Там, где кончается зима

Он оставался единственным, кто не боялся. Единственным, кто говорил с Зораном как с человеком. Не как с господином — хотя со временем стал называть его так, — но без дрожи, заискивания или подобострастия. Однажды Зоран спросил:

— Ты не хочешь уйти? В деревню, к людям? Там жизнь. Там девушки. Здесь — только я и леса.

Тихон подумал.

— Может, когда-нибудь, — ответил он. — Но пока — здесь. Ты меня спас. Я помню.

Зоран ничего не сказал. Однако в тот вечер ушёл в лес и вернулся с двумя кабанами вместо одного. Тихон, увидев добычу, только хмыкнул и пошёл точить ножи.

---

Ей сравнялось лет шестнадцать, когда Тихон привёл её в замок. Худая, глазастая, в рваном платке. Пальцы в муке — пекла на кого-то, пока могла. Теперь печь стало не для кого. Деревня, откуда она родом, вымерла от мора. Осталась одна.

Тихон увидел её на торгу в соседнем селе — продавала последнее, что имелось: глиняный горшок и две деревянные ложки. Он купил у неё ложки. Потом заговорил и привёл.

— Это Божена, — сказал он Зорану, когда они стояли в главном зале — он, она и хозяин замка. — Ей некуда идти. Я сказал, что у нас есть место.

Зоран посмотрел на неё. Худая. Глаза затравленные. Пальцы теребят край платка. Однако стоит прямо. Не прячется за спину Тихона. Ждёт.

— Пусть живёт, — сказал он.

Божена выдохнула — шумно, с облегчением. И тут же спросила:

— Где тут у вас кухня?

Тихон улыбнулся одними глазами. Зоран молча указал направление. Божена кивнула и пошла. В тот же вечер из кухни впервые за много лет потянуло печным дымом и свежим хлебом.

Она взялась за хозяйство с той же спокойной, уверенной хваткой, с какой Тихон когда-то взялся за счета. Кухня ожила. Кладовая наполнилась припасами. По вечерам в главном зале горел камин, и у огня сидели двое — Тихон и Божена. Иногда к ним присоединялся Зоран. Не ел, не пил, просто сидел в кресле и слушал, как они разговаривают.

Спелись. Два одиночества. Две похожие судьбы. Оба — сироты, оба — пережившие потерю, оба — нашедшие дом там, где дома не должно было быть.

Примерно через пять лет Тихон подошёл к Зорану после ужина. Божена гремела посудой на кухне. Тихон мялся — непривычно для себя, — потом сказал:

— Мы с Боженой... того. Жениться хотим.

Зоран посмотрел на него. На сухое, серьёзное лицо. На то, как он сжимает и разжимает пальцы, ожидая ответа. И кивнул.

— Хорошо.

Больше никто ничего не сказал. Вечером Божена поставила на стол перед Зораном миску с горячим супом — как ставила всегда, каждую трапезу. Он, как обычно, не притронулся. Однако в этот раз поднял кружку с водой и сделал глоток. Просто чтобы сделать что-то и разделить с ними этот вечер.

Тихон улыбнулся в усы. Божена громыхала посудой чуть тише обычного.

Через год после свадьбы Вера родилась в метель — такую, что стены замка дрожали от ветра, а снег забивался в щели ставен и лежал на подоконниках белыми горками. Божена рожала тяжело, двое суток. Тихон не отходил от двери. Зоран ушёл в лес, потому что не мог сидеть сложа руки. Вернулся с оленем, бросил тушу у порога кухни и молча встал у окна. Ждал. Когда из-за двери донёсся первый крик — тонкий, требовательный, — Тихон выдохнул и сполз спиной по стене. Зоран не обернулся, однако плечи его чуть опустились. Через час Божена, бледная, уставшая, но счастливая, позвала их. Тихон вошёл первым. Зоран остался в дверях. Девочка лежала у матери на руках — крошечная, краснолицая, с тёмным пушком на макушке. Она не плакала. Смотрела.

Вера росла при замке и не знала другого дома. Первые шаги сделала по каменным плитам главного зала. Первые слова — «папа», «мама», «дядя». «Дядей» она назвала Зорана, когда ей минуло два года. Тихон поправил: «Это господин, дочка». Однако Вера уже не слушала. Бежала к Зорану, хваталась за его сапог и требовала, чтобы он поднял её к окну — смотреть на гряды. Он поднимал. Молча. Бережно. Ставил на подоконник и стоял рядом, пока она прижималась носом к холодному стеклу и разглядывала заснеженные склоны.

Когда ей исполнилось пять, она спросила:

— А почему ты никогда не ешь с нами?

— Не хочу, — ответил Зоран.

— А почему у тебя глаза иногда чёрные?

— Потому что я злюсь.

— На кого?

— На тех, кто приходит без спроса.

Вера подумала и кивнула. Её этот ответ устроил.

В семь научилась читать — Тихон учил её по старой книге, которую Зоран привёз из долины. В десять — стрелять из лука. В двенадцать — спорить с отцом так, что тот только разводил руками. В четырнадцать впервые топнула ногой перед Зораном и потребовала, чтобы он перестал сидеть в темноте и вышел к столу. Он не вышел. Но и не сердился.

Когда ей сравнялось шестнадцать, она увидела, как Зоран смывает кровь с рук у колодца. Кровь была звериной — он только что освежевал кабана. Вера подошла, заглянула в ведро и спросила:

— А ты правда чудовище? Как говорят в деревне?

Зоран выпрямился, вытер руки о рубаху и посмотрел на неё. Молчал долго.

— Наверное, — ответил он.

Вера хмыкнула и пошла обратно в замок. С того дня она окончательно перестала бояться. Если и было в нём что-то чудовищное — её это не касалось.

Злата она встретила через два года. В деревне у подножия гряды шёл Никольский зимний торг. Вера поехала с Тихоном: отец вёл коня под уздцы, дочь сидела в телеге, укутанная в медвежью шкуру. У прилавков толпились люди, пахло горячим мёдом и жареным мясом, играла дудка. Вера отошла купить ленту — и столкнулась с ним.

Он стоял у соседнего прилавка, рассматривал упряжь, а когда она задела его плечом, обернулся, открыл рот, чтобы что-то сказать, — и замер. Так и стоял с открытым ртом, глядя на неё. Вера фыркнула и пошла дальше. Он двинулся следом. Делая вид, что разглядывает товары. Однако Вера спиной чувствовала его взгляд. Обернулась — парень покраснел и уткнулся в какую-то корзину.

— Ты что ходишь за мной? — спросила она прямо.

— Я... это... — он мял шапку в руках. — Я не хожу. Я просто... Ты красивая.

— Знаю, — ответила Вера. — А ты кто?

— Злат. Я тут... в деревне живу. Коней объезжаю.

— Ну и объезжай, — сказала она и ушла.

Вечером, сидя в телеге по дороге в замок, Вера вдруг улыбнулась — сама не заметила.

Через седмицу Злат пришёл к замку. Долго топтался у ворот, не решаясь постучать. Потом всё-таки стукнул. Тихон, вышедший на стук, оглядел его с головы до ног — широкоплечий, простоватый, шапку мнёт. Сразу всё понял. Прогонять, однако, не стал.

— Чего надо?

— Я это... помочь могу. Дрова поколоть или там коней почистить. Вы только скажите.

Тихон помолчал. Потом кивнул на сарай:

— Конюшня грязная. Вилы в углу.

Злат просиял и побежал за вилами.

Работал он честно. Без хитрости. Без задней мысли. Приходил затемно, уходил затемно. Вере сперва не показывался на глаза — только краснел и отворачивался, когда она проходила мимо. Та делала вид, что не замечает. Но однажды, когда Злат тащил мешок с овсом в конюшню, вдруг сказала:

— Злат.

Он замер. Мешок чуть не выпал из рук.

— Ты каждый день сюда ходишь. Не надоело?

— Не-а, — ответил парень честно. — Мне тут нравится.

— Чем же?

Помолчал. Потом выговорил тихо.

— Тобой.

Вера не нашлась, что ответить. Впервые в жизни не нашлась. Развернулась и ушла. А вечером сидела у окна и смотрела на звёзды. На губах её теплилась улыбка.

Тихон наблюдал. Полгода наблюдал. Видел, как Злат работает — не ленится, не жалуется, не просит платы. Видел, как дочь смотрит на него — украдкой, но тепло. Видел, как они однажды вечером сидели на лавке у конюшни — молча, плечом к плечу, — и смотрели на закат. Ничего не говорил. Ждал. А потом, когда Божена накрывала на стол, сказал:

— Парень-то, кажется, надёжный.

Божена хмыкнула:

— Давно пора заметить. Я уж думала, ты до старости будешь присматриваться.

Тихон крякнул. И добро дал.

Теперь Злат числился конюхом при замке. Всё такой же простой, громкоголосый, грубоватый. Иногда забывал закрыть ворота, иногда путал сено с соломой, иногда выдавал нечто настолько нелепое, что Вера закатывала глаза и давала ему подзатыльник. Он её обожал. А она его — любила. Хоть и не говорила об этом лишний раз.

Ладу Божена нашла через пару лет после того, как Злат прижился в замке.

Ходила в деревню — отнести травы старой знахарке, обменять сушёную мяту на мёд. У церкви, на паперти, сидела девчонка. Худая, заплаканная, в рваном платке. Колени голые, башмаки дырявые, пальцы красные от холода. Милостыню она не просила. Просто сидела, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку.

Божена остановилась.

— Ты чья? — спросила она.

Девчонка вздрогнула, подняла глаза. Серые. Испуганные. Затравленные.

— Ничья, — ответила та. — Мамка померла. Отец ещё раньше. Я тут... сижу.

Божена поставила корзину на землю. Присела рядом, поправила платок на голове незнакомки, заглянула в лицо.

— Есть хочешь?

Та кивнула.

Из корзины появилась краюха хлеба и кусок сыра. Девчонка ела — быстро, жадно, давясь, — и слёзы текли по щекам, капали на хлеб. Божена не торопила. Сидела рядом и ждала, пока та доест.

— Как звать?

— Лада.

— Лада, — повторила Божена, будто пробуя имя на вкус. — Красивое. Слушай, Лада. У меня в замке места много. Еды хватит. Работа найдётся. Хочешь со мной?

Девчонка подняла на неё глаза. В них мелькнуло недоверие. Страх. Надежда. Всё вместе.

— А хозяин у вас... какой?

Божена хмыкнула.

— Хозяин у нас непростой. Однако зря не обидит. Идём. Замёрзнешь тут.

Взяла Ладу за руку — холодную, шершавую — и повела к крепости. Та шла, спотыкаясь, и всё оглядывалась на деревню, будто не верила, что уходит оттуда.

В замке их встретил Тихон. Увидел девчонку, перевёл взгляд на жену. Божена сказала просто:

— Будет у нас. Места хватит.

Тихон кивнул. Никогда не спорил, когда она говорила таким тоном.

Лада стояла в главном зале, вжав голову в плечи, и озиралась. Высокие своды. Каменные стены. Факел на стене. Пахло дымом, травами и чем-то ещё — старым, древним, как сам замок.

— А хозяин... — начала она.

— Позже увидишь, — ответила Божена. — Пойдём, покормлю.

Отвела на кухню, усадила за стол, налила горячей похлёбки. Лада ела, а Божена хлопотала рядом — гремела горшками, резала хлеб, — и в её движениях сквозило что-то успокаивающее, домашнее. Лада понемногу переставала дрожать.

Зорана она увидела на следующий день.

Он вернулся с охоты затемно — как всегда. Лада как раз несла ведро с водой из колодца, когда из леса вышел высокий, широкоплечий мужчина в тёмном плаще. На плече у него лежала туша кабана. Рубаха на груди потемнела от крови. Ладонь, которой он придерживал добычу, покрывали бурые пятна. Незнакомец поднял голову — и Лада увидела его глаза. Чёрные. Без белка. Без зрачка. Два провала.

Ведро выпало из рук. Вода разлилась по снегу. Лада попятилась, споткнулась, упала.

Зоран остановился. Посмотрел на неё — на побелевшее лицо, на дрожащие губы, на пальцы, вцепившиеся в снег. Ничего не сказал. Просто отвёл взгляд и прошёл мимо. В кухню. Сдавать добычу.

Позже Божена нашла его там за разделкой кабана.

— Ты видел это не от нас, — сказала она тихо. — Мы — другие. Мы — твои. И Лада станет своей, если дать ей время.

Зоран ничего не ответил. Продолжал работать.

Она не уходила. Стояла у печи, сложив руки на животе, и ждала.

— Тихон за неё тоже просил? — спросил он, не оборачиваясь.

— Ещё нет. Но будет просить.

Зоран хмыкнул — коротко, без веселья.

— Твой муж любую бродяжку готов приютить.

— Как и ты когда-то, — ответила Божена.

Нож замер в его руке. Он поднял голову, посмотрел на неё через плечо. Она встретила его взгляд спокойно — так, как умела только она.

— Пусть остаётся, — сказал он наконец.

Божена выдохнула.

— Спасибо.

Зоран вернулся к работе.

Лезвие вошло в плоть, отделяя шкуру от мяса. Божена ещё постояла немного, потом развернулась и пошла к двери.

Лада ещё долго сидела в снегу, не в силах подняться. Сердце колотилось где-то в горле. Вот он какой. Хозяин. Тот, о ком в деревне шептались: «проклятый», «не человек», «ночной пёс». Думала — сказки. Оказалось — правда.

Вечером Вера зашла в людскую. Лада сидела на лавке, закутавшись в одеяло, и смотрела в одну точку.

— Ты чего? — спросила Вера.

— Я его видела, — прошептала Лада. — Хозяина. У него глаза... чёрные. Совсем. Я думала — помру от страха.

Вера села рядом, вздохнула.

— У него глаза чёрные, когда он злится или с охоты возвращается. Это пройдёт. Он не страшный.

— А если он меня... — Лада запнулась, — если он...

— Не тронет, — перебила Вера. — Он никого не трогает. Ты в замке живёшь, под его кровом. Он за тебя отвечает. Поняла?

Лада кивнула, однако страх никуда не ушёл. Засел глубоко, под сердцем, как заноза.

Шли дни. Лада работала — помогала Божене на кухне, носила воду, мыла полы, чистила печи и камин в главном зале. Делала всё молча, старательно, не поднимая глаз. С Верой постепенно сблизилась — та была громкой, дерзкой, ничего не боялась, и Лада тянулась к ней, как росток к свету. При виде Зорана, однако, по-прежнему замирала. Вжимала голову в плечи. Старалась стать незаметной. Если он проходил мимо — отступала к стене и ждала, пока шаги стихнут. Если заговаривал с ней — отвечала односложно, не поднимая глаз. Если просто смотрел в её сторону — пальцы начинали дрожать.

Однажды вечером, когда они с Верой сидели в людской и чинили бельё, Лада спросила тихо:

— А ты... ты совсем его не боишься? Совсем-совсем?

Вера отложила иголку. Задумалась.

— Знаешь, — сказала она медленно, — я выросла здесь. Для меня он — часть дома. Как стены. Как лес. Я знаю, что он может убить. Видела, как охотится. Но знаю и другое: он никогда не делал мне больно. Никогда не делал больно маме или папе. Спас моего отца, когда тот был мальчишкой. Дал нам кров. Защищает замок. Можно ли бояться того, кто тебя защищает?

Лада молчала.

— Я тоже хочу так, — вымолвила она наконец. — Не бояться. Но не могу. Вижу его глаза — и всё. Ноги подкашиваются.

— Может, со временем пройдёт, — сказала Вера. — Просто привыкнешь.

Лада покачала головой. Она не верила, что к такому можно привыкнуть. Однако в глубине души ей очень хотелось, чтобы Вера оказалась права.

Глава вторая

Время в крепости текло медленно, как всегда зимой. Снег заметал двор, ветер выл в трубе, Божена гремела горшками на кухне, Тихон проверял счета и ворчал, что дров уходит больше обычного. Вера ссорилась со Златом и мирилась через час. Лада старалась не попадаться Зорану на глаза и украдкой наблюдала за Верой — как та смеётся, как командует, как ничего не боится.

А Зоран жил, как жил всегда. Охотился. Читал книги — те, что скопились за века. Иногда стоял у окна и смотрел на лесистые гряды. Иногда спускался в Норову Гору — редко, по необходимости. Люди привыкли к тому, что господин из крепости время от времени появляется в деревне, однако всё равно сторонились и крестились за спиной. Он не обращал внимания.

О разбойниках услышал возле соляного амбара, куда пришёл за солью.

Двое мужиков разговаривали за углом, ещё не заметив его.

— На зимнике опять обоз пропал.

— Третий уже.

— У Змеиного ручья сани нашли. Купцы там и остались. Лошадей нет, товара нет.

— Теперь до торга кто поедет? Дураков не сыщешь.

Зоран замедлил шаг.

— Говорят, следы к старому зимовью уходят.

Второй что-то ответил, но тут первый заметил Зорана и осёкся.

Оба замолчали. Один отвёл глаза, второй потянулся к верёвке на санях, будто только ею всё это время и занимался.

Зоран прошёл мимо.

За спиной разговор возобновился лишь тогда, когда он отошёл достаточно далеко.

На следующий день он вышел к зимнику.

Нашёл лагерь быстро. Шайка оказалась небольшой — пятеро. Разбили стан в распадке, прикрытом с трёх сторон густым ельником. Горел костёр. Пахло бараньим жиром и прокисшей крупой. Двое сидели у огня, передавали друг другу флягу. Ещё трое возились с добычей — взламывали сундук, вытряхивали тюки с тканью, перебирали мешки. Мёртвое тело лежало поодаль — купец с перерезанным горлом. Рядом — ещё одно, поменьше. Охранник или сын. Разбойников трупы не занимали.

Зоран стоял в тени деревьев и смотрел. Глаза уже залило чернотой. Когти прорезали кожу на пальцах — без боли, привычно.

В лагерь он вошёл беззвучно. Первого снял у костра — тот даже не понял, что произошло. Второго — когда бежал к лошадям. Третьего и четвёртого — у сундука. Пятый успел выхватить нож.

Не помогло.

Кровь хлынула на снег, задымилась на морозе. Лагерь затих.

Зоран стоял над телами, дыша глубоко, размеренно. Когти постепенно втягивались. Уже собирался уходить, когда услышал звук. Тихий. Почти неразличимый за треском костра.

Дыхание.

Человеческое. Живое.

Зоран развернулся.

Шатёр стоял в глубине лагеря — грязный, заплатанный, провисший под тяжестью снега. Полог был стянут верёвкой снаружи. Зоран перерезал её и вошёл.

Внутри оказалось темно. Пахло грязными тряпками, застарелым потом и страхом — тем самым, горелым миндалём. Он уже знал этот запах. Знал слишком хорошо.

Она сидела в углу, скорчившись, подтянув колени к груди. Совсем ещё девчонка. Лет пятнадцати. Босая. В рваном платье, которое когда-то, наверное, было синим, а теперь превратилось в серую тряпку. Руки и щиколотки стянуты верёвками. На запястьях — синяки. На разбитой губе — запёкшаяся кровь. Волосы — спутанные, тёмные — падали на лицо.

Увидев его, дёрнулась. Не закричала — не смогла. Глаза расширились, и она вжалась спиной в стену шатра, будто надеялась провалиться сквозь неё. Что именно видела через щель в пологе, Зоран не знал. Слышать должна была достаточно. И теперь он стоял перед ней — перепачканный чужой кровью, с ещё не втянувшимися до конца когтями и чёрными, без белка, глазами.

Пленница не сводила с него взгляда. Не моргала. Дышала часто, рвано, но глаз не отводила — как зверёк, загнанный в угол, который знает, что бежать некуда.

Зоран остановился у входа. Не шагнул ближе.

— Не трону, — сказал он.

Голос прозвучал глухо, хрипло. Она не поверила. Он видел это по тому, как она ещё сильнее вжалась в стену, как побелели костяшки пальцев.

Медленно опустился на корточки, чтобы не нависать сверху. Когти уже втянулись.

— Верёвки разрежу.

Девчонка смотрела на него.

Зоран достал нож и медленно потянулся к путам на её запястьях. Она дёрнулась, зажмурилась. Замерла. Ждала боли.

Боли не было.

Верёвки упали на землю. Потом — те, что стягивали щиколотки.

Зоран сразу отодвинулся. Стянул с себя плащ — тяжёлый, подбитый мехом, — и положил между ними.

Она открыла глаза. Посмотрела на плащ. На него. Снова на плащ.

— На улице мороз.

Медленно, недоверчиво взяла. Закуталась. Плащ оказался слишком велик — утонула в нём с головой, только глаза блестели из складок.

— Идти можешь? — спросил он.

Она не ответила.

Зоран поднялся.

— Можешь остаться здесь. Можешь пойти со мной. Заставлять не стану.

Он вышел из шатра.

Через несколько мгновений за спиной зашуршал полог.

Девчонка вышла сама.

Ноги дрожали. Пошатнулась, ухватилась за опорный столб, но удержалась.

Пошла за ним.

Шла следом — спотыкаясь, дрожа, кутаясь в его плащ. Через лагерь. Мимо костра. Мимо тел. Боялась. Но шла.

Конь ждал у ручья. Зоран сел в седло, протянул ей руку. Девчонка посмотрела на его ладонь — на тёмные пятна крови, на бледную кожу, — и замерла.

Мгновение.

Другое.

Потом вложила свою ладонь — холодную, дрожащую — в его.

Он поднял её легко, усадил позади себя.

— Держись.

За него она держаться не стала. Вцепилась в край седла. Когда конь тронулся, всё же прислонилась лбом к его спине, потому что силы кончились. Он чувствовал, как она дрожит. Чувствовал её страх — тот всё ещё пах горелым миндалём. Через несколько вёрст пальцы, державшиеся за седло, начали слабеть.

Зоран перехватил её руку.

Девчонка напряглась.

— Упадёшь.

Он положил её ладонь себе на пояс.

— Здесь держись.

Она послушалась.

В крепость вернулись глубокой ночью. Зоран спешился, подал ей руку, помог спуститься. Она едва стояла на ногах. Толкнул дверь плечом, пропустил её вперёд.

Божена, дремавшая у печи, вскинулась, увидела их — и молча бросилась греть воду. Вера, спустившаяся на шум, замерла в дверях.

— Кто это? — спросила она.

— Разбойники держали в лагере, — коротко ответил Зоран.

Девчонка стояла посреди кухни, закутанная в его плащ, и смотрела на женщин. На Божену, уже ставившую воду греться. На Веру, которая шагнула к ней, протянула ее руку.

— Ты как? — спросила Вера. — Сильно досталось?

Девчонка открыла рот — и не издала ни звука. Губы дрогнули. Попыталась ещё раз — и не смогла. Тогда просто покачала головой.

— Не говорит, — сказал Зоран. — Имени не знаю. Она боится меня. Я не буду заходить.

Развернулся и вышел.

Дверь закрылась.

Божена и Вера переглянулись. Потом Божена вздохнула, подошла к девчонке и поправила сползший с плеча плащ.

— Пойдём, — сказала она мягко. — Обмоем. И поешь немного. Ты, поди, голодная.

Девчонка посмотрела на неё. На Веру. На воду.

И вдруг заплакала — беззвучно, одними слезами, которые текли по грязным щекам и капали на пол. Ни звука. Плечи её тряслись, она закрыла лицо руками, и Божена обняла её — крепко, по-матерински, — и стояла так долго, пока дрожь не начала стихать.

— Всё, — шептала Божена. — Ты в тепле. Здесь тебя никто не тронет.

Девчонку обмыли, переодели в чистую рубаху. Божена дала ей горячей похлёбки — понемногу, по несколько ложек. Ела медленно, через силу — видно было, что мутит от каждого глотка.

— Хватит пока, — сказала Божена, забирая миску. — Остальное потом.

Ей показали лежанку в углу кухни — самую тёплую, у печи. Она легла, укрылась одеялом и закрыла глаза.

А к утру слегла.

Жар поднялся стремительно — ещё затемно Божена, проснувшаяся растопить печь, заметила, что девчонка мечется на лежанке, сбросила одеяло, дышит часто и хрипло. Лоб горел. Щёки пылали. Больная бредила — беззвучно, одними губами, — звала кого-то, кого не было.

Божена приложила ладонь к её лбу и охнула.

— Вера! — позвала она. — Воды. И травы — мяту, липовый цвет. Живо.

Вера метнулась к полкам, где сушились пучки трав. Тихон, заглянувший на шум, молча взял ведро и пошёл к колодцу. Божена склонилась над больной, поправила одеяло, смочила тряпицу в прохладной воде и приложила ко лбу. Девчонка заметалась, попыталась сбросить её, но сил не хватило.

— Простыла, — сказала Божена. — В лесу, в лагере ихнем. Босая, в рванье. Сколько она там пробыла — неизвестно. А мороз-то какой стоял...

Она не договорила.

Девчонка закашлялась — сухо, надрывно, — и затихла. Дышала тяжело, с присвистом.

Божена переглянулась с Верой.

— Горячка. Сильная. Надо выхаживать.

Шесть дней девчонка пролежала между жизнью и смертью. Божена поила её отварами — мятой, липовым цветом, зверобоем, — меняла влажный холст, растирала грудь и спину тёплым маслом. Вера дежурила по ночам, когда у Божены уже не оставалось сил. Тихон приносил дрова, воду, чистые тряпки. Даже Лада однажды подошла и молча поставила у лежанки кружку с тёплым молоком.

Зоран уходил затемно, возвращался глубокой ночью — а иногда не возвращался вовсе, оставаясь в лесу до следующего вечера. В крепости его отсутствия почти не замечали: Божена не отходила от больной, Тихон взял на себя хозяйские дела, Вера и Лада помогали чем могли. Жизнь сосредоточилась вокруг кухни, вокруг лежанки у печи, вокруг худенькой фигурки, что металась в бреду и звала кого-то беззвучными губами.

Он заглянул раз, другой, увидел, как девочка дёргается при звуке его шагов, как расширяются её глаза даже сквозь пелену жара, — и перестал заходить вовсе.

Незачем.

Его присутствие не лечило. Его присутствие пугало.

На шестой день жар немного отступил.

Ночь возле больной провела Вера. Она сидела у постели, поджав ноги, и смотрела, как девочка спит. Полотенце в руках давно остыло.

Лада жалась у стены. Пальцы теребили край передника, глаза не отрывались от лица больной.

Вера смочила тряпицу, отжала, приложила к горячему лбу.

Девочка вздрогнула, и веки её дрогнули. На секунду взгляд прояснился — мутный, затуманенный жаром, но осмысленный.

Она смотрела на Веру.

— Очнулась? — Вера склонилась ниже. — Ты только терпи, ладно? Ты в замке. Тебя господин нашёл, принёс. Никто не обидит.

Девочка моргнула. Губы шевельнулись беззвучно.

— Имя своё показать сможешь? — спросила Вера. — Как тебя звать?