился в спекуляции на фондовой бирже. Мой кредит был прочен благодаря положению моего родителя и репутации фирмы, к коей я прикомандирован. Из надежных источников, и весьма заблаговременно, я прознал, что акции «Центрально-Пригородной», а в особенности «отложенные», неминуемо понизятся в цене из-за слияния с автобусной компанией, что тогда держалось в тайне. Я открыл счет «на понижение» и вел крупную игру. Бумаги упали, но лишь незначительно, и я выжидал. Затем, к несчастью, они поползли вверх. В дело вмешались враждебные силы, поползли слухи. Я не мог покрыть разницу при расчетах и, чтобы продлить операции по счету, был буквально вынужден временно воспользоваться не принадлежавшими мне ценными бумагами.

– Растрата, сэр, – ледяным тоном заметил мистер Карлайл. – Но что такое растрата в сравнении с массовым убийством!

– Так это называют. В моем случае, впрочем, сие должно было быть лишь временным. К несчастью, рост продолжался. И вот, в самый миг моего отчаяния, мне довелось однажды возвращаться в Суонстед несколько ранее обычного; поезд замер у некоего сигнала, дабы пропустить встречный состав. В вагоне завязался разговор, из коего я почерпнул некие подробности. Кто-то молвил, что когда-нибудь здесь случится беда, и все в таком духе. Вспышкой – словно по наитию – я узрел, как это обстоятельство можно обратить в свою пользу. Крупное крушение – и акции неминуемо рухнут, а мое положение будет спасено. Полагаю, мистер Каррадос как-то разузнал об остальном.

– Макс, – с волнением произнес мистер Карлайл, – есть ли хоть одна причина, по которой вам не стоило бы немедленно послать слугу за полицейским офицером и арестовать этого изверга на основании его собственного признания?

– Сделайте одолжение, мистер Каррадос, – согласился Дришна. – Меня, вне сомнения, вздернут, но речь, которую я подготовлю, разнесется из конца в конец Индии; память мою будут чтить как память мученика, а освобождение моей отчизны ускорится благодаря моей жертве.

– Иными словами, – прокомментировал Каррадос, – в полудюжине неблагонадежных мест вспыхнут беспорядки, нескольких несчастных полисменов забьют до смерти палками, а быть может, случится и нечто похуже. Это нам не подходит, мистер Дришна.

– И как же вы намерены мне воспрепятствовать? – спросил Дришна с холодным высокомерием.

– Быть повешенным темным зимним утром – дело пренеприятное: очень зябко, очень одиноко и очень бесчеловечно. Долгий процесс, уединение в камере, думы в долгую бессонную ночь накануне, палач, связывание рук и петля на шее – все сие пагубно действует на воображение. Лишь очень глупый человек может принять виселицу с легкостью.

– Что же вы предлагаете мне взамен, мистер Каррадос? – проницательно осведомился Дришна.

Рука Каррадоса легла на оружие, все еще лежавшее на столе между ними. Без единого слова он пододвинул его гостю.

– Понимаю, – промолвил Дришна с коротким смешком и блеском в глазах. – Застрелиться и замять дело ради ваших целей. Утаить мое послание, дабы избежать разоблачений на суде, и не дать факелу мятежа разгореться.

– К тому же, – мягко вставил Каррадос, – избавить ваших достойных родственников от великого позора, а даму, чье имя мы не называем, – от прискорбной необходимости лишиться дома и содержания, которое вы только что ей обеспечили. В противном случае она уж точно не станет чтить вашу память.

– Что вы хотите этим сказать?

– Сделка, которую вы провернули, была основана на преступлении и не может иметь законной силы. Фирма, с коей вы имели дело, обратится в суд, и средства, как имеющие прямое криминальное происхождение, будут изъяты в пользу государства, ибо честной оплаты не было.

– Макс! – горячо вскричал мистер Карлайл. – Неужто вы позволите сему мерзавцу в конечном итоге обмануть виселицу?

– Лучшее применение, какое можно найти виселице, Луи, – это обмануть ее, – ответил Каррадос. – Вы когда-нибудь размышляли о том, что люди станут думать о нас через сто лет?

– О, разумеется, в душе я не сторонник смертной казни, – признал мистер Карлайл.

– Никто, в сущности, не сторонник. И все же мы продолжаем вешать. Мистер Дришна – опасное животное, которое ради спокойствия животных мирных должно перестать существовать. Пускай же его варварское злодеяние уйдет в забвение вместе с ним. Вред от предания этого огласке неизмеримо перевешивает пользу.

– Я все обдумал, – объявил Дришна. – Я исполню вашу волю.

– Очень хорошо, – сказал Каррадос. – Вот чистая почтовая бумага. Вам лучше написать кому-нибудь письмо о том, что финансовые затруднения, в коих вы погрязли, делают жизнь невыносимой.

– Но ведь финансовых затруднений более нет.

– Это не имеет ни малейшего значения. Написанное сочтут галлюцинацией и примут как свидетельство вашего душевного расстройства.

– Но какие у нас гарантии, что он не сбежит? – прошептал мистер Карлайл.

– Он не может бежать, – безмятежно ответил Каррадос. – Его личность слишком приметна.

– Я и не помышляю о бегстве, – вставил Дришна, продолжая писать. – Неужто вы воображаете, будто я не предвидел подобного исхода?

– И все же, – пробормотал бывший адвокат, – я предпочел бы иметь за спиной двенадцать присяжных. Одно дело – казнить человека морально, и совсем другое – проделать это почти буквально.

– Так пойдет? – спросил Дришна, передавая написанное письмо.

Каррадос улыбнулся сему невольному признанию его проницательности.

– Весьма недурно, – любезно ответил он. – Есть поезд в девять сорок. Вам это удобно?

Дришна кивнул и поднялся. У мистера Карлайла было крайне неспокойно на душе, он чувствовал, что должен что-то предпринять, но не мог придумать, что именно.

В следующее мгновение он услышал, как его друг, провожая гостя через холл, сердечно благодарит того за помощь в деле с индо-скифской надписью. Затем дверь затворилась.

– Сдается мне, в Максе порой определенно есть нечто сверхъестественное, – пробормотал про себя встревоженный джентльмен.

Трагедия в коттедже Брукбенд

– Макс, – произнес мистер Карлайл, когда Паркинсон затворил за собой дверь, – это лейтенант Холлиер, которого вы согласились принять.

– Выслушать, – поправил Каррадос, улыбаясь прямо в пышущее здоровьем и несколько смущенное лицо стоящего перед ним незнакомца. – Мистер Холлиер осведомлен о моем недуге?

– Мистер Карлайл сказал мне, – ответил молодой человек, – но, по правде говоря, я и прежде слышал о вас, мистер Каррадос, от одного из наших сослуживцев. Это было в связи с гибелью «Ивана Саратова».

Каррадос добродушно-покорно покачал головой.

– А ведь владельцы клялись хранить нерушимую тайну! – воскликнул он. – Что ж, полагаю, это неизбежно. Надеюсь, на сей раз обошлось без затопления судна ради страховки, мистер Холлиер?

– Нет, мое дело сугубо частное, – ответил лейтенант. – Моя сестра, миссис Крик… впрочем, мистер Карлайл изложит вам все лучше меня. Он в курсе дела.

– Ни в коем случае! Карлайл – профессионал. Позвольте мне услышать все из первых рук, мистер Холлиер. Мои уши, знаете ли, – мои глаза.

– Слушаюсь, сэр. Я изложу вам все как есть, но боюсь, что в конечном счете со стороны мой рассказ покажется сущим пустяком, хоть для меня он крайне важен.

– Нам и самим доводилось порой находить в пустяках великий смысл, – ободряюще заметил Каррадос. – Пусть это вас не смущает.

И вот что рассказал лейтенант Холлиер:

– У меня есть сестра, Миллисент, она замужем за человеком по фамилии Крик. Ей сейчас около двадцати восьми, а он по меньшей мере на пятнадцать лет старше. Ни моей покойной матушке, ни мне мистер Крик никогда особо не нравился. Мы не имели против него ничего определенного, кроме, пожалуй, изрядной разницы в летах, но у нас с ним не находилось ровным счетом ничего общего. То был смуглый, неразговорчивый человек, чье угрюмое молчание ледяным холодом сковывало всякую беседу. Как следствие, виделись мы нечасто.

– Прошу заметить, Макс, что это было четыре или пять лет назад, – вставил мистер Карлайл со свойственной ему предупредительностью.

Каррадос хранил непоколебимое молчание. Мистер Карлайл высморкался, ухитрившись придать этому действию оттенок задетого самолюбия. Лейтенант Холлиер продолжал:

– Миллисент вышла за Крика после весьма краткой помолвки. Свадьба была донельзя унылой – мне она более напоминала похороны. Человек сей уверял, будто не имеет родственников, да и друзей или деловых знакомцев у него, по-видимому, почти не водилось. Он служил агентом по какой-то части и держал контору близ Холборна. Полагаю, тогда он этим зарабатывал на жизнь, хотя о его частных делах нам не было известно решительно ничего; однако я думаю, что дела его с тех пор пошли под гору, и подозреваю, что последние несколько лет они существовали почти целиком на скромный доход Миллисент. Желаете ли вы знать подробности?

– Сделайте одолжение, – кивнул Каррадос.

– Когда наш батюшка преставился около семи лет назад, он оставил три тысячи фунтов. Они были вложены в канадские ценные бумаги и проценты в год приносили чуть более ста фунтов. По завещанию матушка должна была получать этот доход пожизненно, а после ее кончины он переходил к Миллисент, за вычетом единовременной выплаты в пятьсот фунтов в мою пользу. Однако отец доверительно просил: если у меня не будет особой нужды в деньгах, предоставить Миллисент право пользоваться этим доходом, до тех пор, пока он мне не понадобится, иначе она будет жить бедно. Видите ли, мистер Каррадос, на мое образование и продвижение по службе было потрачено куда больше, чем на нее; у меня было мое жалованье, да и мужчине, разумеется, легче позаботиться о себе, чем девице.

– Совершенно верно, – согласился Каррадос.

– Поэтому я не стал требовать свою долю, – продолжал лейтенант. – Три года назад я снова был в Англии, но видел их редко. Они жили в меблированных комнатах. С момента их свадьбы и до прошлой недели я видел их лишь в тот раз. Тем временем матушка скончалась, и Миллисент стала получать ее доход. Она написала мне тогда несколько писем. В остальном мы переписывались мало, но около года назад она прислала их новый адрес – коттедж «Брукбенд», Маллинг-Коммон; дом, который они сняли. Получив двухмесячный отпуск, я, само собой разумеется, напросился к ним, вполне рассчитывая провести у них большую часть времени, но уже через неделю нашел предлог, чтобы уехать. Место было мрачное и невыносимое, сама жизнь и атмосфера – несказанно гнетущие. – Он огляделся с инстинктивной осторожностью, серьезно подался вперед и понизил голос: – Мистер Каррадос, я абсолютно убежден, что Крик лишь выжидает удобного случая, дабы лишить Миллисент жизни.

– Продолжайте, – спокойно промолвил Каррадос. – Одной лишь недели в гнетущей обстановке коттеджа «Брукбенд» недостаточно, чтобы убедить вас в подобном, мистер Холлиер.

– Я в этом не столь уверен, – засомневался Холлиер. – Самого чувства подозрения и – при мне – вежливой ненависти было бы почти довольно. И все же имелось и нечто более определенное. Миллисент поведала мне об этом на следующий день после моего приезда. Нет сомнений, что несколько месяцев назад Крик преднамеренно замышлял отравить ее средством от сорняков. Она рассказала мне об этом в минуту душевного смятения, но после наотрез отказалась возвращаться к этой теме – даже слабовольно отрицала все. И, признаться, мне с величайшим трудом удавалось хоть когда-нибудь вывести ее на разговор о муже или его делах. Суть же была в том, что у нее возникло сильнейшее подозрение: Крик подсыпал отраву в бутылку портера, которую она, по его расчету, должна была выпить за ужином в одиночестве. Отрава от сорняков с надлежащей этикеткой, но также в пивной бутылке, хранилась вместе с прочими жидкостями в том же шкафу, что и пиво, но на верхней полке. Когда он понял, что затея не удалась, вылил смесь, вымыл бутылку и налил туда остатки из другой. Я не сомневаюсь: вернись он и найди Миллисент мертвой или умирающей – обставил бы дело так, будто она по ошибке в темноте хлебнула яду.

– Да, – поддакнул Каррадос. – Самый прямой путь – самый верный.

– Вы должны понять, мистер Каррадос, что живут они весьма скромно, и Миллисент почти всецело во власти этого человека. Единственная их прислуга – приходящая на несколько часов в день поденщица. Дом стоит уединенно и скрытно. Крик порой пропадает на целые дни и ночи, а Миллисент, то ли из гордости, то ли из равнодушия, кажется, порвала со всеми старыми друзьями и не завела новых. Он мог бы отравить ее, зарыть тело в саду и оказаться за тысячу миль оттуда прежде, чем кто-либо хватится ее. Что мне предпринять, мистер Каррадос?

– Теперь он едва ли прибегнет к яду, скорее выберет иное средство, – рассудил Каррадос. – Раз эта попытка не удалась, его супруга всегда будет настороже. Он может знать или, по крайней мере, подозревать, что и другие ведают о его умысле. Нет… Самой благоразумной мерой предосторожности для вашей сестры было бы покинуть этого человека, мистер Холлиер. Она не желает?

– Нет, – признал Холлиер, – не желает. Я тотчас стал на этом настаивать. – Молодой человек на мгновение замялся, а затем выпалил: – Дело в том, мистер Каррадос, что я не понимаю Миллисент. Она совсем не та девушка, какой была прежде. Она ненавидит Крика и выказывает ему такое молчаливое презрение, которое, словно кислота, разъедает их жизни, и все же она столь ревнива, что не допустит ничего, кроме смерти, дабы разлучить их. Ужасную жизнь они ведут. Я выдержал неделю и должен сказать, при всей моей неприязни к зятю, что ему тоже приходится несладко. Если бы он просто впал в неистовство и убил ее, это даже можно было бы понять.

– Это нас не касается, – отрезал Каррадос. – В подобной игре нужно выбирать сторону, и мы свою выбрали. Нам остается лишь следить, чтобы наша сторона выиграла. Вы упомянули ревность, мистер Холлиер. Есть ли у вас сведения, что у миссис Крик имеются для того веские основания?

– Ах, следовало бы сказать об этом раньше, – ответил лейтенант Холлиер. – Мне довелось пообщаться с одним газетчиком, чья контора находится в том же здании, что и контора Крика. Когда я упомянул это имя, он ухмыльнулся. «Крик, – молвил он, – а, это тот человек, у которого роман с машинисткой, не так ли?» «Вообще-то он мой зять, – ответил я. – А что там с машинисткой?» Тут малый замолк, как захлопнувшийся складной нож. «Нет-нет, – сказал он, – я и не знал, что он женат. Не желаю впутываться в подобные дела. Я лишь сказал, что у него есть машинистка. Ну и что с того? У нас тоже есть, у всех есть». Больше из него ничего вытянуть не удалось, но само замечание и ухмылка означали… ну, то же, что и обычно в таких случаях, мистер Каррадос.