Выбор

Нино посмотрела на кресло. Это было кресло её мужа. Он сидел в нём по вечерам, читал газеты, курил. После его смерти Нино не позволяла никому садиться в это кресло. Оно было святое. Оно было памятью. Оно было последним, что осталось от него.

— Медея, — сказала она тихо. — Это кресло мужа.

— Я знаю, — Медея закивала. — Я знаю. Но он же умер. Ему уже всё равно. А мне больно. Ты же не хочешь, чтобы я мучилась?

Нино молчала. Она смотрела на кресло. Потом на Медею. Потом снова на кресло. Внутри неё что-то сжалось. Что-то тёмное. Что-то, что не хотело отдавать.

— Медея, — сказала она. — Не надо.

Медея изменилась в лице. Улыбка исчезла. Глаза стали холодные. Она смотрела на Нино долго. Молча. Потом снова улыбнулась. Но улыбка была другая. Жёсткая. Как стекло.

— Нино, — сказала она. — Я же тебе помогаю. Каждый день. Я трачу своё время. Свои силы. Я не сплю ночами. Я всё для тебя. А ты — «не надо». Обидно, Нино. Очень обидно.

Нино молчала. Она чувствовала, как что-то внутри неё сжимается. Что-то, что ещё сопротивлялось. Что-то, что ещё помнило, кто она.

— Ладно, — сказала она. — Возьми.

Кресло уехало в тот же день. Медея пришла с сыном — молодым, крепким парнем, который молча вынес кресло и не сказал ни слова. Нино стояла у окна и смотрела, как её жизнь уносят по частям.

Гора молчала.

Потом уехало зеркало. Резное, в тяжёлой раме. Зеркало висело в прихожей. В нём отражались все, кто входил в дом. Муж. Дети. Соседи. Гости. Оно помнило всё. Медея сказала: «Нино, у тебя зеркало такое красивое. А у меня в прихожей пусто. Дай, а? На время. Потом верну».

Нино не сопротивлялась. Она уже поняла: сопротивление бесполезно. Медея всё равно возьмёт. Вопрос только — когда. И под каким предлогом.

Зеркало уехало. Потом — шкаф. Огромный, дубовый, с резными дверцами. Шкаф, который помнил свадьбу Нино. Шкаф, в котором висели платья — её и мужа. Шкаф, который пахнул лавандой и старой кожей.

— Нино, — сказала Медея, — шкаф такой большой. А у тебя вещей мало. Он пустует. А мне негде хранить. Дай, а? На время.

Нино не ответила. Она просто отвернулась. К окну. К горе.

Шкаф уехал. Потом — ковёр. Тот самый ковёр, который висел на стене в гостиной. Красный, с золотым узором. Ковёр, который муж привёз из Ирана. Ковёр, под которым прошло всё её счастье.

— Нино, ковёр такой тяжёлый. Его надо чистить. А у тебя силы нет. Дай, я почищу. Потом верну.

Ковёр уехал. Потом — часы. Старые, с маятником. Часы, которые отбивали время. Время жизни. Время любви. Время потерь.

— Нино, часы громко тикают. Тебе мешают спать. Дай, я их возьму. Пока.

Часы уехали. Потом — ещё что-то. Потом — ещё. Нино уже не считала. Она просто смотрела, как пустеет её дом. Как стены становятся голыми. Как память вытекает сквозь пальцы, как вода.

Она стала замечать, что Медея приходит не только днём. Иногда — ночью. Нино слышала шаги. Тихие, крадущиеся. Кто-то ходил по квартире. Открывал шкафы. Переставлял вещи. Нино лежала и слушала. Сердце стучало. Она хотела встать. Не могла. Ноги не слушались.

Утром она спрашивала:

— Медея, ты ночью не приходила?

Медея смотрела на неё честными глазами.

— Ночью? Нет, Нино. Я сплю. Я же не сумасшедшая. Зачем мне ночью ходить?

Нино кивала. Наверное, показалось. Наверное, сон. Наверное, старость.

Но однажды — это было в апреле — она проснулась от холода. Печка не топилась. В доме было студёно. Нино лежала, укрытая двумя одеялами, и смотрела в потолок. Трещины на потолке складывались в узор. Узор был похож на лицо. Лицо было злое.

Она встала. Медленно, держась за стену. Пошла в коридор. Дверь в комнату Дато была приоткрыта. Там горел свет.

Нино заглянула.

Медея стояла посреди комнаты. Она держала в руках шкатулку — старую, деревянную, с резной крышкой. Шкатулку мужа. Там хранились письма, фотографии, орден за участие в войне. Медея открыла крышку. Достала письма. Стала читать.

— Что ты делаешь? — тихо спросила Нино.

Медея вздрогнула. Обернулась. На её лице промелькнуло что-то — злое, быстрое, как тень. Потом исчезло. Улыбка вернулась.

— Ой, Нино! — сказала она. — Ты напугала меня. Я тут убираю. Смотрю, пыль. Ты же не против?

Нино смотрела на шкатулку. На письма. На руки Медеи.

— Это письма мужа, — сказала она тихо. — Положи на место.

— Конечно, конечно, — Медея закивала. — Я же не знала. Я думала, это старые бумаги. Мусор. Я хотела выбросить.

— Не надо выбрасывать, — сказала Нино. — Это память.

— Память, — повторила Медея. — Да, память. Это важно. Я понимаю.

Она положила письма обратно в шкатулку. Закрыла крышку. Поставила на полку. Улыбнулась.