Запретный поцелуй вампира

Эрика Сандлер

Запретный поцелуй вампира

Глава 1. Сделка на крови

Элирия поняла, что случилось что-то непоправимое, когда в оранжерею вошёл королевский гвардеец — не садовник, не слуга, не вечно недовольная распорядительница, а именно гвардеец, в парадном доспехе, с лицом человека, которому велели сообщить о пожаре, но запретили кричать.

Она как раз пересаживала лунный жасмин. Тонкие белые корни дрожали в её ладонях, а земля под ногтями пахла дождём и весной. В Терновом королевстве фей весна была не временем года, а обязанностью: её следовало поддерживать, подкармливать, уговаривать. Элирия умела уговаривать цветы лучше, чем людей. Цветы хотя бы не лгали.

— Ваше высочество, — сказал гвардеец и поклонился так низко, что его шлем блеснул, как перевёрнутая чаша. — Король требует вас в тронный зал. Немедленно.

— Что-то с отцом? — Элирия поднялась слишком быстро. Жасмин выскользнул из рук, и она машинально поймала его, испачкав подол светлого платья. — Он болен? Ему хуже?

— Король... здоров, ваше высочество.

Пауза перед словом «здоров» была такой длинной, что в ней успела умереть вся её безмятежность.

В тронном зале пахло кровью. Не метафорически — Элирия слишком хорошо знала этот запах, чтобы ошибиться. Он висел под сводами, тонкий, металлический, смешанный с ароматом воска и старых камней. На мраморном полу перед троном блестела чаша. Рядом стоял человек в чёрном, и от него веяло холодом так сильно, что розы в кадках у колонн начали медленно закрывать бутоны.

Король Альдрик сидел на троне, выпрямившись, как струна. Его лицо было спокойным. Слишком спокойным. Так спокойны бывают люди, которые уже приняли решение и боятся, что голос выдаст их с головой.

— Дочь моя, — сказал он. — Подойди.

Элирия подошла. Она не смотрела на человека в чёрном, но чувствовала его взгляд — как сквозняк под дверью, как чужое дыхание на затылке. Она остановилась у подножия трона и только тогда позволила себе поднять глаза.

— Это договор, — сказал король Альдрик. — Война с вампирами длится слишком долго. Мы теряем леса. Они теряют крепости. Обе стороны теряют детей. Сегодня мы подписали мир.

— Мир? — Элирия почувствовала, как улыбка трогает губы — неуместная, растерянная. — Это же... хорошо?

— Мир скреплён браком.

Тишина в зале стала такой плотной, что Элирия услышала, как где-то в глубине дворца капает вода.

— Браком, — повторила она.

— Ты выйдешь замуж за принца Каэлена, сына короля вампиров Валерена. Через три дня. Обряд состоится в Терновом замке.

— Через три дня, — снова повторила Элирия. Слова падали из неё, как камешки в колодец. — За вампира. За сына короля вампиров. За...

— За наследника, — поправил человек в чёрном.

Голос у него был низкий, ровный, без тени интереса. Элирия наконец посмотрела на него прямо.

Он был красив той неправильной, неудобной красотой, которая не успокаивает, а предупреждает. Бледная кожа, тёмные волосы, забранные назад, глаза цвета старого льда. На вид ему можно было дать и двадцать, и тридцать, и сто лет — вампиры не старели, они просто становились собой всё больше и больше. На пальце блестел перстень с чёрным камнем. На губах не было ни улыбки, ни презрения. Только скука.

— Ваше высочество, — сказал он. — Я — принц Каэлен. Ваш будущий муж.

— Я знаю, кто вы, — сказала Элирия. — Вы — тот, из-за кого мои леса горели прошлой осенью.

— Мои крепости тоже горели, — ответил он. — Мы квиты.

— Это не квиты. Это...

— Элирия, — оборвал её отец.

Она замолчала. Не потому, что испугалась. Потому что в голосе отца была та самая трещина, которую она слышала утром, когда он думал, что его никто не видит. Он боялся. Не вампиров. Он боялся за неё.

— Договор уже подписан кровью, — сказал король Альдрик. — Ты знаешь наши законы. Кровь фей не лжёт. Если мы отступим, магия отвернётся от нас. Леса засохнут. Реки станут солёными. Мы не можем отступить.

— А я могу? — тихо спросила Элирия.

Отец опустил глаза. Впервые за её двадцать лет.

Человек в чёрном — принц Каэлен — подошёл к чаше и поднял её. На дне блестела тёмная капля.

— Ваша кровь уже в договоре, — сказал он. — Капля, взятая у вас во сне. Ваш отец позволил.

Элирия почувствовала, как холод поднимается от пальцев ног к горлу. Во сне. Её взяли, пока она спала. Как вора.

— Я не давала согласия.

— Согласие — роскошь для тех, кто может себе её позволить, — сказал Каэлен. — Добро пожаловать во взрослую политику, ваше высочество.

Она ударила бы его. Правда, ударила бы — ладонью по этой бледной скуле, чтобы хоть на миг стереть с его лица это выражение. Но гвардейцы стояли слишком близко, отец смотрел слишком умоляюще, а магия в её крови уже тянулась к чаше, признавая договор, признавая кровь, признавая клетку.

— Три дня, — сказала Элирия. — Мне нужно время, чтобы собраться.

— Два, — сказал Каэлен. — Дорога занимает день. Мы выезжаем завтра на рассвете.

Он поставил чашу на место и поклонился — ровно настолько, насколько требовал этикет, и ни на волос больше.

— Ваше высочество.

И ушёл. Двери за ним закрылись так тихо, будто их прикрыла ладонь.

Элирия стояла в пустом зале, среди закрывшихся роз, и слушала, как в её груди что-то трещит — не громко, не трагично, просто как лёд на реке в начале весны.

— Отец, — сказала она. — Скажи мне, что это не конец.

— Это начало, — ответил король Альдрик. — Плохое или хорошее — зависит от тебя.

Дорога до Тернового замка была серой.

Элирия всегда думала, что тьма вампиров должна быть чёрной — бархатной, тяжёлой, с блеском. Но всё оказалось иначе. За границей фейских лесов мир потерял цвет постепенно, как будто кто-то выкрутил насыщенность. Сначала пропали ярко-жёлтые лютики, потом — зелёный шум листвы, потом — тепло. Остались камни, туман и небо, похожее на остывшую золу.

Она ехала в закрытой карете, но всё равно чувствовала, как меняется воздух. Он становился суше. Холоднее. В нём не было pollen — той самой золотистой пыльцы, которая в фейских землях оседала на ресницах и пахла мёдом. Здесь воздух был пустым.

Сопровождающих было немного: два гвардейца отца, старая нянька Мирта, которая плакала всю дорогу и делала вид, что у неё просто насморк, и служанка Лина — молодая, испуганная, но с упрямо поджатыми губами. Элирия смотрела на них и думала: это всё, что осталось от её дома. Три человека и чемодан платьев.

Терновый замок появился из тумана на закате.

Он не был похож на сказочный дворец. Никаких витых башен, никаких стеклянных куполов. Тяжёлые стены из тёмного камня, узкие окна, мост через ущелье, в котором клубилась белая мгла. Над воротами висел герб: терновый венец, обвитый змеёй. Элирия смотрела на него и чувствовала, как её собственная магия — тёплая, зелёная, живая — сжимается в комок где-то под рёбрами.

— Не бойтесь, ваше высочество, — прошептала Лина. — Может, они не такие страшные, как говорят.

— Они пьют кровь, — сказала Мирта. — Они уже страшные.

— Тихо, — сказала Элирия.

Ворота открылись без скрипа. За ними стоял двор, вымощенный серым камнем, и на ступенях главного входа её ждали.

Король Валерен был высоким, седым, с лицом, похожим на вырезанную из дерева маску. Королева Морвен — красивая той холодной, отточенной красотой, которая не стареет, а каменеет. Она улыбнулась Элирии так, будто та была пятном на скатерти, которое нужно вежливо оттереть.

А между ними, чуть в стороне, стоял принц Каэлен.

Он был в чёрном камзоле, без плаща, и в сумерках его глаза казались почти прозрачными. Он смотрел на неё без интереса — как смотрят на документ, который нужно подписать.

Элирия вышла из кареты. Ноги у неё затекли, платье помялось, и она вдруг остро, до слёз, почувствовала, что от неё пахнет дорогой, жасмином и страхом.

— Ваше высочество, — сказала королева Морвен. — Добро пожаловать в семью.

Голос у неё был мягкий, как шёлк, которым затягивают петлю.

Элирия поклонилась. Ровно настолько, насколько требовал этикет. Ни на волос больше.

— Благодарю, ваше величество.

Она выпрямилась и встретилась взглядом с Каэленом.

Он не улыбнулся. Не кивнул. Только посмотрел на неё — долго, внимательно, будто искал что-то, что можно использовать.

— Ваши покои готовы, — сказал он наконец. — Вас проводят. Ужин в восемь. Опоздания здесь не любят.

— Я запомню, — сказала Элирия.

— И ещё, — добавил он, уже поворачиваясь. — В этом замке не растут цветы. Не пытайтесь их здесь сажать.

Она не ответила. Но когда он ушёл, когда королева Морвен повела гостей внутрь, когда Лина тихо ахнула, увидев тёмные коридоры, Элирия остановилась на пороге и посмотрела на серый двор.

В щели между камнями, у самой стены, пробивался крошечный росток. Бледный, тонкий, почти прозрачный. Он тянулся к свету, которого здесь почти не было.

Элирия присела и коснулась его пальцем. Росток задрожал. Она почувствовала, как её магия — зелёная, упрямая, живая — тянется к нему сквозь камень.

— Значит, не растут, — прошептала она. — Посмотрим.

Где-то в глубине замка закрылась дверь. Эхо прокатилось по коридорам и затихло.

Элирия выпрямилась, подхватила подол платья и шагнула в Терновый замок.

Глава 2. Ледяной приём

Каэлен стоял у окна своей башни и смотрел, как внизу, во дворе, слуги разгружают сундуки феи.

Сундуков было семь. Семь. Он насчитал их машинально, как считают ворон на поле боя, и поймал себя на раздражении, которое его же и удивило. Чего он ожидал? Что она приедет с одним платьем и мешком семян? Она — принцесса. У неё есть свита, багаж, привычки. У неё есть всё, кроме выбора.

Каэлен отвернулся от окна.

В его покоях было холодно — не потому, что камин не топили, а потому, что он сам не велел его топить. Холод помогал думать. Холод напоминал, кто он и где его место. Холод не задавал вопросов.

Обряд был коротким.

Их поставили рядом перед алтарём — её в белом с золотом, его в чёрном, — и жрец, старый вампир с руками, похожими на корни, прочитал слова, которые никто не слушал. Кровь смешали в чаше. Её кровь пахла мёдом и скошенной травой. Его — железом и ночью. Жрец сказал: «Свершилось». Королева Морвен улыбнулась. Король Валерен кивнул. Фея не плакала. Вот что запомнил Каэлен: она не плакала. Стояла прямо, как свеча, и смотрела в стену за алтарём так, будто пыталась запомнить каждый камень.

Он ждал слёз. Ждал истерики, мольбы, чего угодно, что подтвердило бы: она слабая, она чужая, она не выдержит. Она не дала ему этого удовольствия.

Теперь она была в своих покоях — в конце западного крыла, за три двери от его собственных. Он сам выбрал это расстояние. Достаточно близко, чтобы двор видел: брак настоящий. Достаточно далеко, чтобы не слышать, как она дышит.

В дверь постучали.

— Войди.

Вошла служанка — Марта, старая, с лицом, как печёное яблоко, одна из немногих, кому он доверял хотя бы наполовину.

— Ваше высочество, принцесса просит вас зайти. Говорит, это важно.

Каэлен не двинулся с места.

— Что именно важно?

— Не сказала, ваше высочество. Сказала только: «Передайте принцу, что я не собираюсь ночевать в коридоре».

Каэлен усмехнулся. Впервые за день — по-настоящему.

— Хорошо. Иду.

Он вошёл без стука.

Её покои были такими же серыми, как всё в замке, — каменные стены, тяжёлые шторы, кровать с балдахином, который видел ещё его прабабку. Но что-то изменилось. На подоконнике стоял горшок с землёй. Рядом — ещё один. И ещё. Три горшка, в которых не было ничего, кроме тёмной земли.

Фея стояла посреди комнаты, сняв верхнее платье. Осталась в простом льняном платье до колен, с распущенными волосами — тёмно-русыми, с рыжиной, которая в свете свечей казалась почти красной. Она босиком стояла на холодном полу. И смотрела на него.

— Ты не постучал, — сказала она.

— Это мой замок, — ответил Каэлен. — Я не стучу в дверях собственного дома.

— Это теперь и мой дом. По крайней мере, так сказал жрец.

Она не улыбнулась. Не отвела взгляда. В её глазах было что-то, чего он не ожидал: не страх, не ненависть, а усталое, упрямое спокойствие. Как у человека, который уже пережил худшее и решил, что дальше будет проще.

— Ты просила зайти, — напомнил он. — Я здесь. Говори.

Она подошла к кровати и села на край. Не пригласила его сесть. Он остался стоять.

— Я хочу обсудить правила, — сказала она. — Пока мы не легли спать.

— Спать?

— Не притворяйся идиотом, — сказала она спокойно. — Это унизительно для нас обоих.

Каэлен почувствовал, как что-то в нём дёрнулось — не гнев, а что-то похожее на уважение. Она не боялась его. Это было... неожиданно.

— Хорошо, — сказал он. — Правила. Я слушаю.

Она сложила руки на коленях. Пальцы у неё были в земле — он заметил это только сейчас. Тёмные полосы под ногтями, как у садовницы.

— Первое, — сказала она. — Я не буду делить с тобой постель. Ни сегодня, ни потом. Это политический союз. Я согласилась на него, потому что мой отец болен, а мой народ гибнет. Но я не соглашалась быть твоей женой в... остальном.

Каэлен скрестил руки на груди.

— Я не собирался к тебе прикасаться.

— Прекрасно. Взаимно.

— Второе? — спросил он, потому что она замолчала, ожидая его ответа.

— Второе: у меня будут свои покои, свои слуги и своя магия. Я не буду спрашивать разрешения, чтобы выйти в сад. Я не буду отчитываться, где провожу время, если это не касается безопасности замка. И я не буду ужинать с твоей матерью каждый вечер, потому что она смотрит на меня так, будто я — пятно, которое нужно оттереть.

Каэлен моргнул.

— Ты... заметила.

— Я не слепая, — сказала фея. — И не глупая. Твоя мать меня ненавидит. Она хотела другую невестку. Я знаю.

В комнате стало тихо. Свеча на столе дёрнулась, и тени заплясали по стенам.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Я слышала, как она говорила об этом со служанкой, — сказала фея. — В коридоре. Перед обрядом. Она сказала: «Эта фея — ошибка. Сильвана была бы лучшей королевой».

Каэлен почувствовал, как холод — тот самый, привычный, спасительный — разливается по спине. Сильвана. Она произнесла это имя так просто, будто оно ничего не значило. Будто не было десяти лет, будто не было клятв, будто не было того вечера, когда он стоял в саду и ждал её, а она пришла с письмом от его матери, в котором говорилось: «Брак с принцем невозможен. Ты должна выйти за Дориана».

— Моя мать, — сказал он медленно, — не имеет права голоса в этом браке.

— Она так не думает, — сказала фея. — И ты это знаешь.

Она встала. Подошла к окну и открыла створку — резко, без предупреждения, впустив в комнату холодный ночной воздух и запах мокрого камня.

— Я не прошу твоей любви, — сказала она, глядя в темноту. — Я не прошу твоей защиты. Я прошу только одного: не мешай мне. Я посажу цветы в этом замке. Я найду способ помочь своему народу. Я выживу здесь. И ты мне не помешаешь.

Каэлен смотрел на её спину — тонкую, прямую, с вызовом в каждой линии.

— Ты очень уверена в себе, — сказал он.

— Нет, — ответила она, не оборачиваясь. — Я очень напугана. Просто это не твоё дело.

Он хотел ответить что-то колкое. Хотел напомнить ей, что она — чужая, что её цветы завянут, что её магия здесь бесполезна, что она — пешка, как и он. Но вместо этого сказал:

— Третье.

Она обернулась.

— Что?

— Третье правило, — сказал он. — Я не буду приходить к тебе ночью. Но и ты не будешь приходить ко мне. Если что-то случится — стучи. Я открою. Но только по делу.

— По делу, — повторила она. — Хорошо.

Он кивнул и пошёл к двери. Уже взялся за ручку, когда она сказала:

— Каэлен.

Он замер. Она впервые назвала его по имени. Не «ваше высочество», не «принц», не «сын короля вампиров». Просто Каэлен. Звук был странным — как будто кто-то тронул струну, о существовании которой он забыл.

— Что? — спросил он, не оборачиваясь.

— Почему у тебя в комнате не топят камин?

Он не ответил. Вышел и закрыл за собой дверь.

В коридоре он остановился.

Прислонился спиной к холодному камню и закрыл глаза. В голове было пусто и гулко, как в заброшенном зале. Сильвана. Мать. Фея с землёй под ногтями и голосом, в котором не было ни мольбы, ни страха.

Он вспомнил, как год назад стоял в саду и ждал Сильвану. Как она пришла — в голубом платье, с письмом в руке, и сказала: «Каэлен, твоя мать права. Я не могу быть с тобой. Ты — наследник, а я — никто. Дориан даст мне титул. Ты дашь мне только войну».

Он тогда не поверил. Долго не верил. Пока не увидел их вместе — Сильвану и Дориана, — и в её глазах не было ни капли сожаления. Только расчёт.

А сегодня фея сказала: «Я не прошу твоей любви».

Может, она врала. Может, играла. Может, это была та же игра, что и у Сильваны, только с другими словами.

Он не знал.

Но впервые за долгое время ему было не всё равно.

Утром он вышел во двор и остановился.

На том месте, где вчера был серый камень, теперь была земля. Не просто земля — рыхлая, тёмная, влажная, как будто кто-то вскопал её ночью. А посреди этой земли торчал росток — тонкий, зелёный, с двумя бледными листьями.

Каэлен присел. Коснулся листа. Он был живой. Настоящий.

— Ваше высочество, — раздался голос за спиной. Марта, служанка. — Принцесса просила передать, что не придёт на завтрак. Говорит, у неё дела.

— Какие дела?

— Она в оранжерее. Сажает цветы.

Каэлен выпрямился.

— В оранжерее? Там же ничего не растёт уже триста лет.

Марта пожала плечами.

— Она говорит, что теперь будет.

Каэлен посмотрел на росток у своих ног. Потом — на окна западного крыла. Потом — на серое небо, в котором не было ни одного просвета.

— Пусть сажает, — сказал он.

И ушёл.

Глава 3. Тень прошлого

Оранжерея в Терновом замке была мёртвой.

Элирия поняла это в ту же секунду, как вошла. Стеклянный купол, почерневший от времени, пропускал свет неохотно, будто через грязное сито. Грядки были пустыми — не просто пустыми, а выскобленными, выстуженными, как тарелка, с которой вылизали всё до последней крошки. В углу валялась сломанная лейка. На подоконнике лежал слой пыли такой толщины, что на нём можно было писать.

Элирия провела по пыли пальцем. Написала: «Здесь будет сад».

Потом стёрла. Не потому, что передумала, а потому, что не любила пустых обещаний — даже своих собственных.

Она работала всё утро. Принесла из своих покоев горшки, выпросила у Марты старую тяпку, расчистила три грядки у южной стены — там, где света было больше всего. Земля поддавалась неохотно, как будто отвыкла, что её трогают. Но Элирия упрямо перекапывала ком за комом, шептала над каждым ростком, который доставала из сумки, и чувствовала, как магия — тёплая, зелёная — течёт из её пальцев в почву.

К полудню на первой грядке уже стояли тонкие стебли лунного жасмина. На второй — дикий шиповник, привезённый из дома. На третьей — мята, которую она посадила просто так, для запаха.

— Ваше высочество, — сказала Лина, появляясь в дверях с подносом. — Вы не ели с утра.

— Потом.

— Ваше высочество...

— Лина, — Элирия выпрямилась и вытерла лоб тыльной стороной руки, оставив на нём полосу земли. — Если я сяду есть сейчас, я снова начну думать. А если я начну думать, я вспомню, где я и зачем. И тогда я, возможно, сяду на пол и заплачу. Ты этого хочешь?

Лина молча поставила поднос на подоконник.

— Хотя бы чай, — сказала она. — Пожалуйста.

Элирия вздохнула и взяла чашку. Чай был холодным — в замке всё остывало слишком быстро, — но она выпила его до дна, потому что Лина смотрела.

— Мне нужны книги, — сказала Элирия. — О здешней земле. О том, что здесь росло раньше. И о магии вампиров. Я должна понять, почему здесь ничего не растёт.

— В библиотеке, ваше высочество. Я спрошу у дворецкого.

— Сама спрошу, — сказала Элирия. — Мне нужно найти дорогу. Чем больше я хожу по этому замку, тем меньше он кажется клеткой.

Она не сказала главного: клетка не перестаёт быть клеткой, даже если ты выучила все её коридоры. Но Лина и так поняла. По глазам поняла.

Библиотека была в восточном крыле, за двойными дверями из чёрного дуба. Элирия толкнула их и остановилась на пороге.

Это было единственное место в замке, которое не казалось мёртвым.

Стеллажи уходили вверх, под самый потолок, теряясь в темноте. Книги стояли плотно, корешок к корешку, и от них пахло — не пылью, а кожей, воском и чем-то ещё, тёплым, почти живым. У дальней стены горел камин. На столе лежала раскрытая книга и остывшая чашка.

Кто-то был здесь недавно.

Элирия прошла вдоль полок. Корешки были подписаны на старом языке — она знала его плохо, но достаточно, чтобы разобрать: «История северных земель», «Трактат о крови и памяти», «Хроники Тернового дома». Она вытащила одну книгу, потом другую, потом третью, и села с ними за стол, отодвинув чашку.

Через час она поняла три вещи.

Первая: земля вокруг Тернового замка была проклята. Не вампирами — проклятие пришло раньше, ещё до основания королевства. Что-то древнее, тёмное, что высосало из почвы жизнь и оставило только камень. Вампиры научились жить с этим. Они построили замок на костях проклятия и назвали его домом.

Вторая: проклятие не было абсолютным. В старых хрониках упоминались «очаги жизни» — места, где земля сопротивлялась. Сады, которые цвели вопреки всему. Но все они были уничтожены во время войн с феями.

Третья: на одной из страниц, между списком королей и описанием битвы, кто-то — от руки — нарисовал маленький цветок. Кривой, неумелый, но живой. Чернила выцвели, но рисунок был отчётливым. Элирия провела по нему пальцем и улыбнулась.

— Значит, не я первая, — прошептала она.

Она перевернула страницу и замерла.

На следующем листе был портрет. Не рисунок — вклеенная миниатюра в овальной рамке. Молодая женщина с тёмными волосами, уложенными в высокую причёску, с тонкой шеей и глазами цвета тёмного вина. Она улыбалась — не широко, уголком губ, — и в этой улыбке было столько уверенности, что Элирия почувствовала укол где-то под рёбрами.

Под портретом было написано от руки: «Сильвана. Свет моих очей».

Почерк был мужской. Ровный, с лёгким наклоном вправо.

Элирия перевернула миниатюру. На обороте — та же рука: «К. На память о лете, которого не будет».

Она сидела неподвижно, чувствуя, как холод из коридора просачивается в комнату.

— Вот ты где, — раздался голос.

Элирия подняла глаза. В дверях стояла Марта — та самая старая служанка, которая принесла ей завтрак. В руках она держала стопку полотенец, но смотрела не на них, а на книгу в руках Элирии.

— Ты знаешь, кто это? — спросила Элирия.

Марта помолчала. Потом подошла ближе, поставила полотенца на стол и присела на край стула — без приглашения, как будто устала стоять.

— Леди Сильвана, — сказала она. — Первая любовь принца Каэлена.

— Первая любовь, — повторила Элирия.

— Они выросли вместе, — сказала Марта. — Её отец был главой совета. Её мать умерла, когда она была маленькой. Королева Морвен взяла её во дворец — воспитывала как родную дочь. Все думали, что свадьба — дело решённое. Принц был... — она поджала губы. — Другим. С ней.

— Каким?

— Живым, — сказала Марта просто. — Он смеялся. Представляешь? Принц Каэлен смеялся. А потом...

Она замолчала.

— Потом что? — тихо спросила Элирия.

— Потом королева решила иначе, — сказала Марта. — Она объявила, что леди Сильвана выйдет замуж за принца Дориана. Младшего. Говорят, принц Каэлен пришёл к матери, умолял её отменить решение. Она отказалась. Сказала, что долг превыше сердца.

— А Сильвана?

— Сильвана согласилась, — сказала Марта. — Говорят, она сказала: «Я не могу быть с тобой, Каэлен. Но я могу быть с твоим братом. Это лучше, чем ничего».

Элирия посмотрела на портрет. На улыбку, которая теперь казалась не уверенной, а расчётливой.

— И королева до сих пор её любит, — сказала она.

— Королева Морвен никогда не любила никого, кроме себя, — сказала Марта. — Но леди Сильвана — её любимица. Она всегда мечтала, что они с принцем поженятся. А когда не вышло — решила, что хотя бы Дориан... — она махнула рукой. — Это всё сплетни, ваше высочество. Забудьте.

— Я не могу забыть, — сказала Элирия. — Я живу в замке, где каждый камень помнит её имя.

Марта встала.

— Ваше высочество, — сказала она тихо. — Не позволяйте им увидеть, что вам больно. Они этого ждут. Королева — особенно.

— Я знаю, — сказала Элирия.

Она закрыла книгу и положила её обратно на полку. Портрет остался внутри — между страницами, где ему и было место.