«Белый шум: 17920, 14814…». «White Noise: 17920, 14814…»

— Я помогу, — сказал Говард. — Чем смогу. Вот, возьмите.

Он протянул конверт — толстый, с деньгами. Мать отказалась было, но Говард настоял.

— Не отказывайтесь. Ваш муж — хороший человек. А хорошим людям нужно помогать.

Он посмотрел на Эриха.

— Мальчик, ты умеешь читать по-английски?

— Немного, — ответил Эрих. — В школе учили.

— Хорошо. Приходи сегодня ко мне. Я тебе кое-что покажу.

Он ушёл. Мать долго смотрела на конверт, потом спрятала его в шкаф.

— Странный он, — сказала она. — Американец. Но добрый.

Эриху было всё равно. Он смотрел в окно на дым, который всё ещё тянулся над городом, и думал об отце.

Вечером он поднялся к Говарду. Квартира американца была совсем не такой, как их — просторная, со светлыми обоями, ковром на полу и множеством книг. На столе стоял радиоприёмник — большой, с блестящими ручками и шкалой частот.

— Садись, — сказал Говард, указывая на кресло. — Хочешь какао?

— Нет, спасибо, — ответил Эрих.

— Тогда слушай. — Говард сел напротив, сложил руки на коленях. — Твой отец — коммунист. Это опасно. Очень опасно. В Германии сейчас нельзя быть коммунистом. Или евреем. Или просто не таким, как все.

— Я знаю, — сказал Эрих.

— Но есть ещё одна опасность, — продолжал Говард. — О которой ты не знаешь. Советский Союз. Сталин. Он такой же тиран, как Гитлер. Только хитрее. Он тоже убивает людей — миллионами. Закапывает в ямах. Сжигает в печах.

Эрих смотрел на него и не понимал. В школе учили, что Советы — друзья Германии, что они заключили пакт о ненападении. Хотя пакт ещё не подписали — это случится через год. Но антисоветская пропаганда уже была.

— Зачем вы мне это говорите? — спросил Эрих.

— Потому что я хочу, чтобы ты понял, — ответил Говард. — Есть два зла. Нацизм и коммунизм. Одно мы можем победить войной. Другое — только если люди, как твой отец, перестанут в него верить.

— Мой отец верит в коммунизм, — сказал Эрих. — Он говорит, что это спасёт мир.

— Твой отец ошибается, — мягко сказал Говард. — Но он хороший человек. И я хочу ему помочь. И тебе. Поэтому я дам тебе кое-что.

Он встал, подошёл к радиоприёмнику, включил.

Из динамика послышалось шипение. Белый шум. Потом — голос. На английском.

— Что это? — спросил Эрих.

— Голос Америки, — ответил Говард. — Здесь говорят правду. О Гитлере, о Сталине, о войне. Слушай и учи английский. Пригодится.

Эрих слушал. Голос был женским, спокойным, почти ласковым. Она читала новости — о погромах в Германии, о реакции мирового сообщества, о том, что Америка не останется в стороне.

Он понимал половину. Но то, что понимал, заставляло его сердце биться чаще.

— Почему вы помогаете нам? — спросил он, когда Говард выключил приёмник.

— Потому что я тоже человек, — ответил тот. — И потому что когда-то мне помогли. А теперь я помогаю другим. Так мир держится.

Он протянул Эриху маленькую книжку — английский словарь.

— Учи слова. Через месяц проверю.

Эрих взял книжку, поблагодарил и ушёл.

Через месяц он уже мог читать английские газеты — медленно, с ошибками, но мог. Говард хвалил его, давал новые задания, приносил книги — не только учебные, но и художественные. Хемингуэй, Драйзер, Лондон. Эрих читал запоем, забывая о голоде, о страхе, об отце, который сидел в Бухенвальде.

Писем от отца не было. Мать ездила в концлагерь дважды — её не пустили. Говорили: «Жив. Работает. Приедет, когда освободят». Но никто не знал, когда это будет.

Эрих злился. Злился на нацистов, на Гитлера, на весь мир. И в этой злости Говард нашёл благодатную почву.

— Ты хочешь отомстить? — спросил он однажды.

— Да, — ответил Эрих.

— Тогда слушай. Месть — это не всегда пистолет и бомба. Иногда месть — это знание. Если ты будешь знать то, чего не знают другие, ты сможешь победить любого врага.

— Чему вы хотите меня научить?

— Всему, — сказал Говард. — Английскому. Радиоделу. Шифрам. И тому, как выживать в этом безумном мире.

Он подошёл к окну, посмотрел на улицу, где всё ещё стояли обгоревшие остовы синагоги.

— Война будет, Эрих. Скоро. Германия проиграет её. Но после войны начнётся новая — между Америкой и Россией. И в этой войне нам понадобятся люди, которые знают правду. Ты хочешь быть таким человеком?

— Да, — сказал Эрих, не колеблясь.

— Тогда начинаем.

Следующие полгода Эрих учился. Говард показывал ему, как настраивать радиоприёмник на разные частоты, как различать голоса, как запоминать цифровые ряды. Он учил его азбуке Морзе, простейшим шифрам, тому, как прятать записки и передавать сообщения.

— Всё это может пригодиться, — говорил Говард. — Даже если ты никогда не станешь шпионом.

— А я стану? — спросил Эрих.

— Посмотрим, — улыбнулся американец. — Посмотрим.

В сентябре 1939 года Германия напала на Польшу. Началась война. Эриху было шестнадцать. Его призвали в трудовую повинность — рыть окопы, тушить пожары после бомбёжек, работать на заводе. Он делал всё, что велели, но по ночам слушал «Голос Америки» и записывал цифры в маленький блокнот, который прятал в тайнике.

Говард уехал в августе — сказал, что его отзывают в США. Перед отъездом он подарил Эриху радиоприёмник — маленький, плоский, который можно было спрятать под одежду.

— Слушай эту волну, — сказал он, показывая частоту. — Если услышишь цифры — записывай. Когда-нибудь они тебе пригодятся.

— А вы вернётесь? — спросил Эрих.

— Не знаю, — ответил Говард. — Но кто-то вместо меня придёт. Не теряй надежды, Эрих. Твой отец гордился бы тобой.

Они обнялись. Говард ушёл. Эрих остался один — с матерью, с радиоприёмником и с ненавистью, которая росла внутри с каждым днём.

В 1941 году Германия напала на Советский Союз. Эриху было восемнадцать. Его отправили на Восточный фронт — не солдатом, ремонтником. Он чинил грузовики, танки, мотоциклы в полевых мастерских. Видел смерть, кровь, грязь. Видел, как умирают немецкие солдаты — от пуль, от холода, от голода. Видел, как умирают русские — ещё страшнее.

Отец всё ещё был в Бухенвальде — мать получала изредка известия через Красный Крест. «Жив, болен, надеется». Эрих писал отцу письма — те, что не отправлял. Просто писал, чтобы не забыть его лицо.

В 1943 году, под Сталинградом, его ранило — осколок в плечо. Отправили в госпиталь в Берлин, потом в Айзенах — долечиваться. Мать встретила его на вокзале — постаревшая, седая, с мёртвыми глазами.

— Твой отец умер, — сказала она, не плача. — В прошлом месяце. Сердце не выдержало.

Эрих кивнул. Он не плакал — он разучился плакать. Только сжал кулаки и дал себе новую клятву: он уничтожит их всех. И нацистов, и тех, кто за ними стоит. И коммунистов, которые предали его отца. И всех, кто делает этот мир таким.

Он вернулся на завод — Wartburg — работать механиком. По ночам слушал радио. Теперь голос диктора был мужским, жёстким, и он читал не только цифры, но и приказы: «Готовьтесь. Скоро всё изменится. Мы придём».

Эрих не знал, кто «мы». Но знал, что будет ждать.

В апреле 1945 года американские войска вошли в Айзенах. Эрих стоял у окна своей комнаты и смотрел, как по улице едут джипы с белыми звёздами. Солдаты улыбались, бросали детям шоколад, жевательную резинку. Немцы выходили из домов, махали белыми флагами, плакали от радости.

Эрих не плакал. Он смотрел и думал: «Это те, кого послал Говард. Те, кто поможет мне отомстить».

Через неделю в его дверь постучали. Он открыл — на пороге стоял американец в военной форме, с нашивками майора. Лицо его показалось Эриху знакомым — седые усы, добрые глаза.

— Здравствуй, Эрих, — сказал он по-немецки с акцентом. — Я обещал вернуться.

Это был Говард.

Они сидели в той же комнате, где когда-то пили какао и учили английский. Только теперь вместо какао — виски, принесённый Говардом.

— Твой отец был хорошим человеком, — сказал Говард. — Он погиб за свои идеалы. Это достойно уважения.

— Он погиб зря, — ответил Эрих. — Коммунизм не победил.

— Но нацизм — тоже, — сказал Говард. — И это главное. А теперь начинается новая война. С Советским Союзом. Холодная. И нам нужны люди, как ты.

— Я готов, — сказал Эрих.

— Ты уверен? — Говард посмотрел ему в глаза. — Ты станешь агентом. Будешь жить под чужим именем. Предавать друзей. Лгать близким. Это тяжёлая ноша.

— Мой отец был коммунистом, — ответил Эрих. — Его убили нацисты. Но коммунисты его предали — они заключили пакт с Гитлером. Значит, они такие же враги. Я буду бороться и с теми, и с другими.

— Тогда слушай, — Говард наклонился ближе. — Твоё кодовое имя — «Вагнер». В честь композитора. Ты будешь работать на нас. Сначала — на заводе, в отделе кадров. Потом — выше. Мы поможем тебе сделать карьеру. А когда придёт время — ты станешь одним из самых ценных наших агентов.

— Что я должен делать?

— Пока — ничего. Ждать. Учиться. Слушать радио. Записывать цифры. Мы дадим сигнал.

Говард протянул ему маленький радиоприёмник — новый, мощный, с тонкой настройкой.

— Это твой голос в эфире. Слушай его каждый день. И помни: ты не один.

Эрих взял приёмник. Пальцы дрожали — в первый раз за много лет.

— Я не подведу, — сказал он.

— Знаю, — ответил Говард. — Знаю.

В ту ночь Эрих включил приёмник. Нашёл волну — ту самую, которую показывал Говард.

Шипение. Треск. Потом — голос. Женский. Спокойный. На этот раз — на немецком.

Эрих включил приёмник. Нашёл волну — ту самую, которую показывал Говард. Шипение. Треск. Потом — голос. Женский. Спокойный. На этот раз — на немецком. Голос читал цифры:

«Zwei — eins — null — vier — sieben. Zwei — zwei — null — drei — fünf. Null — drei — eins — acht — zwei. Vier — eins — null — drei — zwei. Ende».

Эрих записал: 21047 22035 03182 41032. У него ещё не было книги Канта, но Говард оставил маленький блокнот с таблицей соответствия цифр буквам (простой шифр). Он сверил: 21047 = W, 22035 = i, 03182 = l, 41032 = k, затем пропуск. Ещё несколько групп (в сообщении их было больше) дали «kommen». В итоге получил: «Willkommen. Warten.» («Добро пожаловать. Жди.») Эрих улыбнулся.

Эрих выключил приёмник, спрятал под половицу. Лёг на кровать, закрыл глаза.

В голове звучал белый шум — тот самый, который он слушал много лет назад, когда Говард впервые включил «Голос Америки». Тогда он не понимал, что это значит. Теперь — понимал.

Это был его новый мир. Мир теней, лжи и предательства. Мир, в котором он должен был выжить, чтобы отомстить.

Он заснул под этот шум. И во сне ему приснился отец — живой, здоровый, улыбающийся. Он стоял на пороге их дома в Айзенахе и говорил: «Ты всё делаешь правильно, сын. Мсти. Борись. Не сдавайся».

Эрих проснулся в слезах — первый раз после смерти отца.

Он вытер лицо рукавом, встал, подошёл к окну.

На улице было утро. Американские солдаты ехали на джипах, раздавали шоколад детям. Немцы улыбались. И Эрих улыбнулся — впервые за долгое время.

Он знал, что это только начало.

И что белый шум никогда не смолкнет.

Часть четвёртая. Война (1941—1944)

Глава 12. Эвакуация в Пермь

Октябрь 1941 года

Октябрь 1941 года выдался на Урале ранним и злым. Снег выпал уже в начале месяца, засыпав землю белым саваном, из которого торчали только чёрные стволы деревьев да крыши домов. Температура упала до минус пятнадцати, а ветер, дующий с севера, пронизывал до костей, превращая любую надежду на тепло в насмешку.

Иван Каганович стоял на перроне железнодорожной станции в Днепропетровске и смотрел, как грузят оборудование в вагоны. Станция называлась «Днепропетровск-Главный», но главного в ней сейчас ничего не было — только хаос, грязь, мат и смертельная усталость тысяч людей, которые пытались спасти от немцев то, что ещё можно было спасти.

Война пришла в июне. Сначала казалось, что Красная армия остановит врага на границе — так говорили газеты, так вещало радио, так уверяли политработники. Но немцы шли вперёд, как лавина, сметая всё на своём пути. Киев пал в сентябре. Одесса держалась, но уже было ясно, что её не удержать. А теперь, в октябре, танки Гудериана рвались к Москве, и Днепропетровск оказался на пути этой стальной реки.

Ивану приказали эвакуировать завод. Тот самый завод, где он начинал простым механиком, где собирал американские конвейеры, где учил других работать по-новому. Теперь завод должен был уехать на Урал, в город Молотов — так с 1940 года называлась Пермь. Туда, где холод, тайга и, как надеялись в Москве, безопасность.

— Товарищ Каганович! — крикнул кто-то. — Последний станок погрузили!

Иван обернулся. К нему бежал молодой мастер — Фёдор, парень лет двадцати, в замасленной спецовке и шапке-ушанке. Лицо у него было чёрным от копоти, глаза красными от недосыпа.

— Сколько вагонов? — спросил Иван.

— Сорок три, — ответил Фёдор. — Плюс три с людьми. Жёны, дети, старики.

— Мало, — покачал головой Иван. — Надо было пятьдесят.

— Не успели, — Фёдор вытер лицо рукавом. — Немцы уже в Запорожье. Если завтра не уйдём — отрежут.

Иван кивнул. Он знал. Он получал сводки каждый час. Немцы шли быстро, как будто знали, где наши слабые места. Или как будто им кто-то подсказывал.

Он прогнал эту мысль. Не сейчас. Не здесь.

— Формируй состав, — сказал он. — Через два часа отправляемся.

— А вы? — спросил Фёдор. — Вы с нами?

— С вами, — ответил Иван. — Я начальник эвакуации. Моё место в последнем вагоне.

Фёдор козырнул — по-военному, хотя не был военным — и побежал к составу. Иван остался один.

Он смотрел на дым, поднимавшийся над городом. Горели склады, горели дома, горело всё, что нельзя было вывезти. Запах гари стоял в воздухе, смешиваясь с запахом снега и мазута. Где-то далеко, за Днепром, ухали взрывы — немцы бомбили переправы.

«Вот она, война, — подумал Иван. — О которой мы столько говорили и к которой оказались не готовы».

Он вспомнил 1939 год, когда они с Настей сидели у радиоприёмника и слушали сообщение о пакте Молотова-Риббентропа. «Мир, — сказал тогда Сталин. — Это мир для нашей страны». Иван не поверил. И оказался прав.

Теперь Настя с Сашей были уже в Молотове — их отправили в первых числах октября, в одном из пассажирских составов, который чудом прорвался сквозь бомбёжки. Иван получил от неё открытку — короткую, без обратного адреса: «Доехали. Живём у чужих. Ждём. Береги себя». Он спрятал открытку во внутренний карман гимнастёрки и с тех пор носил с собой, как талисман.

Поезд тронулся в четыре часа дня. Сорок три вагона со станками, три с людьми — и в хвосте два платформы с зенитками, чтобы отбиваться от самолётов. Паровоз был старым, ещё царских времён, с низкой трубой и облезлым котлом. Он пыхтел, дёргался, выпускал клубы чёрного дыма, но тянул — нехотя, со скрипом, но тянул.

Иван сидел в тамбуре последнего вагона, сжимая в руке автомат — трофейный, немецкий, МП-40. Его выдали на складе за час до отправки, вместе с двумя дисками патронов. Он не умел стрелять из автомата — учился когда-то из винтовки, на курсах Осоавиахима, но это было давно. Однако держать оружие было спокойнее. Как будто оно могло защитить от бомб, от пуль, от страха.

В вагоне, за спиной, плакали дети. Кто-то кашлял — сухо, надрывно. Женщины перешёптывались, мужчины молчали. Пахло потом, прелой соломой и ещё чем-то кислым — страхом, который не выветривался даже на морозе.

— Товарищ начальник, — раздался голос сзади.

Иван обернулся. В тамбур, придерживаясь за поручни, входила женщина. Молодая, лет тридцати, в длинном пальто и платке, повязанном по-деревенски — узлом под подбородком. Лицо её было бледным, усталым, но глаза — живыми, цепкими.

— Зинаида, — представилась она, протягивая руку. — Зинаида Козырева. Еду в Молотов. К мужу.

Иван пожал руку — ладонь была холодной, но сильной.

— Иван Каганович, — ответил он. — Начальник эвакуации.

— Знаю, — сказала она. — Мне о вас говорили. Вы — тот самый, из наркомата.

— Тот самый, — усмехнулся Иван. — А вы кто? Тоже из наркомата?

— Нет, — она покачала головой. — Я из обкома. Свердловского. Еду в командировку. Или уже не в командировку — теперь непонятно.

Она достала папиросу, закурила — мужским движением, выпустив дым в потолок тамбура. Иван не курил, но запах табака сейчас казался почти родным.

— Страшно? — спросил он.

— Страшно, — ответила она, не кривя душой. — Всем страшно. Только кто-то признаётся, а кто-то — нет.

— А вы признаётесь.

— Я умею признаваться, — сказала она, глядя в темноту за окном. — Всему. И страху, и боли, и даже слабости. Это помогает.

— Что помогает?

— Не сойти с ума, — ответила она и улыбнулась — грустно, по-женски.

Они помолчали. Поезд стучал колёсами, отбивая ритм, который Иван слышал потом всю жизнь: тук-тук-тук, тук-тук-тук, как сердце, как шаги, как счётчик Гейгера.

— Вы давно в Днепропетровске? — спросила Зинаида.

— С тридцать первого, — ответил Иван. — Десять лет. Приехал молодым инженером, а уезжаю — стариком.

— Вам сколько?

— Тридцать семь.

— А мне тридцать, — сказала она. — Но чувствую на все шестьдесят.

— Война старит, — кивнул Иван. — Быстрее, чем время.

Она докурила, бросила окурок за борт — в темноту, где мелькали снежные поля и редкие огоньки деревень.

— Пойду, — сказала она. — Дочка там одна, боится.

— Идите, — ответил Иван. — Я здесь покараулю.

Она ушла, оставив после себя запах табака и духов — дешёвых, «Красная Москва», но всё же духов. Иван снова остался один.

Он думал о Зинаиде. Что-то в ней было необычное — не только красота, не только смелость. Какая-то внутренняя собранность, как будто она знала больше, чем говорила. Как будто она тоже жила двойной жизнью.

«Но какая разница, — подумал он. — Сейчас мы все живём двойной жизнью. Одна — наяву, другая — в страхе».

Он поправил автомат и стал всматриваться в темноту. Где-то там, за горизонтом, горела Украина. И, может быть, горела навсегда.

Ночью поезд остановился. Не по расписанию — экстренно. Иван спрыгнул с подножки, утопая в снегу по колено. Впереди, у головы состава, кто-то кричал, бегали с фонарями.

— Что случилось? — спросил он у пробегавшего красноармейца.

— Путь разбит, — ответил тот. — Бомбили вчера. Объезд через Полтаву, но там немцы. Командир решает.

Иван побежал вперёд, проваливаясь в сугробы, ругаясь сквозь зубы. В голове стучала одна мысль: «Только не здесь. Только не сейчас. Мы должны успеть».

Командир эшелона — лейтенант из железнодорожных войск — стоял у карты, освещённой фонарём.

— Есть путь через Кременчуг, — сказал он, показывая пальцем. — Но там мост. Если немцы его не разбомбили — пройдём. Если разбомбили — только через Днепродзержинск, а это крюк в двести километров.

— А что говорят разведчики? — спросил Иван.

— Разведчики говорят, что в Кременчуге уже стреляют, — ответил лейтенант. — Не советую.

— Тогда через Днепродзержинск, — решил Иван. — Ведите.

— А топливо? — спросил лейтенант. — Нам не хватит.

— Найдём, — сказал Иван. — Я достану.

Он не знал, как достанет. Но знал, что должен. Потому что если поезд встанет, всё пропало — и станки, и люди, и надежда когда-нибудь вернуться.

Поезд тронулся через час. Иван всю дорогу не спал — сидел в тамбуре с автоматом и слушал, как стучат колёса. Иногда ему казалось, что в этом стуке он слышит голос — женский, спокойный, который читает цифры. 17920, 14814… Цифры, которые он слушал много лет, которые стали частью его крови.

«Зачем я это делаю? — думал он. — Зачем я предаю страну, которую спасаю? Или я спасаю не страну, а себя?»

Ответа не было.

На третьи сутки пути, под Харьковом, налёт.

Иван услышал вой сирены за минуту до того, как разорвалась первая бомба. Он выскочил из тамбура, упал на снег, прижался к земле. Взрывная волна ударила по ушам, ослепила светом. Где-то рядом закричали люди.

— В укрытие! — заорал он, вскакивая. — Все в укрытие!

Люди выпрыгивали из вагонов, бежали в кюветы, падали на землю. Женщины прижимали к себе детей, мужчины прикрывали их собой. Зенитки открыли огонь — глухо, размеренно, как будто отбивали ритм похоронного марша.

Иван увидел Зинаиду. Она стояла у вагона с ребёнком на руках — девочкой лет пяти — и не двигалась. Глаза её были широко открыты, лицо белым, как снег.

— Бегите! — крикнул Иван, подбегая к ней.

— Не могу, — прошептала она. — Ноги не идут.

Он схватил её за руку, потащил к кювету. Сзади раздался ещё один взрыв — ближе, громче. Иван упал, накрыв Зинаиду и девочку собой. Осколки просвистели над головой, врезались в вагон, зазвенели по рельсам.

Когда он поднял голову, рядом горел один из вагонов — тот, где ехали станки. Пламя взметалось вверх, освещая всё вокруг багровым светом.

— Живы? — спросил Иван.

— Живы, — ответила Зинаида. Голос её дрожал, но глаза уже стали осмысленными.

— Отползайте к лесу, — сказал он. — Я сейчас.

Он побежал к горящему вагону. Внутри были ящики с инструментами — тем, что нельзя было потерять. Он вскочил на подножку, дёрнул дверь — заклинило. Ударил ногой, ещё раз — дверь поддалась.

Внутри всё горело. Дым ел глаза, мешал дышать. Иван нащупал ящик, вытащил, бросил на снег. Потом второй, третий. Горели волосы, гимнастёрка, но он не чувствовал.

Когда он вытащил последний ящик, вагон взорвался. Взрывной волной его отбросило на десять метров. Он упал на спину, ударился головой, потерял сознание.

Очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Над ним стояла Зинаида — живая, целая, с ребёнком на руках.

— Вставайте, — сказала она. — Надо уходить. Немцы близко.

Иван встал. В голове гудело, перед глазами плыли круги. Но он держался.

— Сколько убитых? — спросил он.

— Четверо, — ответила Зинаида. — И семнадцать раненых.

— Станки?

— Часть сгорела. Но те, что вы вытащили, целы.

Иван кивнул. Четверо убитых. Четверо человек, которых он не спас.

— Похороним, — сказал он. — И дальше.

Хоронили в лесу, в братской могиле. Мёрзлую землю долбили ломами, копали штыковыми лопатами. Священника не было — читали гражданскую панихиду, как тогда было принято. Слова были казёнными, но люди плакали по-настоящему.

Иван стоял у края могилы и смотрел на четыре тела, завёрнутых в простыни. Он не знал их имён. Он знал только, что они погибли, потому что он повёл поезд этой дорогой, а не другой.

— Товарищ начальник, — раздался голос за спиной.

Он обернулся. Зинаида держала в руках платок — белый, с вышивкой.

— Возьмите, — сказала она. — Это вам. На память.

— Что это? — спросил Иван, беря платок.

— Вышивка. Я сама делала. Красные нитки — кровь, синие — небо, чёрные — земля. И жёлтые — солнце, которое когда-нибудь взойдёт.

Иван посмотрел на платок. Узоры были сложными — крестики, ромбики, какие-то знаки, которых он не понимал.

— Спасибо, — сказал он, пряча платок во внутренний карман — туда же, где лежала открытка от Насти. — Я сохраню.

— Сохраните, — сказала Зинаида. — Он вам ещё пригодится.

В её глазах было что-то, чего Иван не мог понять. Как будто она знала то, чего не знал он.