Северные крестовые походы. Священная война за католическую Восточную Прибалтику. 1100–1525

Эрик Кристиансен

Северные крестовые походы. Священная война за католическую Восточную Прибалтику. 1100—1525

Copyright © Eric Christiansen, 1980, 1997

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

Введение

Крестовые походы в Святую землю хорошо известны – по крайней мере, о них многие слышали. Крестовые походы против альбигойской ереси и против мусульман Испании знакомы студентам, которые занимаются историей Средних веков. Но крестовые походы в Северо-Восточной Европе остаются неизвестными большинству читателей, и их вспоминают в лучшем случае по фильму С.М. Эйзенштейна «Александр Невский». Говорят, сам режиссер выбрал эту тему потому, что о ней было известно так мало, что едва ли факты могли противоречить его вымыслу.

Настоящая книга – попытка описать борьбу, которая разгорелась на берегах Балтийского моря в XII—XVI веках во имя христианства, и одновременно объяснить роль, которую сыграли крестовые походы в преобразовании северных стран. Места для большего не остается. Ссылки на общую историю Балтийского региона приводятся лишь в том случае, если она непосредственно связана с крестовыми походами; тем, кто захочет подробнее узнать о взлете и падении скандинавских королевств, восточноевропейских княжеств, Ганзейского союза, о торговле рыбой, немецкой колонизации Востока, развитии городов, церквей и судоходства, придется искать сведения в других источниках.

Отправной точкой может служить конец эпохи викингов, когда скандинавские правители очутились отрезанными от дальних заморских завоеваний прошлого; одновременно в «домашних водах» им бросали вызов окрепшие славянские народы. Перед тем как рассказывать о Северных крестовых походах, мы приводим общий обзор состояния региона на начало XII века. Особое внимание уделено тем областям и периодам, которые больше всего связаны с крестовыми походами, начиная с Юго-Западной Балтики в 1147 году, когда папа римский впервые санкционировал «священную войну» против язычников Севера, и заканчивая границей с Русью примерно в 1505 году, когда из Рима пришла самая последняя булла о Северном крестовом походе. В указанный период земли, захваченные крестоносцами, изменились почти до неузнаваемости – это касается и населения, и языка, и культуры, и экономики, и системы правления. Утверждать, что тамошних жителей «цивилизовали» или «обратили в католичество», не совсем точно; и все же эти термины отражают случившееся, поскольку включают наступление главных компонентов средневековой культуры из их колыбелей во Франции, Италии и Рейнской области, а также развитие торговли и рост благосостояния, благодаря ввезенным навыкам. Подробное описание процесса требует исследования совсем другого рода. Сосредоточенность даже на одной ограниченной теме Северных крестовых походов не позволяет сказать многое из того, что следовало сказать. Прошу прощения за пробелы и надеюсь, что даже в самых неясных местах читатель поймет: так было задумано.

Автор напоминает себе жонглера, который должен подбрасывать и ловить одновременно три «мяча»: рассказывать о самих крестовых походах, давать обзор идеологического развития и вкратце обрисовывать политическую историю. О крестовых походах можно писать по-разному. Например, можно рассматривать их в свете движения цистерцианцев, укрепления папской власти, миссионерской работы монахов нищенствующих орденов, наступления монгольских орд, возвышения Литвы и Москвы, а также церковных соборов XV века. Непросто кратко затрагивать столь важные и крупные темы и увязывать их с Европейским Севером; читатель вполне может задаться вопросом: стоила ли игра свеч? Есть несколько причин ответить: «Да, стоила».

Во-первых, Северные крестовые походы являются частью общей истории крестоносцев, и если уж изучать ее, то лучше целиком – в том числе освещать самые неожиданные места и самые разные формы. «Священные войны» на Средиземноморье породили многочисленные волнующие завоевания и долгоживущие навязчивые идеи, но в результате оказались напрасной тратой времени, денег и жизней. Через 200 лет сражений, колонизации, строительства империи, миссионерской работы и экономического развития Святая земля оказалась потерянной для христианского мира. Сарацины победили. Две религии остались неодолимо противоположными, и если культуры и смешивались, то не потому, что христиане пытались завоевать Ближний Восток; у них имелись и другие точки соприкосновения, более длительные и менее взрывные.

Северные крестовые походы были не такими зрелищными и гораздо менее затратными, но перемены, которые они с собой принесли, выдержали проверку временем и так и не забыты. Южное побережье Балтийского моря до Одера по-прежнему принадлежит Германии; прошло не так много лет с тех пор, как эстонцы, латыши и литовцы утратили последние следы немецкого влияния. Западные формы христианства сохраняются во всех прибрежных областях Балтики напротив Скандинавии. Финны также сохранили связь с западной ветвью христианства и терпимо относятся к шведскоязычному меньшинству. «Скелет» немецкой Восточной Пруссии еще просвечивает в той части провинции, которая после 1945 года отошла к Польше. На протяжении семи веков эти восточнобалтийские страны были колониальными обществами. Их средневековые завоеватели оставили после себя глубокие отметины, несмотря на многочисленные изменения, вызванные тем, что указанные земли много раз переходили из рук в руки. Если крестовые походы и оставили по себе четкий след, то именно в Северной Европе, а также в Испании.

Во-вторых, Северные крестовые походы служили связующим звеном между Севером и Западной Европой, они помогали продвижению на север общей средневековой цивилизации. Крестовые походы – не единственное, но прочное звено, на которое трудно не обращать внимания. На незнакомой, зачастую враждебной территории возникали новые католические общины. Как управлять ими, защищать и развивать их? Вот с какими проблемами приходилось сталкиваться на всех рубежах Европы как в Средние века, так и позже, и интерес здесь не просто местнический. На Балтике появились крупные централизованные учреждения и институты – церкви, поместья, замки, города, феодальные своды законов, церковное право, гильдии и органы местного самоуправления. Им приходилось приспосабливаться к холодному, темному и негостеприимному внешнему миру, развиваться в нем или отмирать. В отличие от Земли обетованной, изобилующих победами Палестины или Испании, на побережье Балтийского моря победы давались с трудом, как и приобщение местных жителей к новой вере. Для достижения таких целей приходилось преодолевать тяжелые препятствия. Ход завоеваний «в метрополии» и в тепличных колониальных условиях ученые сравнивают уже давно; но почти столько же можно узнать о завоеваниях, рассмотрев более суровые условия за рубежами привычного мира. Рассказ о Северных крестовых походах помогает проникнуть в суть проблемы и сделать картину средневековой культуры объемнее и ярче.

И наконец, наша история имеет гораздо более тесные связи с Англией, чем принято считать. Несмотря на норманнское завоевание и историческую вовлеченность английских королей в дела Франции, Англия никогда не была отрезана от Балтийского мира, а начиная с XIII века становилась все больше связана с регионом, благодаря торговле, политическим союзам и крестовым походам. В 1230-х годах Генрих III предоставил особую привилегию купцам с острова Готланд и назначил пенсию рыцарям Тевтонского ордена, которые отправлялись завоевывать Пруссию. В тот же период шведов, которые отправились крестить и присоединять народы Центральной Финляндии, возглавлял английский епископ. В 1329—1408 годах несколько сотен англичан состояли в Тевтонском ордене и принимали участие в крестовом походе против Литвы. В 1399 году один из них, Генрих Болингброк, стал королем Англии Генрихом IV. Ссоры и мирные договоры между английскими королями, Ганзейским союзом, отделением Тевтонского ордена в Пруссии и скандинавскими правителями возобновлялись в течение всего XV века. Начиная с 1340-х годов английские купцы, торгующие сукном, влились в ряды балтийских контрабандистов. Их привлекали такие товары, как деготь, воск, меха, зерно, большие арбалеты и строевой лес. Все происходящее в том отдаленном мире имело значение для Англии, тем более после начала Северных крестовых походов.

Вот почему история заслуживает того, чтобы рассказать ее заново. За последние 150 лет историки континентальной Европы, главным образом немцы, подробно занимались несколькими темами. Некоторые из них по-прежнему остаются недосягаемыми для читателей, не владеющих немецким языком. Во многом наша книга напоминает небольшую осыпь с огромной горы немецких и скандинавских исследований, а также трудов, подготовленных в России, Польше, Финляндии и Прибалтийских республиках. Однако необходимо предупредить читателя: автор довольно редко приводит противоположные точки зрения и обобщает выводы. Разногласия свидетельствуют о том, что обсуждаемые вопросы по-прежнему являются животрепещущими, а история средневековой Балтики и окружающих ее регионов отличается особой щекотливостью.

Так происходит уже давно, потому что державы, которые господствовали в регионе в XIX веке, стремясь оправдать свою текущую политику, переписывали прошлое и отождествляли самих себя либо с крестоносцами, либо с их врагами. Во многом благодаря эрудиции историка Иоганнеса Фохта и лекциям Генриха фон Трейчке рыцарей Тевтонского ордена принято было считать предшественниками прусской монархии, Второго рейха и германской культуры в целом. «Нас потрясает, – говорил Трейчке, – глубина доктрины превосходящей ценности государства, которую провозглашали рыцари Тевтонского ордена. Их голос громче и отчетливее всех голосов, доносящихся до нас из прошлого Германии». «Заклятие поднимается с земли, пропитанной благороднейшей немецкой кровью!» – восклицает он; а тем временем враги немецкого империализма осуждают Тевтонский орден и хвалят правителей Новгорода и Польши как поборников славянской государственности. Примером может служить великий польский историк и антиквар Иоахим Лелевель, который так писал о Тевтонском ордене: «Они создали монашеское государство, ставшее оскорблением как для человечества, так и для нравственности». С развитием националистических движений в Эстонии, Латвии и Литве полемический хор стал громче; все, что происходило в далеком прошлом в этих странах, либо осуждалось как преступление против человечества, либо одобрялось как «плодотворное событие огромной важности». Модные веяния ни в коем случае не повлияли на всех историков, однако многие так старались соответствовать «духу времени», что их взгляды оказали влияние на миллионы человек. В 1914 году поражение, которое потерпел Гинденбург от русских в Восточной Пруссии, называли «Танненбергом», припоминая поражение Тевтонского ордена в 1410 году; позже Гиммлер создал СС «по лекалам» Тевтонского ордена. Прошлое манило к себе с непреодолимой силой.

По сравнению с огромной разрушительной силой современных войн средневековые войны кажутся красочными детскими играми. В 1939—1950 годах не менее 574 миллионов жителей региона вынуждены были покинуть свои дома или были высланы и уже не вернутся назад. Сейчас Балтийское море с политической точки зрения спокойно, как болото, но цена нынешней безмятежности – затяжная обида тех миллионов, которые были вынуждены бежать, и продолжающаяся несправедливость по отношению к миллионам оставшихся. В том климате старые раны долго не заживают и старые распри не забываются, особенно историками. Различная интерпретация конфликтов между христианством и язычеством, между католичеством и православием, между немцами, балтами и славянами по-прежнему возбуждает страсти и «обслуживает» политические цели.

Автор этой книги не может назвать себя беспристрастным. Однако надеется, что изложенная здесь довольно вялая позиция англиканской церкви выглядит не такой агрессивной, как некоторые другие. Возможно, несколько поверхностное и несистематическое изложение послужит извинением за отсутствие твердой «идеологической подкладки». Можно сказать, что, очутившись на поле боя, где по-прежнему взрываются католические, националистические, марксистские, либеральные и социологические снаряды, автор заполз в убежище и постарался укрыться от всех. Как говаривали во время Первой мировой войны, «если знаешь убежище получше, беги туда».

Глава 1

Северо-Восточная Европа накануне крестовых походов

Здесь заканчивается север Русской равнины. Горные хребты и плато, образующие дугу, огибают Финляндию, переходят на Скандинавский полуостров и упираются в водную преграду – Балтийское море. Именно оно придает региону его характерные черты и издавна считается главным путем его сообщения с внешним миром.

Суша и море

Балтийское море не всегда было морем. В донных осадках сохранились раковины маленького моллюска, Ancylus fluviatilis, или речной чашечки, которая обитает только в пресной воде. Семь тысяч лет назад во впадине Балтийского моря находилось озеро, образованное водой, стекавшей со Скандинавского и Центральноевропейского высокогорья, в честь того самого моллюска геологи назвали его Анциловым озером. Озеро окружала болотистая равнина, которая тянулась от Атлантического океана до Уральских гор, пока океан не затопил западные районы и не образовал Северное море. Воды Анцилового озера поступали в это новое море по двум руслам. На месте первого сейчас остались крупные озера в Центральной Швеции; второй образуют проливы между Датскими островами и Сканией – Малый Бельт, Большой Бельт и Эресунн (или Зунд). По этим проливам в озеро поступала соленая вода, и со временем оно превратилось в море. В Средние века его назвали Балтийским – в честь Бельтских проливов.

Карта 1. Балтийский регион, 1100 г.

Но соленая вода так и не заполнила чашу целиком, благодаря большому объему речной воды, которая по-прежнему поступает с юга и востока. В Балтийское море впадают четыре крупных континентальных реки – Одер и Висла, которые текут с гор Богемии и с Карпатских гор, а также Неман и Западная Двина, которые стекают с Русской равнины. Севернее, там, где Балтийское море «раздваивается» на Ботнический и Финский заливы, соленость воды значительно снижена. Вода поступает туда с гор Фенноскандии из многочисленных более мелких рек и остается почти пресной. Поэтому Балтийское море можно назвать солоноватым полуморем, почти полностью окруженным сушей. Приливы и отливы там выражены весьма слабо; на изрезанных бухтами берегах находится край такой суровый, что в особенно холодные зимы лед, по сведениям историков, стягивал поверхность воды почти целиком. В результате регион обладает несколькими характерными природными чертами, которые повлияли на развитие тамошних цивилизаций и отчасти определили их.

Во-первых, связь с океаном через Бельты смягчила климат настолько, что там стало возможно вести жизнь, которую мы зовем цивилизованной. На 60-й параллели, которая проходит примерно посередине Балтийского моря, находятся Сибирь, Якутск, Камчатка, Аляска, Гудзонов залив – края, вселяющие ужас, где до XIX века невозможно было выжить по меркам европейской (то есть средиземноморской) культуры; что бывает, когда в таких местах все же пытаются выжить, показывает печальная история норвежских колоний на Гренландии. И все же к востоку от Эресунна и Скандинавских гор жили люди, которые уже в IX веке считались признанными членами европейской семьи. Они привыкли выживать в уникальном климате, пусть и суровом по средиземноморским меркам. Благодаря близости моря они собирали урожаи, разводили скот и строили деревянные дома почти до самого Северного полярного круга.

В то же время они обитали на краю экстремально холодной области, где животные обладали особенно густым мехом, а большие участки земли были непригодны для сельского хозяйства. Жить в таких краях способны только кочевники. Если на север приходили земледельцы, им приходилось учиться выживанию в холодном климате у тамошних охотников и собирателей, которые поселились там первыми. Летом, благодаря близости к морю, попасть в те края можно было сравнительно легко. И все же новички не заходили слишком далеко – им приходилось останавливаться или менять образ жизни.

Климат определял границу. В начале Средних веков такой границей служил Ботнический залив, лежащий примерно в ста милях от побережий Северной Швеции и Северной Финляндии. К западу границу образовывал выступ из высоких гор Норвегии на берегах Северного Ледовитого океана; на востоке граница выдавалась на юго-восток, к оконечности Ладожского озера. По одну сторону границы существование человека зависело от плуга, вспаханного поля и разнотравных лугов, по другую – находилась самая северная и самая обширная область Норвегии, Финнмарк. Там главную роль играли навыки охотников, трапперов и пастухов. Выше них – или ниже, поскольку «Ботнический» означает «нижний» как для финнов, так и для шведов, – все менялось. Там не жили оседло, не собирали урожаи, не знали колеса, государств и церквей. Местные жители передвигались на оленях, а хижины свои возили с собой. Вплоть до Нового времени места их обитания не были нанесены на политические карты мира. В основном там обитали саамы (лопари); между их стойбищами зимой перемещались торговые или охотничьи отряды норвежцев, шведов и финнов. Они покупали у саамов меха, перья и детей… или грабили их. В приполярных областях южан считали настоящими «волками». Викинги хорошо знали северных кочевников, и авторы саг иногда посылали своих героев на лыжах на дальний север, где те сражались и торговали с кочевниками или другими контрабандистами, промышлявшими в тех краях. Впрочем, в Финнмарке они никогда не чувствовали себя дома и были убеждены, что тамошние жители – маги, которые умеют управлять погодой, менять образы и возвращать к жизни мертвецов. Средневековые авторы населяли дальний север причудливыми народами: амазонками, которые беременели оттого, что пили воду, и рожали детей мужского пола с собачьими головами, которых потом продавали на русских невольничьих рынках; белоголовыми дикарями, которых защищали громадные гончие псы; зелеными человечками, которые жили сто лет, и каннибалами. Подобные рассказы Адама Бременского о саамах бытовали в Европе с 1070-х годов вплоть до 1555 года, когда швед Олаф Магнус, церковный деятель, дипломат, писатель, историк и картограф, опубликовал в Риме свой труд «История северных народов».

Климатический рубеж стал и барьером для понимания, потому что тем, кто жил по другую его сторону, пришлось выработать собственную систему выживания. Она подразумевала организацию жизни способами, непривычными для чужаков. Небольшие группы семей, насчитывавшие до 100— 150 человек, селились вместе в стойбищах или на «погостах». В поселение входили также дороги между летними и зимними стойбищами. Оленеводство, охота с капканами, рыболовство и защита по пути регулировались советом глав семей, а границы между стойбищами определялись на общем собрании соседних групп. Соседние семьи по договоренности могли вместе охотиться и ловить рыбу, и такие совместные предприятия укрепляли связи между отдельными семейными кланами, но особой сплоченности между ними не наблюдалось. Хотя иноземцы иногда писали о саамских «князьях», «крепостях» и «армиях», саамское общество было устроено иначе.

Впрочем, на оседлые общины, жившие у границы, сильно влияла близость другого мира. Он служил источником не только прибыли, но и опасности; прибыли – благодаря торговле и прямой добыче природных ресурсов рыбаками и охотниками, которые учились своим навыкам у кочевников; опасности – из-за суровых зим, которые приводили к гибели урожая и голодной смерти, а также из-за уничтожения скота медведями, волками и более мелкими хищниками. В Новгородской первой летописи можно прочесть, как процветающий город, расположенный на границе «дикого края», снова и снова ставил на колени голод, – например, в 6636 (1128) году, когда мороз погубил урожай озимых: «Год был тяжелый; за осьмину ржи давали гривну серебром; и ели люди липовые листья, березовую кору, опилки, смешанные с корой и соломой; некоторые ели лютики, мох, конину; и так многие умерли от голода, и их трупы лежали на улицах, на рыночной площади, на дорогах и всюду. Нанимали наемников, чтобы выносить трупы из города… Плач и страдания у всех. Отцы и матери отдавали детей купцам или убивали их; другие же уходили в чужие земли».

Так же трудно пришлось в 1230 году, когда, как сообщалось, из населения, не превышавшего пять тысяч человек, 3030 умерли от голода; и хроникер сообщает, как «одни… люди убивали живых и ели их; другие срезали с трупов мясо и ели его; третьи ели конину, собак и кошек; с теми, кого уличали в таких злодеяниях, поступали так: кого-то сжигали на костре, кого-то разрубали на куски, а кого-то вешали. Многие питались мхом, улитками, сосновой и липовой корой, листьями липы и вяза и всем, что могли найти… И не было среди нас доброты, а были страдания и несчастья; на улицах совершались злодеяния по отношению друг к другу, главы семей тревожились, видя, как дети плачут, прося хлеба, и умирают… Покупали же хлеб за 8 кун[1], а кад[2] ржи по 20 гривен».

В 1413—1414 годах странствующий бургундский рыцарь Жильбер де Ланнуа обнаружил, что «зимой на рынке Новгорода Великого нет продуктов – ни рыбы, ни свинины, ни баранины и ни дичи, потому что все мертво и замерзло».

Такие же тяготы переносили жители всех северных стран: из-за сурового климата тамошние народы постоянно существовали на грани вымирания. С другой стороны, остальная Европа не пренебрегала этим регионом, опять-таки благодаря морю.

Пять крупных рек, впадающих в Балтийское море, служили важными торговыми путями, по которым можно было попасть на север с юга и востока. В Средние века и болотистые Саксония, Бранденбург, Мейссен и Лужица, и польские княжества, и силезские герцогства, и богемский край Моравия были связаны с Балтийским морем через Одру (Одер). Контакты были нередкими. Для саксонских князей северный край был местом экспансии и союзов. Еще в 1147 году маркграф Бранденбурга пытался захватить Штеттин[3], а в 1190-х годах совершал набеги на окружающие его территории. В 1158 году герцог Саксонии Генрих Лев основал колонию в Любеке и с помощью брачных союзов своих детей породнился с королем Дании; маркграф Мейссенский в 1152 году выдал свою дочь замуж за короля Дании. Епископ Моравии в 1147 году пытался вторгнуться в Пруссию и обратить пруссов в христианство. В два последующих столетия правители Силезии регулярно принимали участие в крестовых походах. Реки представляли собой экономические артерии, и правители, завладевшие обширными приречными территориями, неуклонно богатели. Чем больше правитель конкурировал за власть над притоками той или иной реки, тем больше его интересовали дела тех, кто жил за ее устьем.

Польские правители издавна получали доход с Вислы. Уже Болеслав I Храбрый на рубеже IX—X веков стремился захватить дельту, и это стремление осталось важнейшим направлением политики всех его более активных преемников, хотя центр их власти находился в Кракове, в нескольких сотнях миль выше по течению. Висла «кормила» также русское Волынское княжество и степняков, в 1241 году она даже привлекла армию монголов в леса Пруссии.

На Немане жили восточнославянские племена кривичей и дреговичей, а также литовцы. На реке Полоте у ее впадения в Западную Двину возник Полоцк, крупное поселение кривичей. Водный же путь Ловать—Волхов—Ладожское озеро—Нева способствовал росту влияния Новгорода, которое распространялось до Урала. Речное сообщение на Руси играло огромную роль: грузовые перевозки значительно расширяли «район человеческого охвата» Балтийского моря: по Северной Двине можно было добраться до Северного Ледовитого океана, по Днепру – до Черного моря, по Волге – до Каспийского моря. По всем этим рекам балтийские товары вывозились в другие страны, а на Русь ввозились товары, редкие на севере. И правителей, и купцов интересовало, что происходило в тех регионах, где реки заканчивались. В XII веке князь Полоцкий благодаря брачному союзу породнился с королем Датским, в 1229 году князь Смоленский заключил договор с купцами Риги и Готланда, а после возвышения Москвы в XV веке ее сухопутных правителей неудержимо потянуло к Финскому и Рижскому заливам. По свидетельству Олафа Магнуса, в 1555 году «московитский русский», наряду с немецким, считался одним из пяти самых распространенных языков субарктического мира.

Бассейны крупных рек были освоены католической и византийской цивилизациями гораздо раньше, чем побережье Балтийского моря. Особенно заметной в раннем Средневековье была разница между обществами, жившими в верхнем и нижнем их течении. Речное сообщение отражало различия. Случаи эксплуатации местного населения, завоевания и даже ассимиляции отмечались со времен неолита. Позже к ним добавились товарообмен, приток колонистов и периодические набеги. И все это стало возможным именно благодаря водным путям.