Запретный поцелуй вампира

Ужин был в восемь.

Элирия надела лучшее платье, которое у неё было — тёмно-зелёное, с вышивкой серебряными нитями, — и заплела волосы в косу, чтобы они не падали на лицо. Она посмотрела на себя в зеркало и увидела то, что хотела увидеть: спокойную, уверенную женщину, которая знает, чего стоит.

— Ты выглядишь как принцесса, — сказала Лина.

— Я и есть принцесса, — ответила Элирия. — Пойдём.

В большом зале было холодно. Камин горел, но его тепла не хватало на всех — вампиры, казалось, не замечали холода. За длинным столом сидели король Валерен, королева Морвен, принц Каэлен, принц Дориан — младший брат, которого Элирия видела только мельком, — и ещё несколько придворных, чьи имена она не запомнила.

А рядом с Дорианом, на месте, которое по праву принадлежало бы жене наследника, сидела женщина в тёмно-красном платье.

Сильвана.

Она была ещё красивее, чем на портрете. Взрослее, увереннее, с той же улыбкой уголком губ, только теперь в ней было больше холода. Она подняла глаза, когда Элирия вошла, и улыбнулась — вежливо, тепло, безупречно.

— Ваше высочество, — сказала она. — Наконец-то мы встретились. Я так много о вас слышала.

Элирия остановилась.

— Правда? — спросила она. — И что же вы слышали?

— Что вы привезли в наш замок весну, — сказала Сильвана. — Говорят, в оранжерее уже распустились цветы. Это... необычно.

— Это моя работа, — сказала Элирия. — Я — фея. Мы выращиваем то, что другие считают невозможным.

— Как мило, — сказала Сильвана.

В её голосе не было ни капли насмешки. Только мягкое, снисходительное восхищение — как будто она хвалила ребёнка за кривой рисунок.

Элирия села на своё место. Каэлен, сидевший напротив, не поднял глаз от тарелки.

— Ваше высочество, — сказала королева Морвен, — как вам наш замок? Надеюсь, вы не слишком скучаете по дому?

— Я не скучаю, — сказала Элирия. — Я работаю.

— Работаете? — королева подняла бровь. — Чем же?

— Сажаю цветы, — сказала Элирия. — И читаю. В библиотеке много книг о здешней земле. Я хочу понять, почему здесь ничего не растёт.

— И почему же? — спросила королева.

— Проклятие, — сказала Элирия. — Древнее. Оно высосало жизнь из почвы. Но не полностью. Есть места, где земля сопротивляется.

За столом стало тихо. Дориан поднял голову — в его глазах было что-то похожее на интерес. Сильвана перестала улыбаться. А Каэлен наконец посмотрел на неё — прямо, внимательно, как будто увидел впервые.

— И вы думаете, что сможете его снять? — спросила королева.

— Я думаю, что смогу попробовать, — сказала Элирия. — Если вы не против.

Королева Морвен улыбнулась. Улыбка была холодной, как лезвие.

— Конечно, — сказала она. — Попробуйте. Это будет... занимательно.

Сильвана наклонилась к Дориану и что-то прошептала ему на ухо. Дориан усмехнулся.

Каэлен отодвинул тарелку.

— Я закончил, — сказал он. — Ваше высочество, — он посмотрел на Элирию, — если вы хотите осмотреть землю вокруг замка, я могу показать вам, где раньше были сады. Завтра. На рассвете.

Элирия моргнула.

— На рассвете?

— Если вы не против, — сказал он.

В его голосе не было тепла. Но не было и презрения. Просто слова. Просто предложение.

— Не против, — сказала Элирия.

— Тогда встречаемся у конюшен, — сказал он и вышел.

После ужина Элирия шла по коридору, и её догнала Сильвана.

— Ваше высочество, — сказала она. — Можно вас на минуту?

Элирия обернулась. Сильвана стояла в свете факелов, и её тёмно-красное платье казалось почти чёрным.

— Конечно, — сказала Элирия.

Сильвана подошла ближе. Улыбка всё ещё была на месте, но глаза были другими — холодными, оценивающими.

— Я хотела сказать, — сказала она, — что вы очень смелая. Приехать сюда. Выйти замуж за вампира. Это... не каждый бы смог.

— Спасибо, — сказала Элирия.

— Каэлен... — Сильвана помолчала, как будто подбирала слова. — Он не простой. Он был... другим, когда мы были моложе. Но теперь... — она вздохнула. — Не позволяйте ему обидеть вас. Он может быть жестоким, не желая того.

Элирия почувствовала, как что-то холодное шевельнулось у неё в груди.

— Вы говорите так, будто знаете его лучше, чем кто-либо, — сказала она.

— Я знала его, — сказала Сильвана. — Это не одно и то же. Но... — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, от чего у Элирии по спине побежали мурашки, — если вам когда-нибудь понадобится помощь, я всегда рядом. Мы ведь теперь почти сёстры.

Она повернулась и ушла, и её шаги растворились в темноте коридора.

Элирия стояла неподвижно. Слова Сильваны звенели у неё в ушах — мягкие, тёплые, с крючками на концах.

Она вдруг вспомнила портрет. «К. На память о лете, которого не будет».

И подумала: интересно, сколько ещё таких писем хранится в этом замке. И кто их написал — Каэлен, или это был чужой почерк.

Глава 4. Королева-мать

Урок этикета начался в семь утра.

Элирия не спала почти всю ночь — читала хроники до третьей свечи, — и когда в дверь постучали, она подумала, что это Лина с чаем. Но на пороге стояла не Лина. На пороге стояла фрейлина королевы — сухая женщина с лицом, как у цапли, и руками, сложенными так, будто она всю жизнь держала невидимую указку.

— Её величество ждёт вас в малом зале, — сказала она. — Немедленно.

— В семь утра? — Элирия пригладила волосы. — Что-то случилось?

— Урок этикета, ваше высочество. Её величество решила, что вам нужно... освежить знания.

Элирия посмотрела на неё. Фрейлина не моргнула.

— Дайте мне минуту, — сказала Элирия.

Она оделась быстро — простое платье, без украшений, волосы забрала в узел. Если королева хочет устроить проверку, пусть видит, что фея не тратит время на бриллианты перед завтраком.

Малый зал был пустым, холодным и слишком светлым — окна выходили на восток, и утреннее солнце било прямо в глаза. Королева Морвен сидела в кресле у камина, в котором не горел огонь. Перед ней стоял столик с чайным сервизом. Вторая чашка — пустая — ждала Элирию.

— Садитесь, — сказала королева.

Элирия села.

— Чай?

— Спасибо, ваше величество.

Королева налила ей сама — тонкой струйкой, не пролив ни капли. Это было почти изящно. Почти по-матерински. Элирия взяла чашку и почувствовала, как пальцы королевы на миг коснулись её пальцев — холодные, как камень в тени.

— Итак, — сказала королева Морвен. — Начнём с главного. Вы — принцесса фей. Я — королева вампиров. Наши народы ненавидят друг друга триста лет. Вы понимаете, что это значит?

— Что нам придётся потрудиться, чтобы это изменить, — сказала Элирия.

— Нет, — сказала королева. — Это значит, что каждый ваш шаг будут обсуждать. Каждое слово — перевирать. Каждый промах — запоминать. Вы — не просто жена моего сына. Вы — символ. И если символ выглядит... неподобающе, — она сделала паузу, — страдает не только ваша репутация. Страдает корона.

Элирия поставила чашку.

— Я понимаю, ваше величество.

— Не понимаете, — сказала королева мягко. — Но поймёте. Начнём с платья. Это зелёное, которое вы носили вчера, — она поморщилась, — оно слишком яркое. У нас здесь не весенний бал. Тёмные тона. Приглушённые. Никаких цветов в вышивке.

— Это платье моей матери, — сказала Элирия. — Оно было сшито в Терновом королевстве, для моего первого бала.

Королева подняла бровь.

— Как трогательно. Но здесь оно неуместно. Я распоряжусь, чтобы вам сшили новые. Серые. Или чёрные. Вам пойдёт.

Элирия посчитала до трёх. Потом до пяти.

— Хорошо, — сказала она.

— Далее. Ваша магия. — Королева отставила чашку. — Я слышала, вы выращиваете цветы. В оранжерее. Это... мило. Но в присутствии гостей, пожалуйста, воздержитесь. Наши придворные могут неверно истолковать ваши... фокусы.

— Фокусы, — повторила Элирия.

— Я не хочу вас обидеть, — сказала королева. — Я просто говорю правду. Для вампиров магия фей — это нечто... несерьёзное. Как детские сказки. Если вы будете демонстрировать её на каждом шагу, вас не воспримут всерьёз.

— А если я не буду демонстрировать её на каждом шагу, — сказала Элирия, — меня не воспримут всерьёз как фею.

Королева улыбнулась.

— Вы умны, — сказала она. — Это хорошо. Умные жёны живут дольше. Но иногда умные жёны забывают, что их главная задача — не спорить, а поддерживать.

— Поддерживать кого?

— Моего сына, разумеется, — сказала королева. — Каэлен — наследник. Ему нужна жена, которая будет рядом. Которая не будет устраивать сцен. Которая не будет привлекать внимание к своим... особенностям.

Элирия почувствовала, как чай в чашке начинает дрожать. Не от холода. От неё.

— Ваше величество, — сказала она медленно, — я понимаю, что вы хотите для своего сына лучшего. Но я не могу перестать быть феей. И я не могу перестать быть собой.

— Никто и не просит, — сказала королева. — Я прошу только одного: помните, где вы находитесь. И кто вас здесь терпит.

Слово «терпит» повисло в воздухе, как капля яда на кончике иглы.

Элирия встала.

— Спасибо за чай, — сказала она. — И за урок. Я его запомню.

Королева не ответила. Она смотрела на неё с тем же мягким, снисходительным выражением, с каким смотрят на ребёнка, который пытается нести слишком тяжёлую ношу.

Элирия вышла из зала. В коридоре она остановилась, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.

«Кто вас здесь терпит».

Она знала, что это игра. Знала, что королева хочет, чтобы она сломалась, заплакала, побежала к Каэлену жаловаться. И знала, что если она это сделает — проиграет.

Она не заплакала. Она выпрямилась, поправила платье и пошла в оранжерею.

Земля поддавалась тяжело.

Элирия работала уже час — перекапывала грядку у восточной стены, — когда заметила, что за ней наблюдают. Она выпрямилась и увидела в дверях старика-садовника. Тот стоял, прижав к груди шляпу, и смотрел на неё так, будто увидел привидение.

— Ваше высочество, — сказал он. — Простите, что помешал.

— Вы не помешали, — сказала Элирия. — Вы — садовник?

— Гарт, — сказал он. — Я здесь... давно. Очень давно.

— Гарт, — Элирия улыбнулась. — Помогите мне. Эта земля слишком плотная. Я не могу пробиться.

Старик подошёл. Посмотрел на грядку — на перекопанную почву, на тонкие стебли, которые уже торчали из земли, — и его лицо изменилось.

— Это... — он присел на корточки и коснулся листа. — Это живое.

— Конечно, живое, — сказала Элирия. — Я же фея.

— Но здесь... — Гарт покачал головой. — Здесь ничего не росло. Я пытался. Сорок лет пытался. Земля как камень. А вы...

— Я не просто сажаю, — сказала Элирия. — Я прошу. Земля здесь не мёртвая. Она просто... забыла. Ей нужно напомнить.

Гарт посмотрел на неё. В его глазах было что-то, чего она не ожидала: не недоверие, а надежда. Старая, ржавая, как гвоздь, который слишком долго лежал в сырости.

— Вы... вы правда думаете, что сможете? — спросил он.

— Я не знаю, — сказала Элирия. — Но я попробую.

Она опустилась на колени рядом с ним, положила ладони на землю и закрыла глаза. Магия потекла из неё медленно, как мёд, — тёплая, тягучая. Она не приказывала. Она просила.

«Проснись, — шептала она земле. — Я знаю, ты устала. Я знаю, тебе больно. Но ты можешь. Ты сильнее, чем думаешь».

Земля под её пальцами вздрогнула.

Элирия открыла глаза. Прямо перед ней, между двумя комьями, пробивался росток — тонкий, бледно-зелёный, с крошечным бутоном. Он рос на глазах. Медленно, но рос.

Гарт ахнул.

— Роза, — сказал он. — Это роза. Здесь. В Терновом замке.

Элирия улыбнулась. Впервые за два дня — по-настоящему.

— Смотрите, — сказала она. — Я же говорила.

Бутон раскрылся. Лепестки были белыми, с розовым отливом у основания, и от них пахло — свежо, чисто, как весной.

Гарт смотрел на розу так, будто она была чудом. Может, для него и была.

— Ваше высочество, — сказал он тихо. — Я думал, что умру, не увидев здесь цветов. Я думал, что земля проклята навсегда.

— Не навсегда, — сказала Элирия. — Ничего не бывает навсегда.

Она не услышала шагов. Просто почувствовала, как воздух в оранжерее изменился — стал холоднее, плотнее. Обернулась.

Каэлен стоял в дверях.

Он смотрел не на неё. Он смотрел на розу.

В его глазах было что-то, чего Элирия ещё не видела: не презрение, не скука. Удивление. Настоящее, неприкрытое, почти детское удивление. Как будто он увидел то, что считал потерянным много лет назад.

И потом — быстрее, чем она успела это заметить, — удивление исчезло. Лицо снова стало холодным. Он нахмурился.

— Что это? — спросил он.

— Роза, — сказала Элирия. — Я же говорила, что попробую.

— В оранжерее, — сказал он. — Где все могли видеть.

— А что, это запрещено?

Он подошёл ближе. Остановился в шаге от неё, и она почувствовала, как от него пахнет холодом — камнем, дождём и чем-то ещё, тёмным, как вино.

— Моя мать, — сказал он тихо. — Она уже говорила с тобой?

— Утром, — сказала Элирия. — Урок этикета.

— И?

— И она сказала, что мои цветы — фокусы. Что моё платье слишком яркое. И что я должна помнить, кто меня здесь терпит.

Каэлен молчал. В его глазах что-то двигалось — медленно, как тень под водой.

— Она не должна была этого говорить, — сказал он наконец.

— Но сказала.

— Сказала, — согласился он.

Он посмотрел на розу — долго, внимательно. Потом перевёл взгляд на Элирию.

— В следующий раз, — сказал он, — когда она захочет поговорить с тобой, скажи мне.

— Зачем?

— Затем, что я — твой муж, — сказал он. — И я не позволю моей матери делать тебе больно.

Он повернулся и пошёл к двери. На пороге остановился.

— Завтра на рассвете. Конюшни. Не опаздывай.

И ушёл.

Элирия стояла, глядя ему вслед. Роза у её ног пахла весной. Гарт за спиной тихо, счастливо вздыхал.

Она не знала, что было страннее: то, что королева пыталась её сломать, или то, что Каэлен только что — впервые — встал на её сторону.

Глава 5. Брат и невеста

Каэлен узнал об этом за завтраком.

Он сидел во главе стола — отец в последнее время всё чаще пропускал трапезы, ссылаясь на усталость, — и как раз подносил чашку к губам, когда королева Морвен вошла в зал. Она была в тёмно-синем, с высокой причёской, и улыбалась так, будто несла в руках подарок.

— Доброе утро, — сказала она. — У меня новость.

Каэлен поставил чашку.

— Надеюсь, хорошая.

— Очень хорошая, — сказала королева, садясь. — Дориан, подойди сюда. Сильвана, дорогая, ты тоже.

Каэлен почувствовал, как что-то внутри него сжимается — медленно, как кулак.

Дориан поднялся со своего места. Он был младше Каэлена на три года, но выглядел старше — в последнее время он всё чаще хмурился, всё реже смеялся. Сильвана встала следом. Она была в тёмно-красном, как вчера, и её лицо было спокойным. Слишком спокойным.

— Мы с вашим отцом, — сказала королева, — решили, что пришло время укрепить наши связи. Дориан — наследник второго дома. Сильвана — дочь главы совета. Их союз будет... логичным.

Каэлен не двинулся.

— Союз, — повторил он.

— Брак, — сказала королева. — Через месяц. Мы объявим на балу.

В зале стало тихо. Слуги замерли с подносами. Придворные опустили глаза в тарелки. Только Дориан смотрел прямо перед собой — на стену за спиной брата, — и на его лице не было ни радости, ни удивления. Только усталость.

Каэлен медленно перевёл взгляд на Сильвану.

Она не отвела глаз. Не покраснела. Не опустила ресницы. Стояла ровно, как свеча, и смотрела на него с тем же спокойствием, с каким смотрела вчера на Элирию.

— Ты знала, — сказал он.

— Я знала, — сказала Сильвана.

— И согласилась.

— Я согласилась.

— Почему?

Она сделала шаг вперёди — грациозно, как всегда, — и положила руку на спинку стула. В её движениях не было ни капли неловкости. Только расчёт.

— Потому что это разумно, — сказала она. — Дориан — наследник. Я — дочь главы совета. Наш брак укрепит королевство. И... — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, от чего у Каэлена застыла кровь, — твоя мать всегда мечтала, чтобы я вошла в семью. Если не через тебя, то через твоего брата.

— Если не через тебя, — повторил Каэлен. — То через моего брата.

— Не злись, — сказала Сильвана. — Это политика. Ты же знаешь, как это бывает.

Каэлен встал.

Стул отъехал назад с таким звуком, что слуги вздрогнули. Он обошёл стол — медленно, не сводя с неё глаз, — и остановился перед ней.

— Я ждал тебя, — сказал он тихо. — Год назад. В саду. Я стоял там до утра. Ты не пришла.

Сильвана подняла бровь.

— Я пришла. Я сказала тебе всё, что нужно было сказать.

— Ты сказала, что не можешь быть со мной. Что я — наследник, а ты — никто. Что Дориан даст тебе титул. А я — только войну.

— Это правда, — сказала Сильвана. — Ты не можешь дать мне титул. Ты можешь дать мне только корону. А корона — это не титул. Это...

— Это что? — спросил Каэлен.

Она посмотрела на него — прямо, без тени сожаления.

— Это клетка, — сказала она. — Как твоя. Я не хочу быть в клетке.

Каэлен почувствовал, как что-то внутри него трещит — не громко, не трагично, просто как лёд на реке в начале весны. Он уже слышал этот звук. Два дня назад, когда фея стояла в своих покоях и говорила: «Я не прошу твоей любви».

— Ты могла сказать мне это тогда, — сказал он. — Год назад. В саду.

— Я сказала, — ответила Сильвана. — Ты просто не услышал.

Королева Морвен наблюдала за ними с кресла, и на её лице было выражение человека, который смотрит пьесу и знает, чем она закончится.

— Дорогие мои, — сказала она мягко. — Не ссорьтесь. Это же праздник.

Каэлен обернулся.

— Праздник, — сказал он. — Ты выдаёшь мою... — он замолчал, потому что слово «любовь» застряло в горле, — ...мою бывшую невесту за моего брата. И называешь это праздником?

— Я выдаю её за наследника второго дома, — сказала королева. — Это разумно.

— Это унизительно.

— Это политика, — сказала королева. — Ты знал, что так будет. Ты знал, что я не отступлю. Сильвана — дочь главы совета. Её брак с Дорианом укрепит наши позиции. А ты... — она улыбнулась, — у тебя теперь есть жена. Фея. Которая сажает цветы.

Каэлен посмотрел на неё — долго, внимательно.

— Ты сделала это специально, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы я возненавидел Сильвану. Чтобы я возненавидел Дориана. Чтобы я возненавидел фею.

— Я хочу, чтобы ты был счастлив, — сказала королева. — Но счастье — это не всегда то, что мы выбираем сами.

Он ушёл из зала.

Вышел во двор, где слуги разгружали телеги с зерном, и остановился у стены, глядя на серое небо. В груди было пусто и горячо одновременно, как будто внутри него что-то прогорело.

Сильвана. Год назад он стоял в саду и ждал её. Он верил ей. Верил, что она придёт, что она выберет его, что она — не такая, как все. А она выбрала Дориана.

Дориана.

Он вспомнил, как они были детьми. Дориан всегда шёл за ним — младший брат, который боялся темноты и просил рассказывать ему сказки перед сном. Каэлен рассказывал. Каждую ночь. Про рыцарей, про драконов, про принцесс, которые не хотели выходить замуж за принцев.

А теперь Дориан забирает его невесту.

Нет. Не забирает. Ему её дают. Мать даёт.

Каэлен закрыл глаза.

Он не знал, кого ненавидел больше: Сильвану, которая согласилась. Дориана, который молчал. Или мать, которая всё это устроила.

Он стоял так долго, что не заметил, как к нему подошёл Дориан.

— Каэлен.

Он открыл глаза.

Брат стоял в шаге от него — бледный, с упрямо сжатыми губами. В его глазах не было торжества. Не было вины. Только усталость.

— Ты знал? — спросил Каэлен.

— Знал, — сказал Дориан.

— И согласился.

— У меня не было выбора.

— У тебя всегда есть выбор.

— Нет, — сказал Дориан тихо. — Не всегда. Ты — наследник. Ты можешь позволить себе отказаться. А я — второй сын. Мне нечего наследовать, кроме того, что даст мать.

Каэлен посмотрел на него. Брат был выше его на полголовы, но сейчас казался меньше.

— Ты её любишь? — спросил он.

Дориан помолчал.

— Нет, — сказал он. — Но я не могу сказать ей это. И не могу сказать матери. И не могу сказать тебе.

— Почему?

— Потому что ты бы возненавидел меня ещё больше.

Каэлен молчал.

— Я не хотел этого, — сказал Дориан. — Я не просил. Я не... — он сжал кулаки. — Я просто хочу, чтобы ты знал: я не враг тебе. И никогда не был.

Он повернулся и ушёл обратно в замок.

Каэлен остался стоять у стены. Ветер шевелил его волосы, и в этом ветре было что-то, от чего хотелось закрыть глаза и не открывать.

Элирия нашла его через два часа.

Он сидел в оранжерее — на той самой скамье у восточной стены, где утром она сажала розы. Он не знал, зачем пришёл сюда. Просто ноги принесли.

— Ты здесь, — сказала она.

Он поднял голову. Фея стояла в дверях — в простом платье, с землёй на пальцах, с растрёпанными волосами. В её глазах не было жалости. Только вопрос.

— Я слышала, — сказала она. — О Сильване и Дориане. Весь замок уже знает.

— Конечно, знает, — сказал Каэлен. — Моя мать позаботилась.

Элирия подошла и села рядом с ним на скамью. Не слишком близко. На расстоянии вытянутой руки.

— Мне жаль, — сказала она.

— Не надо меня жалеть.

— Я не жалею, — сказала она. — Я просто... говорю.

Он посмотрел на неё.

— Ты знала, что так будет?

— Нет, — сказала она. — Но я не удивлена. Твоя мать хочет, чтобы ты страдал. Она хочет, чтобы ты был один. Тогда ты будешь зависеть от неё.

Каэлен моргнул.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что моя мачеха делала так же, — сказала Элирия. — Она выдала мою сестру замуж за человека, которого я любила. Не потому, что хотела ей счастья. А потому, что хотела, чтобы я была одна.

— И что ты сделала?

— Я уехала, — сказала Элирия. — А потом вернулась. И вышла за тебя.

Она помолчала.

— Я не говорю, что это было легко. И не говорю, что я простила. Но я не позволила ей победить.

Каэлен смотрел на неё — долго, внимательно. Впервые за два дня он увидел в ней не фею, не чужачку, не пешку. А женщину, которая знала, что такое боль, и не сломалась.

— Моя мать хочет нас поссорить, — сказал он тихо. — Тебя и меня. Она хочет, чтобы я возненавидел тебя так же, как возненавидел Сильвану.

— Я знаю, — сказала Элирия.

— Не позволяй ей.

Она посмотрела на него.

— Я не собиралась.

Он кивнул. Встал.

— Завтра на рассвете, — сказал он. — Конюшни. Я покажу тебе, где раньше были сады.

— Я помню, — сказала Элирия.

Он пошёл к двери, но на пороге остановился.

— Элирия.

Она обернулась.

— Спасибо, — сказал он.

И вышел.

Элирия осталась сидеть на скамье. Роза у её ног цвела — белая, с розовым отливом. Гарт, который всё это время тихо работал в углу, подошёл и присел рядом.

— Ваше высочество, — сказал он. — Принц... он не всегда был таким.

— Я знаю, — сказала Элирия.

— Он был другим. До того, как... — Гарт махнул рукой. — До леди Сильваны.

— Я знаю, — повторила Элирия.

Она смотрела на розу и думала: интересно, сколько ещё таких роз нужно посадить, чтобы этот замок перестал быть таким холодным.