Выбор

Нино привыкла к ней. Привыкла ждать её шагов. Привыкла слышать её голос. Медея стала частью её жизни. Частью, без которой уже трудно было представить день.

Но иногда — по ночам, когда бессонница гнала сон прочь — Нино чувствовала что-то странное. Будто в доме есть кто-то ещё. Будто кто-то ходит по комнатам, трогает вещи, переставляет их. Она списывала это на старость. На нервы. На одиночество.

Она не знала, что это Медея. Что Медея уже давно ходит по её дому, когда Нино спит. Что её пальцы уже пересчитали все ценные вещи. Что её глаза уже оценили сервиз, кресло, зеркало, шкаф. Что её голод уже проснулся.

Гора видела. Гора знала. Но гора молчала.

Она ждала. Она готовила душу к выбору.

Однажды — это было в конце октября — Медея пришла особенно радостная.

— Нино, — сказала она с порога, — я сегодня такая счастливая! Ко мне племянник приехал. Из деревни. Хороший мальчик. Хочу угостить его по-человечески. А у меня посуда вся треснутая. Стыдно перед гостем.

Она вздохнула. Посмотрела на Нино. Её глаза были полны печали — искусственной, как цветы из бумаги.

— Нино, дорогая, — сказала она тихо. — У тебя же есть тот сервиз. Помнишь? Тот, с синими цветами. Он же стоит без дела. Ты им не пользуешься. А я бы взяла. На время. Гостя встретить. Потом верну.

Нино посмотрела на сервиз. Он стоял в серванте — за стеклом, на верхней полке. Синие цветы на белом фарфоре. Этот сервиз когда-то подарили ей на свадьбу. Он был дорогой. Он был памятью.

— Это память, — сказала Нино тихо. — Это от мужа.

— Я знаю, — Медея прижала руку к груди. — Я знаю, как это важно. Я верну. Честное слово. Только на один вечер.

Нино колебалась. Она смотрела на сервиз. Потом на Медею. Потом снова на сервиз.

— Хорошо, — сказала она. — Возьми. Только верни.

— Конечно, верну! — Медея просияла. — Я же не шакал. Я человек.

Она взяла сервиз. Аккуратно, бережно, будто несла ребёнка. И ушла.

Сервиз она не вернула.

Нино спросила через неделю. Медея вздохнула: «Ой, Нино, я разбила одну тарелку. Стыдно. Я куплю новую. Но пока — пусть у меня побудет. Я боюсь, что ты расстроишься».

Нино расстроилась. Но не сказала. Она не умела говорить «нет». Не умела требовать. Не умела ссориться. Она просто замолчала. И стала ждать.

Сервиз не вернулся. Зато вернулась Медея. Через месяц. С новой просьбой.

— Нино, дорогая, — сказала она, — у тебя кресло такое удобное. А у меня спина болит. Врач сказал — сидеть только в мягком. А у меня всё жёсткое. Дай, а? На время. Пока спина не пройдёт.

Нино посмотрела на кресло. Это было кресло её мужа. Он сидел в нём по вечерам, читал газеты, курил. После его смерти Нино не позволяла никому садиться в это кресло. Оно было святое.

— Медея, — сказала она тихо. — Это кресло мужа.

— Я знаю, — Медея закивала. — Я знаю. Но он же умер. Ему уже всё равно. А мне больно. Ты же не хочешь, чтобы я мучилась?

Нино молчала. Она смотрела на кресло. Потом на Медею. Потом снова на кресло.

— Хорошо, — сказала она. — Возьми.

Кресло уехало в тот же день. Медея пришла с сыном — молодым, крепким парнем, который молча вынес кресло и не сказал ни слова. Нино стояла у окна и смотрела, как её жизнь уносят по частям.

Гора молчала.

Потом уехало зеркало. Резное, в тяжёлой раме. Потом — шкаф. Потом — ковёр. Потом — часы. Потом — ещё что-то. Нино уже не считала. Она просто смотрела, как пустеет её дом. Как стены становятся голыми. Как память вытекает сквозь пальцы, как вода.

Медея приходила всё чаще. Её голос становился всё мягче. Её улыбка — всё шире. Она говорила: «Нино, ты же понимаешь, я не для себя. Я для дела. Я же помогаю тебе. Ты же старая. Тебе тяжело. А я рядом».

Нино кивала. Она уже не сопротивлялась. Она устала. Она хотела только одного: чтобы её оставили в покое. Чтобы можно было сидеть у окна и смотреть на гору. Чтобы никто не приходил. Чтобы никто не просил.

Но Медея приходила. Каждый день. Каждый час. Она стала хозяйкой в доме Нино. Она решала, что можно взять, а что пока рано. Она распределяла. Она планировала. Она уже видела этот дом своим.

Однажды ночью Нино проснулась от странного звука. Кто-то ходил в соседней комнате. Она встала, накинула платок, вышла в коридор. Дверь в комнату Дато была приоткрыта. Там горел свет.

Нино заглянула. Медея стояла посреди комнаты. Она держала в руках старую фотографию — Дато и Тамара, маленькие, смеются. Медея смотрела на фотографию долго, будто изучала. Потом положила её в карман.

— Что ты делаешь? — тихо спросила Нино.

Медея вздрогнула. Обернулась. На её лице промелькнуло что-то — злое, быстрое, как тень. Потом исчезло. Улыбка вернулась.

— Ой, Нино! — сказала она. — Ты напугала меня. Я тут убираю. Смотрю, пыль. Ты же не против?

Нино смотрела на неё. Молча. Долго.

— Я не против, — сказала она наконец. — Убирай.

Она вернулась в свою комнату. Легла. Закрыла глаза. Но не спала. Она слышала, как Медея ходит по дому. Как открывает шкафы. Как перебирает вещи. Как шепчет что-то — тихо, довольно.

Нино лежала и думала: «Кто эта женщина? Почему она в моём доме? Почему я позволяю ей всё это?»

Она не находила ответа. Она просто устала. Она хотела покоя.

Утром Медея ушла. Вечером вернулась. С сумками. С продуктами. С лекарствами. С улыбкой.

— Нино, — сказала она, — я подумала: тебе тяжело одной. Давай я буду приходить чаще. Я буду за тобой ухаживать. Как за матерью. Ты же мне как мать.

Нино молчала.

— А за это, — продолжала Медея, — ты мне отдашь вот эту комнату. Ту, где Дато жил. Мне негде хранить вещи. А у тебя пустует. Ты же не против?

Нино посмотрела на неё. Впервые за долгое время — внимательно. Она увидела всё: и жадность в глазах, и притворство в улыбке, и ложь в голосе. Она увидела шакала. Но шакал смотрел на неё с такой нежностью, что Нино засомневалась: может, ей кажется? Может, она просто старая и глупая?

— Я подумаю, — сказала она.

— Конечно, подумай, — Медея погладила её по руке. — Я не тороплю. Я же не шакал. Я человек.

Гора молчала. Но в этом молчании было что-то новое. Что-то тёмное. Что-то, что готовилось.

Свеча на ветру — так называла себя Нино. Она горела тихо, ровно, никого не обжигая. Но ветер крепчал. И свеча уже почти догорела.

Глава 4. «Добрые глаза»

Зима пришла в Тбилиси незаметно.

Ещё вчера солнце грело по-осеннему, лаская черепичные крыши, и старики сидели на скамейках у ворот, подставляя лица последнему теплу. А сегодня — серое небо, низкое, как потолок в подвале. Ветер с гор принёс холод. Лужи подёрнулись тонкой коркой льда. Из труб повалил дым — густой, пахнущий дровами и кизяком. Город съёжился, спрятался в шерстяные платки и старые пальто.

Мтацминда стала тёмной. Её склоны, ещё вчера золотые от осенней листвы, теперь чернели голыми ветвями. Гора будто надела траур. Или — готовилась к чему-то.

Нино почти не выходила из дома. Ноги совсем ослабли. Колени ныли, будто внутри сидел кто-то с иголками. Она передвигалась по квартире медленно, держась за стены. От кровати — до окна. От окна — до кухни. От кухни — обратно. Три шага туда, три обратно. Круг замкнулся.

Она уже не пекла хачапури. Не могла. Тесто требовало силы — месить, ждать, раскатывать. Силы не было. Оставалась только память о запахе. Иногда Нино закрывала глаза и представляла, что дом снова пахнет хлебом. Что дети бегают по двору. Что муж чинит крышу. Она открывала глаза — и видела пустые стены.

Дети звонили реже. У Дато были проблемы на работе. У Тамары болела дочка. Жизнь шла своим чередом — без неё. Нино не обижалась. Она понимала: так устроено. Птицы улетают. Гнездо пустеет. Так всегда было. Так всегда будет.

Но по ночам, когда бессонница выгоняла сон, Нино лежала в темноте и слушала тишину. Тишина была густая, как войлок. В ней тонули звуки города, голоса соседей, лай собак. Только сердце стучало — глухо, неровно. И где-то далеко, на горе, шелестел ветер.

— Ты видишь меня? — шептала Нино. — Ты видишь, как я тут лежу?

Гора молчала. Но Нино знала: видит. И ждёт.

Медея пришла в первый день зимы.

Она вошла без стука — как всегда. Стряхнула снег с плеч. Поставила на стол сумку. Огляделась.

— Нино, дорогая, — сказала она, — тут холодно. Почему печку не топишь?

Нино сидела у окна, укутанная в три платка. Поверх — старое пальто мужа. Оно было ей велико, но грело.

— Дров мало, — сказала она тихо. — Экономлю.

Медея всплеснула руками.

— Как — мало? Я же тебе говорила: скажи, и я принесу. У меня брат дровами торгует. Я договорюсь. Почему ты молчишь?

Нино не ответила. Она смотрела в окно. На гору. На снег, который ложился на её склоны белыми пятнами.

Медея подошла ближе. Села на стул — тот самый, который ещё оставался в доме. Наклонилась к Нино. Её лицо было близко — гладкое, румяное, с мягкими морщинками у глаз. Красивое лицо. Доброе лицо.

— Нино, — сказала она тихо, — ты меня слушаешь?

Нино кивнула.

— Ты знаешь, что я тебя люблю? — продолжала Медея. — Как мать. Ты мне как мать. Я не могу смотреть, как ты тут мёрзнешь. Это не дело. Так нельзя.

Она взяла руку Нино. Её пальцы были тёплые, мягкие. Пальцы человека, который никогда не работал в холод.

— Давай так, — сказала Медея. — Я буду заходить каждый день. Утром и вечером. Буду топить печку. Готовить еду. Убирать. Ты же старая. Тебе тяжело. А я — рядом. Я же не чужая.

Нино смотрела на неё. В глазах Медеи было что-то — тёплое, участливое. Или ей казалось?

— Спасибо, — сказала Нино. — Ты добрая.

Медея улыбнулась. Широко. Сладко.

— Я же не шакал какой-то, — сказала она. — Я человек.

Гора молчала. Но если бы Нино умела слушать — она бы услышала, как гора вздохнула.

Медея стала приходить каждый день.

Утром — в девять. Вечером — в шесть. Она топила печку. Приносила дрова. Приносила продукты. Готовила суп. Мыла посуду. Подметала пол. Стирала бельё. Она делала всё — быстро, ловко, будто всю жизнь только этим и занималась.

Нино сидела у окна и смотрела. Она уже не могла помогать. Не могла даже встать без посторонней руки. Она стала наблюдателем в собственном доме. Медея — хозяйкой.

— Нино, — говорила Медея, — ты поешь? Ложку за маму, ложку за папу. Ну, давай. Вот умница.

Она кормила Нино с ложки, как ребёнка. Вытирала салфеткой губы. Поправляла платок. Укрывала одеялом. Её руки были везде. Её голос был везде. Она заполнила собой весь дом.

Иногда Нино ловила себя на странном чувстве. Будто она — не она. Будто это не её жизнь. Будто она смотрит кино, а на экране — старая женщина, которая сидит у окна и ждёт. Ждёт, когда её накормят. Ждёт, когда её уложат. Ждёт, когда её оставят в покое.

Она не могла вспомнить, когда в последний раз сама наливала себе чай. Когда сама открывала дверь. Когда сама решала, что делать.

Всё решала Медея.

— Нино, сегодня мы будем пить чай с мёдом. Мёд полезен для сердца. Я принесла от пасечника. Настоящий, горный.

— Нино, тебе надо менять платок. Этот уже старый. Я принесла новый. Смотри, какой красивый. Голубой. Тебе идёт.

— Нино, окно не надо открывать. Простудишься. Вот, я сама проветрю. Потом закрою.

Нино слушалась. Она уже не сопротивлялась. Сопротивление требовало сил. Силы кончились. Осталась только покорность. И окно. И гора.

Но иногда — по ночам — Нино просыпалась от странного звука. Шаги. Тихие, крадущиеся. Кто-то ходил по квартире. Открывал шкафы. Переставлял вещи. Нино лежала и слушала. Сердце стучало. Она хотела встать. Не могла. Ноги не слушались.

Она закрывала глаза и делала вид, что спит. Шаги приближались. Останавливались у её кровати. Кто-то стоял рядом. Долго. Молча. Потом шаги удалялись. Дверь скрипела. Всё стихало.

Утром Нино не помнила, было ли это на самом деле. Может, сон? Может, старость? Может, нервы?

Она спрашивала Медею:

— Ты ночью не приходила?

Медея смотрела на неё честными глазами.

— Ночью? Нет, Нино. Я сплю. Я же не сумасшедшая. Зачем мне ночью ходить?

Нино кивала. Наверное, показалось. Наверное, сон.

Но однажды — это было в конце января — она проснулась от холода. Печка не топилась. В доме было студёно. Нино лежала, укрытая двумя одеялами, и смотрела в потолок. Трещины на потолке складывались в узор. Узор был похож на лицо. Лицо было злое.

Она встала. Медленно, держась за стену. Пошла в коридор. Дверь в комнату Дато была приоткрыта. Там горел свет.

Нино заглянула.

Медея стояла посреди комнаты. Она держала в руках шкатулку — старую, деревянную, с резной крышкой. Шкатулку мужа. Там хранились письма, фотографии, орден за участие в войне. Медея открыла крышку. Достала письма. Стала читать.

— Что ты делаешь? — тихо спросила Нино.

Медея вздрогнула. Обернулась. На её лице промелькнуло что-то — злое, быстрое, как тень. Потом исчезло. Улыбка вернулась.

— Ой, Нино! — сказала она. — Ты напугала меня. Я тут убираю. Смотрю, пыль. Ты же не против?

Нино смотрела на шкатулку. На письма. На руки Медеи.

— Это письма мужа, — сказала она тихо. — Положи на место.

— Конечно, конечно, — Медея закивала. — Я же не знала. Я думала, это старые бумаги. Мусор. Я хотела выбросить.

— Не надо выбрасывать, — сказала Нино. — Это память.

— Память, — повторила Медея. — Да, память. Это важно. Я понимаю.

Она положила письма обратно в шкатулку. Закрыла крышку. Поставила на полку. Улыбнулась.

— Иди спать, Нино. Я тут приберусь.

Нино не двинулась. Она стояла в дверях и смотрела на Медею. Впервые за долгое время — внимательно. Она видела всё: и жадность в глазах, и притворство в улыбке, и ложь в голосе. Она видела шакала. Но шакал смотрел на неё с такой нежностью, что Нино засомневалась: может, ей кажется? Может, она просто старая и глупая?

— Медея, — сказала она тихо. — Зачем ты приходишь?

— Как — зачем? — Медея прижала руку к груди. — Я же помогаю. Ты же старая. Тебе тяжело. А я — рядом. Я же не чужая.

— Ты мне не родня, — сказала Нино.

Медея замерла. Её лицо на секунду стало другим. Злым. Жёстким. Потом снова — мягким. Сладким.

— Нино, — сказала она с укором. — Как ты можешь так говорить? Я же тебя люблю. Я же как дочь тебе. Я же всё для тебя делаю. А ты — «не родня». Обидно, Нино. Очень обидно.

Нино молчала. Она смотрела на Медею и думала: «Кто эта женщина? Почему она в моём доме? Почему я позволяю ей всё это?»

Она не находила ответа. Она просто устала. Она хотела покоя.

— Ладно, — сказала она. — Иди. Я спать.

Она вернулась в свою комнату. Легла. Закрыла глаза. Но не спала. Она слышала, как Медея ходит по дому. Как открывает шкафы. Как перебирает вещи. Как шепчет что-то — тихо, довольно.

Нино лежала и слушала. Слёзы текли по щекам. Она не вытирала их. Пусть текут. Пусть всё вытечет. Пусть останется только пустота.

Утром Медея ушла. Вечером вернулась. С сумками. С продуктами. С лекарствами. С улыбкой.

— Нино, — сказала она, — я подумала: тебе тяжело одной. Давай я буду приходить чаще. Я буду за тобой ухаживать. Как за матерью. Ты же мне как мать.

Нино молчала.

— А за это, — продолжала Медея, — ты мне отдашь вот эту комнату. Ту, где Дато жил. Мне негде хранить вещи. А у тебя пустует. Ты же не против?

Нино посмотрела на неё. Впервые за долгое время — внимательно. Она увидела всё: и жадность в глазах, и притворство в улыбке, и ложь в голосе. Она увидела шакала. Но шакал смотрел на неё с такой нежностью, что Нино засомневалась: может, ей кажется? Может, она просто старая и глупая?

— Я подумаю, — сказала она.

— Конечно, подумай, — Медея погладила её по руке. — Я не тороплю. Я же не шакал. Я человек.

Гора молчала. Но в этом молчании было что-то новое. Что-то тёмное. Что-то, что готовилось.

Шакал не воет, когда крадётся. Он ждёт. Он терпелив. Он знает: добыча сама придёт к нему. Надо только подождать. И улыбаться. И говорить добрые слова. И быть рядом.

Медея была рядом. Каждый день. Каждый час. Она стала тенью Нино. Её голосом. Её руками. Её волей.

Нино уже не помнила, когда в последний раз была одна. Когда в последний раз сама решала, что делать. Когда в последний раз чувствовала себя хозяйкой в собственном доме.

Она стала гостьей. Гостьей, которую терпят. Гостьей, которую кормят. Гостьей, которую ждут — когда уйдёт.

Однажды — это было в феврале — Нино сидела у окна. Смотрела на гору. Мтацминда была белая. Снег лежал на её склонах, как саван. Церковь Святого Давида выделялась тёмным пятном. Внизу, у подножия, копошились люди. Маленькие, как муравьи. Они что-то делали. Куда-то шли. О чём-то говорили.

Нино смотрела на них и думала: «Я тоже была такой. Я тоже шла. Я тоже говорила. Я тоже жила. А теперь — только окно. Только гора. Только тишина».

Она закрыла глаза. Ей вдруг захотелось молитвы. Но она не помнила слов. Она помнила только одно: «Господи, помоги». Три слова. Простые. Как хлеб. Как вода. Как воздух.

Она открыла глаза. Гора смотрела на неё. Молча. Спокойно. Будто ждала.

— Ты видишь меня? — спросила Нино. — Ты видишь, что со мной делают?

Гора молчала.

— Почему ты молчишь? — прошептала Нино. — Почему ты не скажешь ничего?

Гора молчала.

— Ты же святая, — сказала Нино. — Ты же видишь всё. Почему ты не остановишь её?

Гора молчала.

Нино опустила голову. Слёзы текли по щекам. Она не вытирала их. Она просто сидела и плакала. Тихо. Беззвучно. Как плачут старики — без надежды.

В комнату вошла Медея. Она несла чай. Увидела слёзы. Поставила чашку на стол. Подошла. Обняла Нино за плечи.

— Нино, дорогая, — сказала она мягко. — Что ты плачешь? Кто тебя обидел?

Нино не ответила. Она смотрела на гору.

— Это всё старость, — сказала Медея. — Старость — она такая. Слёзы без причины. Мысли чёрные. Ты не думай. Ты пей чай. Чай с мёдом. Я же для тебя. Я же как дочь.

Она погладила Нино по голове. Её рука была тёплая. Мягкая. Ласковая.

— Я же не шакал, — сказала она. — Я человек.

Нино закрыла глаза. Она больше не хотела видеть. Ни Медею. Ни гору. Ни себя. Она хотела только одного: чтобы всё это закончилось. Чтобы её оставили в покое. Чтобы можно было уйти. Тихо. Без боли. Как свеча, которая догорела.

Гора молчала. Но в этом молчании было что-то новое. Что-то тёмное. Что-то, что готовилось.

Свеча на ветру — так называла себя Нино. Она горела тихо, ровно, никого не обжигая. Но ветер крепчал. И свеча уже почти догорела.

Глава 5. «Сервиз на время»

Весна в Тбилиси — это праздник, который начинается внезапно.

Ещё вчера улицы были серые, мокрые, продрогшие. Ветер гнал по асфальту обрывки газет и прошлогоднюю листву. А сегодня — солнце. Тёплое, щедрое, как объятия матери. Небо — голубое, глубокое, без единого облака. На деревьях — первые почки, клейкие, зелёные, пахнущие жизнью. На базарах — первая зелень: кинза, тархун, зелёный лук. Женщины в ярких платьях. Мужчины без пальто. Дети с мячами. Город сбросил зимнюю шкуру и заулыбался.

Мтацминда тоже ожила. Склоны зазеленели. На кладбище, что раскинулось у подножия церкви Святого Давида, зацвели абрикосы. Их розовые цветы были похожи на облака, которые спустились с неба и запутались в ветвях. Ветер приносил запах цветов и ладана. На смотровой площадке гуляли влюблённые. Старики сидели на лавочках и грелись. Мальчишки запускали воздушных змеев.

Нино смотрела на всё это из окна. Она уже не выходила. Ноги совсем отказали. Она передвигалась только по квартире — от кровати до окна, от окна до стула. Три шага. Круг замкнулся. Она стала пленницей собственного тела.

Но глаза ещё видели. И сердце ещё чувствовало. Она видела, как город просыпается. Как жизнь идёт мимо. Как где-то там, внизу, люди смеются, любят, рожают детей, хоронят стариков. Она видела — и не могла участвовать. Она стала зрителем. Зрителем в последнем ряду.

Медея приходила каждый день. Утром — в девять. Вечером — в шесть. Она топила печку. Приносила продукты. Готовила суп. Мыла посуду. Стирала бельё. Она делала всё — быстро, ловко, будто всю жизнь только этим и занималась. Она стала тенью Нино. Её голосом. Её руками. Её волей.

Нино уже не помнила, когда в последний раз была одна. Когда в последний раз сама решала, что делать. Когда в последний раз чувствовала себя хозяйкой в собственном доме. Она стала гостьей. Гостьей, которую терпят. Гостьей, которую кормят. Гостьей, которую ждут — когда уйдёт.

Однажды — это было в конце марта — Медея пришла особенно радостная.

Она вошла без стука. Стряхнула с плеч невидимую пыль. Поставила на стол сумку. Огляделась. В её глазах был особый блеск — голодный, острый, как у кошки, которая увидела мышь.

— Нино, дорогая, — сказала она с порога. — У меня сегодня такой день! Племянник приехал. Из деревни. Хороший мальчик. Хочу угостить его по-человечески. А у меня посуда вся треснутая. Стыдно перед гостем.

Она вздохнула. Посмотрела на Нино. Её глаза были полны печали — искусственной, как цветы из бумаги.

— Нино, — сказала она тихо. — У тебя же есть тот сервиз. Помнишь? Тот, с синими цветами. Он же стоит без дела. Ты им не пользуешься. А я бы взяла. На время. Гостя встретить. Потом верну.

Нино посмотрела на сервиз. Он стоял в серванте — за стеклом, на верхней полке. Синие цветы на белом фарфоре. Этот сервиз когда-то подарили ей на свадьбу. Он был дорогой. Он был памятью. Каждая чашка, каждая тарелка, каждый бокал — это был кусочек её жизни. Её молодости. Её любви.

— Это память, — сказала Нино тихо. — Это от мужа.

— Я знаю, — Медея прижала руку к груди. — Я знаю, как это важно. Я верну. Честное слово. Только на один вечер.

Нино колебалась. Она смотрела на сервиз. Потом на Медею. Потом снова на сервиз. Внутри неё боролись две силы. Одна говорила: «Не отдавай. Это твоё. Это память. Это последнее, что у тебя осталось». Другая говорила: «Отдай. Ты старая. Тебе тяжело. Она помогает. Ты должна быть благодарной».

— Хорошо, — сказала она. — Возьми. Только верни.

— Конечно, верну! — Медея просияла. — Я же не шакал. Я человек.

Она подошла к серванту. Открыла дверцу. Взяла сервиз. Аккуратно, бережно, будто несла ребёнка. Каждую чашку завернула в бумагу. Каждую тарелку проложила тряпицей. Она делала это медленно, тщательно, с любовью. С любовью к вещам. Не к Нино.

— Спасибо, Нино, — сказала она, стоя в дверях. — Ты настоящий друг. Я всегда это знала.

Она ушла. Дверь закрылась. Нино осталась одна. Она смотрела на пустую полку в серванте. Там, где стоял сервиз, осталось только светлое пятно на пыльном стекле. Пятно было похоже на призрак. Призрак памяти.

Сервиз она не вернула.

Нино спросила через неделю. Медея вздохнула.

— Ой, Нино, — сказала она, и в её голосе была печаль. — Я разбила одну тарелку. Стыдно. Я такая неловкая. Я куплю новую. Но пока — пусть у меня побудет. Я боюсь, что ты расстроишься.

Нино расстроилась. Но не сказала. Она не умела говорить «нет». Не умела требовать. Не умела ссориться. Она просто замолчала. И стала ждать.

Сервиз не вернулся.

Через месяц Медея пришла с новой просьбой.

— Нино, дорогая, — сказала она, усаживаясь на стул. — У тебя кресло такое удобное. А у меня спина болит. Врач сказал — сидеть только в мягком. А у меня всё жёсткое. Дай, а? На время. Пока спина не пройдёт.