Макс Каррадос

– Это могло бы быть просто прихотью, но здесь что-то большее, – ответил Каррадос. – Это, пожалуй, отчасти тщеславие, отчасти скука, отчасти, – теперь в его голосе определенно зазвучало нечто скорее трагическое, нежели комическое, – отчасти надежда.

Мистер Карлайл был слишком тактичен, чтобы развивать эту тему.

– Это три вполне веских мотива, – согласился он. – Я сделаю все, что пожелаете, Макс, при одном условии.

– Идет. И каково оно?

– Расскажите мне, откуда вы столько знаете об этом деле. – Он постучал по серебряной монете, лежавшей на столе возле них. – Меня не так-то просто ошеломить, – добавил он.

– Вы не поверите, что здесь и объяснять-то нечего – это было чистое ясновидение?

– Нет, – сухо отрезал Карлайл, – не поверю.

– И вы совершенно правы. А между тем все предельно просто.

– Это всегда так – когда знаешь разгадку, – пробормотал сыщик. – Оттого чертовски трудно, когда ее не ведаешь.

– Что ж, вот вам история. В Падуе, которая, кажется, вновь обретает былую славу источника поддельных древностей, проживает некий хитроумный мастер по имени Пьетро Стелли. Это простой человек, но обладающий талантом не меньшим, чем у самого Кавино в его лучшие годы. Уже много лет он занимается вполне выгодным делом – подделкой редких греческих и римских монет. Как коллекционеру и исследователю некоторых греческих колониальных чеканок, а также специалисту по фальшивкам, мне уже давно знакомы работы Стелли. В последнее время он, видимо, попал под влияние международного афериста, сейчас зовущего себя Домпьером, а тот быстро сообразил, как использовать гений Стелли с поистине королевским размахом. Элен Брунези, которая в частной жизни – и я полагаю, на самом деле – является мадам Домпьер, охотно предоставила свои услуги для этого предприятия.

– Именно так, – кивнул мистер Карлайл, когда хозяин дома умолк.

– Вы, разумеется, видите всю последовательность?

– Не совсем… не в подробностях, – признался мистер Карлайл.

– Замысел Домпьера заключался в том, чтобы проникнуть в некоторые известнейшие нумизматические коллекции Европы и подменить подлинные монеты изделиями Стелли. Сбыть собранную таким образом великолепную коллекцию раритетов без риска было бы непросто, но я не сомневаюсь, что он тщательно продумал свои планы. Элен, под видом Нины Бран, англизированной французской горничной – роль которой она исполняет в совершенстве, – должна была снимать восковые слепки с самых ценных экземпляров и производить подмену, когда фальшивки дойдут до нее. Таким образом, очевидно, надеялись, что подлог не обнаружится до тех пор, пока настоящие монеты не будут проданы. Я полагаю, она уже успешно проделала это в нескольких домах. Затем, впечатленная ее превосходными рекомендациями и расторопностью, моя экономка наняла ее, и в течение нескольких недель она исполняла здесь свои обязанности. Однако для этой части плана роковым оказалось то обстоятельство, что я имею несчастье быть слепым. Мне говорили, что у Элен столь невинное, ангельское лицо, что оно обезоруживает всякое подозрение, но я был неспособен впечатлиться им, и столь ценный довод пропал зря. Но в одно прекрасное утро мои бренные пальцы – которые, разумеется, ничего не знали об ангельском лике Элен – обнаружили непривычное ощущение на поверхности моей любимой «Эвклидеи», и хотя, несомненно, ничего не было видно, мое острое обоняние подсказало, что к монете недавно прижимали воск. Я начал наводить осторожные справки, а моя коллекция тем временем отправились на хранение в местный банк. Элен ответила на это получением телеграммы из Анжера, призывавшей ее к смертному одру престарелой матери. Старушка преставилась; долг обязал Элен остаться подле убитого горем патриарха-отца, и, вне сомнения, поместье «Турретс» было списано бандой в убыток.

– Весьма любопытно, – признал мистер Карлайл, – но, рискуя показаться тугодумом, – его тон стал деликатно-смиренным, – должен сказать, что я не улавливаю чёткой связи между Ниной Бран и конкретно этой подделкой – если предположить, что это подделка.

– Не сомневайтесь, Луи, – ответил Каррадос. – Это подделка, и притом такая, какую мог исполнить лишь Пьетро Стелли. В этом и заключается суть связи. Разумеется, есть и сопутствующие детали. Частный детектив, спешно прибывающий ко мне с примечательной тетрадрахмой в кармане и объявляющий ее ключом к незаурядному мошенничеству… Право слово, Луи, не нужно быть слепым, чтобы все понять.

– А лорд Систок? Полагаю, вам довелось разузнать, что Нина Бран отправилась именно к нему?

– Нет, не могу приписать себе это открытие, иначе я непременно предостерег бы его в ту же минуту, как только узнал – лишь недавно – об этой шайке. Собственно говоря, последнее известие о лорде Систоке я почерпнул из вчерашней «Морнинг Пост», где кратко сообщалось, что он все еще в Каире. Однако многие из этих вещиц… – Он почти любовно провел пальцем по выразительному изображению гонок на колесницах, украшавшему оборотную сторону монеты, и прервался, чтобы сказать: – Вам право же стоит заняться нумизматикой, Луи. Вы и представить себе не можете, как полезно это может оказаться для вас в один прекрасный день.

– Полагаю, мне и впрямь придется, – мрачно отозвался Карлайл. – Двести пятьдесят фунтов стерлингов, если не ошибаюсь, стоил оригинал этой штучки.

– И это дешево, в Нью-Йорке сегодня за нее дали бы и пятьсот. Как я уже говорил, многие из них буквально единственные в своем роде. Этот шедевр работы Кимона – вот здесь его подпись, видите? Пьетро особенно силен в создании надписей, а поскольку я держал в руках подлинную тетрадрахму около двух лет назад, когда лорд Систок выставлял ее на заседании нашего общества на Альбемарл-стрит, нет ничего удивительного в том, что я сумел определить место действия вашей таинственной истории. Право, мне кажется, я должен извиниться за то, что все это оказалось столь просто.

– Думаю, – заметил мистер Карлайл, критически разглядывая оборванные нитки на своем левом ботинке, – извинения от меня были бы уместнее.

Загадка семафора на Найтс-Кросс

– Луи! – воскликнул мистер Каррадос с тем видом бодрой жизнерадостности, которую Карлайл считал совершенно неподобающей для слепца. – У вас в кармане припрятана какая-то тайна! Я слышу это по вашей походке.

Прошел почти месяц с того случая с фальшивым Дионисием, когда они познакомились. Шел декабрь. Что бы ни открывали шаги мистера Карлайла внутреннему взору Уинна, случайный наблюдатель увидел бы делового человека – четкого, собранного и уверенного в себе. Карлайл и впрямь больше не показывал того пессимизма и уныния, что владели им при прошлой встрече.

– Можете благодарить лишь себя за то, что тайна эта – сущий пустяк, – отрезал он. – Не стоило ловить меня на поспешном обещании…

– …предоставить мне право выбора на первое же дело, которое поставит вас в тупик, каким бы оно ни было.

– Вот именно. В результате вам достается скучная история, не имеющая интереса для любителя. Она ставит в тупик лишь потому, что она… ну…

– Ну, тупиковая?

– Совершенно верно, Макс. Ваша попытка сострить попала в точку. Едва ли нужно говорить, что окончательно сбивает с толку лишь неразрешимое, а это дело, по всей видимости, именно таково. Вы помните ту жуткую катастрофу на Центрально-Пригородной линии у вокзала Найтс-Кросс несколько недель назад?

– Да, – с интересом отозвался Каррадос. – Я тогда ознакомился со всеми кошмарными подробностями.

– Вы ознакомились? – подозрительно переспросил приятель.

– Я все еще использую привычные обороты, – с улыбкой пояснил Каррадос. – На самом деле мне читает секретарь. Я помечаю то, что хочу услышать, и когда он является к десяти часам, мы в два счета расправляемся с утренними газетами.

– Но как же вы понимаете, что именно помечать? – хитро осведомился мистер Карлайл.

Правая рука Каррадоса, праздно лежавшая на столе, переместилась к лежавшему рядом листу газеты. Он провел пальцем по заголовку колонки, не поворачивая головы к посетителю.

– «Финансовый рынок. Продолжение на второй странице. Британские железные дороги», – объявил он.

– Невероятно, – пробормотал Карлайл.

– Ничуть, – сказал Каррадос. – Если бы кто-нибудь окунул палку в патоку и вывел «Крысы» на мраморной плите, вы, вероятно, разобрали бы надпись даже с завязанными глазами.

– Допустим, – согласился мистер Карлайл. – Впрочем, не будем проверять это на практике.

– Разница между патокой и мрамором для вас едва ли больше, чем для меня – разница между типографской краской и газетной бумагой. Однако шрифт мельче десятки я читаю с трудом, а все, что мельче восьмерки, мне недоступно. Поэтому и нанял секретаря. А теперь – к аварии, Луи.

– Крушение, вы и сами помните подробности. Обычный пассажирский поезд Центрально-Пригородной линии, следовавший через Найтс-Кросс без остановки, проскочил сигнал и врезался в переполненный электропоезд, который только начал движение. Это было все равно, что пустить садовый каток по ряду парников. Два вагона электропоезда были стерты в порошок; следующие два – разбиты в щепы. Впервые на английских железных дорогах произошло столь жестокое столкновение тяжелого паровоза с поездом из легких вагонов, и «для коровы дело кончилось скверно».

– Двадцать семь убитых, сорок с лишним раненых, восемь скончались позже, – прокомментировал Каррадос.

– И для железнодорожной компании дело тоже кончилось скверно, – подхватил Карлайл. – Что ж, основной факт был ясен как день. Тяжелый состав нарушил правила. Но виноват ли машинист? Он утверждал, и утверждал яростно с самого начала, не отступив ни на йоту, что сигнал был «путь свободен» – то есть, поскольку было темно, горел зеленый свет. Сигнальщик столь же упорно стоял на том, что никогда не открывал семафор – что в момент крушения, как и за пять минут до него, горел «путь занят». Очевидно, оба не могли быть правы.

– Почему же, Луи? – мягко спросил мистер Каррадос.

– Сигнал мог быть либо открыт, либо закрыт – красный либо зеленый.

– Вы когда-нибудь присматривались к сигналам на Большой Северной железной дороге, Луи?

– Не особенно. А что?

– В один зимний день, примерно в тот год, когда мы с вами сподобились явиться на свет, машинист шотландского экспресса получил сигнал «путь свободен» у маленькой станции в Хантингдоне под названием Эбботс-Риптон. Он продолжил путь и врезался в товарный состав, а в самую гущу этого побоища врезался встречный экспресс. Тринадцать убитых и обычный список раненых. Машинист божился, что сигнал был зеленый; сигнальщик был столь же уверен, что не снимал его с красного. Оба были правы, и притом сигнал был в полной исправности. Как я сказал, стояла зима; шел сильный снег, он подмерз и копился на верхнем крае крыла семафора, пока под его тяжестью оно не опустилось. Это факт, который не посмел бы придумать ни один писатель, но по сей день каждый сигнал на Большой Северной крепится на оси посередине крыла, а не с края – в память о том буране.

– Полагаю, это выяснилось на дознании? – сказал мистер Карлайл. – У нас уже было расследование Министерства торговли и коронерское следствие, но никаких объяснений не последовало. Все в идеальном порядке. Все сводится к слову сигнальщика против слова машиниста – ни крупицы прямых улик ни с той, ни с другой стороны. Кто же прав?

– Это вам и предстоит выяснить, Луи? – предположил Каррадос.

– Это то, за что мне платят деньги, – откровенно признал мистер Карлайл. – Но пока что мы стоим ровно там же, где нас оставило следствие, и, между нами говоря, я совершенно ничего не понимаю.

– Я тоже, – проговорил слепой с довольно кривой усмешкой. – Ну да неважно. Ваш клиент, разумеется, машинист?

– Да, – признал Карлайл. – Но как, черт возьми, вы узнали?

– Будем считать, что ваши симпатии на его стороне. Присяжные ведь склонялись к оправданию сигнальщика, не так ли? Что компания сделала с вашим подопечным?

– Оба отстранены. Хатчинс, машинист, слышал, что ему, вероятно, поручат присматривать за уборной на одной из станций. Он человек почтенный, прямодушный, суровый старик, всей душой преданный делу. Сейчас вы застанете его в худшем расположении духа – он озлоблен и подозрителен. Мысль о том, чтобы весь день драить нужники и принимать медяки, отравляет его.

– Естественно. Итак, перед нами честный Хатчинс: молчаливый, быть может, несколько обидчивый, поседевший на службе компании и питающий прямо-таки бульдожью привязанность к своему любимому «пятьсот тридцать восьмому».

– Постойте, это и впрямь был номер его паровоза – откуда вы это знаете? – резко спросил Карлайл.

– Это упоминалось раза два или три на дознании, Луи, – кротко ответил Каррадос.

– И вы запомнили это безо всякой на то причины?

– На память слепого обычно можно положиться, особенно если он взял на себя труд ее развивать.

– Тогда вы припомните, что Хатчинс не произвел тогда благоприятного впечатления. Под гнетом допроса он был угрюм и раздражителен. Я хочу, чтобы вы взглянули на дело со всех сторон.

– Кажется, он прилюдно обозвал сигнальщика Мида «лживым щенком». Теперь о Миде: что он за человек? Вы его, конечно, видели?

– Да. Он не внушает мне доверия. Он боек на язык, вкрадчив, в общем – скользкий тип. У него готов ответ на все, прежде чем вопрос сорвется с ваших губ. Он все предусмотрел.

– А теперь вы поведаете мне кое-что еще, Луи, – подбодрил его Каррадос.

Мистер Карлайл слегка рассмеялся, чтобы скрыть невольное удивление.

– Есть одна любопытная нить, которой не коснулось следствие, – признал он. – Хатчинс всю жизнь был человеком бережливым и получал хорошее жалованье. В своем кругу он считается богачом. Смею полагать, у него в банке фунтов пятьсот. Он вдовец, у него есть дочь, весьма благовоспитанная девица лет двадцати. Мид – молодой человек, и они с этой девицей встречаются, какое-то время даже состояли в негласной помолвке. Но старик Хатчинс и слышать об этом не хотел; он, кажется, с самого начала невзлюбил сигнальщика и в последнее время запретил тому являться в дом, а дочери – заговаривать с ним.

– Великолепно, Луи! – воскликнул Каррадос в величайшем восторге. – Мы еще оправдаем вашего человека в сиянии красных и зеленых огней и вздернем этого скользкого сигнальщика на его собственном семафоре!

– Вы серьезно полагаете, что это важный факт?

– Это абсолютно убедительно.

– Это могло быть промашкой, минутным помрачением сознания со стороны Мида, которое он обнаружил, когда было уже слишком поздно. И тогда, будучи слишком трусливым, чтобы признать вину, и имея слишком много на кону, он позаботился о том, чтобы разоблачение стало невозможным. Быть может, и так, но я скорее склоняюсь к мысли, что здесь не обошлось ни без чистой случайности, ни без злого умысла. Я могу представить, как Мид подло утешает себя тем фактом, что жизнь человека, стоящего у него на пути и коего он должен сердечно ненавидеть, находится в его власти. Могу вообразить, как эта мысль становится навязчивой идеей. Десятки раз, держа руку на рычаге, он мысленно проигрывает последствия секундного отступления от правил. И вот однажды он открывает сигнал из чистой бравады – и поспешно вновь ставит на «опасно». Он мог проделать это раз, а мог и чаще, прежде чем попался в роковой миг нерешительности. Шансы на то, что машинист погибнет, были примерно равны. В любом случае тот был бы опозорен, ибо легче поверить, что человек мог проскочить запрещающий сигнал по рассеянности, не заметив его, чем в то, что сигнальщик мог открыть семафор и вернуть его на место, не отдавая себе в том отчета.

– Кочегар погиб. Ваша теория предполагает неизбежность гибели кочегара, Луи?

– Нет, – отозвался Карлайл. – Кочегар – это затруднение, но если смотреть на дело глазами Мида – независимо от того, виновен ли он в оплошности или в преступлении, – все сводится к следующему: во-первых, кочегар может погибнуть. Во-вторых, он может вовсе не заметить сигнала. В-третьих, в любом случае он станет преданно подтверждать слова своего машиниста, а почтенные присяжные не примут это в расчет.

Каррадос задумчиво курил; его открытые незрячие глаза, казалось, безмятежно созерцали глубину комнаты.

– Это не было бы невероятным объяснением, – проговорил он спустя некоторое время. – Девяносто девять человек из ста скажут: «Люди такого не совершают». Но мы с вами, каждый по-своему изучавшие криминологию, знаем, что порой они совершают и не такое, иначе не существовало бы диковинных преступлений. Что вы предприняли в этом направлении?

Лицо мистера Карлайла выразило ответ красноречивее всяких слов.

– Вы зрите в самый корень, Макс. Что мне оставалось делать? Должен же я отрабатывать свои деньги. Я провел весьма тщательное конфиденциальное дознание среди железнодорожников. Мог просочиться слух, что кто-то из них знает больше, чем было сказано, – кто-то, удерживаемый дружбой, враждой или даже сословной завистью. Из этого ничего не вышло. Оставался ничтожный шанс, что какой-нибудь частный обыватель приметил сигнал, не придав ему тогда значения, но способный теперь опознать его по какой-то временной связи. Я самолично прошел по линии. Напротив семафора пути с одной стороны отгорожены высокой глухой стеной; с другой – стоят дома, но из-за того, что сигнал находится как раз против торца пристройки, его не видно ни с какой дороги и ни из одного окна.

– Бедный мой Луи! – с дружеской иронией промолвил Каррадос. – Вы зашли в тупик?

– Именно так, – признал Карлайл. – И теперь, когда вы знаете, что это за работенка, я не думаю, что вы горите желанием тратить на нее свое время.

– Это было бы несправедливо, не так ли? – рассудительно заметил Каррадос. – Нет, Луи, я беру на себя и вашего честного старика-машиниста, и вашего скользкого юнца-сигнальщика, и ваш роковой семафор, который ниоткуда не видно.

– Но вам важно помнить, Макс, что хотя самого семафора из будки не видно, если бы механизм пришел в неисправность или кто-то подправил крыло, автоматический указатель тотчас известил бы Мида, что горит зеленый свет. О, уверяю вас, я досконально изучил техническую сторону дела.

– Мне тоже придется это сделать, – серьезно заметил мистер Каррадос.

– Если уж на то пошло и вы желаете что-то выяснить, полагаю, я смогу вам ответить, – предложил гость. – Это сбережет ваше время.

– Верно, – согласился Каррадос. – Я хотел бы знать, не отмечал ли кто-нибудь из жильцов тех домов, что примыкают к путям, совершеннолетие или свадьбу двадцать шестого ноября?

Мистер Карлайл с любопытством воззрился на собеседника.

– Право, не знаю, Макс, – ответил он в своей живой, четкой манере. – Позвольте полюбопытствовать, какое отношение это имеет к делу?

– Единственным объяснением катастрофы на разводном мосту Пон-Сен-Лен в семьдесят пятом году был отблеск зеленого бенгальского огня в окне коттеджа.

Мистер Карлайл снисходительно улыбнулся про себя.

– Друг мой, не позволяйте вашей памяти, цепкой на всякие темные происшествия, вводить вас в заблуждение, – мудро заметил он. – В девяти случаях из десяти самое очевидное объяснение и есть истинное. Трудность, как и здесь, заключается в доказательствах. Итак, вы желали бы видеть этих людей?

– Пожалуй. Во всяком случае, сначала я повидаю Хатчинса.

– Оба живут в Холлоуэе. Мне попросить Хатчинса зайти к вам – скажем, завтра? Он все равно сидит без дела.

– Нет, – возразил Каррадос. – Завтра мне нужно заглянуть к своим маклерам, и день может быть занят.

– Совершенно верно; вам не следует пренебрегать собственными делами ради этого… эксперимента, – согласился Карлайл.

– Кроме того, я предпочел бы навестить Хатчинса у него дома. А теперь, Луи, довольно об этом честном старике на сегодня. У меня есть прелестная вещица работы Эвмена, которую я хочу вам показать. Сегодня у нас… вторник. Приходите обедать в воскресенье и излейте на меня всю чашу вашей иронии по поводу моей неудачи.

– Любезно сказано, – отозвался Карлайл. – Что ж, договорились.

Два часа спустя Каррадос снова был у себя в кабинете и, на удивление, по-видимому, без дела. Порой он улыбался про себя, раз-другой негромко смеялся, но по большей части его приятное, бесстрастное лицо не отражало никаких чувств, и он сидел, безмятежно устремив бесполезные глаза в незримую даль. Это была его причуда – выказывать пренебрежение своей слепоте обилием света, и под мягким сиянием дюжины электрических бра в комнате было светло как днем. Наконец он поднялся и позвонил в колокольчик.

– Паркинсон, полагаю, мистер Грейторекс еще не явился? – осведомился он, имея в виду своего секретаря.

– Думаю, что нет, сэр, но я выясню, – ответил слуга.

– Не стоит. Ступайте в его комнату и принесите мне две последние папки «Таймс».

– Так, – проговорил он, когда Паркинсон вернулся, – откройте самую раннюю из тех, что у вас есть. Какое число?

– Второе ноября.

– Сделайте вот что: найдите раздел финансового рынка; он должен быть в приложении. Теперь просмотрите колонки, пока не дойдете до «Британских железных дорог».

– Нашел, сэр.

– «Центрально-Пригородная». Прочтите цену на момент закрытия и изменения.

– Обыкновенные акции «Центрально-Пригородной», 66 1/2 – 67 1/2, падение на 1/8. Привилегированные акции, 81–81 1/2, без перемен. Отложенные акции, 27 1/2 – 27 3/4, падение на 1/4. Это все, сэр.

– Теперь возьмите газету неделей позже. Прочтите только по «отложенным».

– 27–27 1/4, без перемен.

– Еще через неделю.

– 29 1/2 – 30, рост на 5/8.

– Еще.

– 31 1/2 – 32 1/2, рост на 1.

– Очень хорошо. А теперь за вторник, двадцать седьмое ноября.

– 31 7/8–32 3/4, рост на 1/2.

– Так. Следующий день.

– 24 1/2 – 23 1/2, падение на 9.

– Именно так, Паркинсон. Видите ли, произошло крушение.

– Да, сэр. Прескверное происшествие. У Джейн есть знакомая, у чьей сестры молодой человек имеет кузена, которому там оторвало руку – прямо с плечом, говорит она, сэр. Как-то сразу ближе к сердцу принимаешь такие вещи, сэр.

– Это все. Постойте – в той газете, что у вас в руках, посмотрите первую колонку финансовых новостей: нет ли там упоминания «Центрально-Пригородной»?

– Есть, сэр. «Акции „Центрально-Пригородной“, которые после недавнего падения из-за проекта расширения автобусного сообщения неуклонно ползли вверх из-за отказа от этого проекта и благодаря отличным отчетам о перевозках, сильно обвалились вследствие прискорбной катастрофы в ночь на четверг. В особенности пострадали «отложенные», они в один момент упали на одиннадцать пунктов, поскольку стало ясно, что возможные дивиденды, о которых в последнее время ходило столько слухов, теперь совершенно исключены».

– Да, это все. Можете унести газеты. И пусть это послужит вам предостережением, Паркинсон: не вкладывайте свои сбережения в спекулятивные железнодорожные бумаги.

– Слушаюсь, сэр. Премного благодарен, сэр, постараюсь запомнить. – Он помедлил мгновение, выравнивая папки с газетами. – Позволю себе заметить, сэр, что я присматриваюсь к небольшому участку с коттеджами в Эктоне. Но нынче, сэр, даже недвижимость вряд ли застрахована от законодательного грабежа.

* * *

На следующий день мистер Каррадос навестил своих маклеров в Сити. Надо полагать, он управился с частными делами быстрее, чем ожидал, ибо, покинув Остин-Фрайерс, продолжил путь в Холлоуэй, где и застал Хатчинса – тот угрюмо сидел перед кухонным очагом. Справедливо рассудив, что его роскошный автомобиль привлечет излишнее внимание публики на Клондайк-стрит, слепой отпустил машину загодя и проделал остаток пути пешком, ведомый почти неощутимым прикосновением руки Паркинсона.

– К тебе джентльмен, отец, – объявила мисс Хатчинс, встретившая гостей у порога. Она с одного взгляда определила положение обоих визитеров.

– Так чего ж ты не проводишь его в зал? – проворчал бывший машинист. Его лицо свидетельствовало о годах тяжкого труда и в целом трезвом образе жизни, однако в данную минуту по его тону и манерам можно было заподозрить, что с утра он уже успел приложиться к бутылке.

– Не думаю, что на джентльмена произведет впечатление разница между нашим «залом» и кухней, – сдержанно отозвалась девушка, – а здесь теплее.

– И чем тебе зал не угодил? – угрюмо осведомился отец. – Нам с матерью он был хорош. Да и тебе когда-то подходил.

– С ним все в порядке, как и с кухней. – Она бесстрастно повернулась к двоим спутникам, следовавшим за ней по узкому коридору. – Проходите, сэр.

– Не желаю я видеть никаких джентльменов! – шумно выкрикнул Хатчинс. – Разве что… – его манера внезапно сменилась жалкой тревогой, – разве что вы от компании, сэр, чтобы… чтобы…

– Нет, я пришел от имени мистера Карлайла, – ответил Каррадос, направляясь к стулу так уверенно, словно ведомый неким чутьем.

Хатчинс издал смешок, полный горького презрения.

– Мистер Карлайл! – повторил он. – Мистер Карлайл! Много ли от него проку. Почему он ничего не предпринимает за свои деньги?