Привилегия: Вектор силы

Токарев споткнулся о подножку, звякнув наручниками. Вокруг царила зловещая тишина. Никаких репортёров, никаких криков и вспышек камер. Про этот суд не знал никто. «Хотят сделать по-быстрому, спрятать концы в воду, не распаляя общественность.» — сделал вывод Иван.

Здание суда выглядело как левиафан из монолитного бетона, сине-стальных композитных панелей и тонированного зеркального стекла. Фасад отражал свинцовые тучи, а над массивным козырьком тускло блестел кованый двуглавый орёл.

Ивана повели к крыльцу. Тюремная роба колола шею и пахла дешёвым дезинфектором. Наручники впивались в запястья при каждом шаге, гремели кандалы на ногах. «Штирлиц ещё никогда не был так близок к провалу» — пронеслась горькая мысль.

***

Двустворчатые двери центрального зала распахнулись перед носом Ивана.

Его завели внутрь и толкнули к деревянной скамье подсудимых. Конвоиры встали за спиной монолитными сине-золотыми изваяниями.

Зал был закрыт от посторонних глаз, но атмосфера здесь напоминала трибуны Колизея, ждущие, пока дикого зверя наконец-то выпустят на арену.

Сторона обвинения была усажена плотно, без единого свободного зазора. Иван сразу зафиксировал знакомые лица.

Кристиан устроился на первом ряду. Нога на ногу, наглый, высокомерный вид. Холеное лицо транслировало абсолютный покой, но пальцы правой руки стучали по подлокотнику. Княжич был на взводе. Рядом с ним, вцепившись ноготками в ручку веера, застыла Дилара. Чуть левее, мрачный как грозовая туча, Родион Долгоруков.

За прокурорским столом высилась фигура государственного обвинителя — советника юстиции первого класса Аполлона Волконского. Это был породистый дворянин лет пятидесяти, с пышными, седыми бакенбардами и хищным, ястребиным носом, на котором прочно сидело золотое пенсне. Он методично перелистывал страницы дела Ивана, изредка цыкая зубом и бросая на подсудимого взгляды энтомолога, рассматривающего навозного жука на булавке.

Рядом со скамьёй подсудимых сиротливо примостился человечек, назначенный государством защищать интересы Ивана. При виде этого чуда природы Токарев невольно хмыкнул. Бесплатный адвокат выглядел так, словно Павла Оболенского скрестили с простоквашей. Поношенный пиджак висел на его худых плечах, как на вешалке, из-под потрёпанных манжет виднелись тонкие, дрожащие пальцы, а на переносице сидели очки в дешёвой роговой оправе, перемотанной посередине синей изолентой.

Заметив, что подсудимый внимательно его разглядывает, адвокат испуганно вздрогнул, выронив из рук папку. Бумаги веером разлетелись по полу. Он судорожно бросился их собирать, едва не врезавшись лбом в край стола, косо взглянул на Ивана и, дико заикаясь и картавя, зашептал вполголоса:

— Зд-д-драствуйте... Я в-ваш за-з-защитник, Иннокентий П-петрович П-п-протопопов. Б-буду п-представлять в-ваши ин-инте-р-ресы в с-суде.

Иван спокойно проводил взглядом очередную бумажку, улетевшую под стол, откинулся на жесткую спинку деревянной скамьи и вальяжно вытянул ноги, насколько позволяли кандалы. Наглый взгляд скользнул по рядам обвинения, задержался на Кристиане, заставив того на секунду сжать губы, и вернулся к заикающемуся адвокату.

— Слышь, Петрович, — негромко произнёс Иван, слегка наклонив голову. — Ты не суетись. И лицо попроще сделай.

Иван заставил себя глубоко вдохнуть и плавно выдохнуть, отгоняя липкие щупальца страха, которые уже пытались сковать его своей властью. В автосервисе бывали моменты, когда сорвавшийся с домкрата фургон зависал в сантиметре от твоей груди — вот сейчас было точно так же. Он буквально затылком осязал, как над его шеей палач заносит топор.

Иван постарался переключить мозг на единственное, что давало надежду — на мысли о друзьях. Он думал, удастся ли им собрать хоть какие-то весомые доказательства его невиновности. И будет ли вообще их кто-то рассматривать.

Но больше всего он думал о Лизе. Тот ночной сеанс обмена мыслеобразами оставил в сознании неизгладимое впечатление. На секунду Ваня поймал себя на абсурдной, наглой мысли: он был даже рад, что загремел в эту мышеловку, раз уж благодаря этому великая княжна сорвалась с места и пришла к нему на выручку.

Она ведь не первый раз его вытаскивала. Безупречный мундир подарила, руку стрелка на балу отвела, как иголку в стоге сена его в темнице отыскала. Зачем это ей, девчонке с самой вершины? Разве у неё нет своих, куда более важных, масштабных и интересных дел в Кремле? Или она просто развлекается от скуки? Нашла себе игрушку диковинную?

Поток мыслей резко оборвался. Дверь судейской ложи со щелчком отворилась, и в зал шагом вошел председатель — грузный, лысеющий судья в черной мантии с золотым кантом.

— Встать, суд идёт, — бесстрастно выкрикнул секретарь, и этот звук раскатился по затихшему залу, как первый удар погребального колокола.

***

Этим утром Агата открыла глаза. Беспамятство наконец отступило. Палата элитной клиники тонула в утренней тишине, нарушаемой лишь тихим писком медицинских мониторов.

Княжна уже несколько часов боролась со слабостью и последствиями затяжного восстановления. Пальцы отзывались неохотно, словно чужие, а налитое свинцом тело казалось неподъёмным. Но свой дар, напротив, она чувствовала как никогда хорошо. Сознание стало кристально прозрачным. В голове больше не было хаотичного шума — эхо будущих событий формировалось в чёткие картины. Линии вероятностей переплетались в пространстве, словно натянутые струны, прочные и различимые до мельчайших деталей.

Взгляд Агаты скользнул к лежащему на тумбочке смартфону. Тонкая серебристая нить грядущего потянулась от экрана прямо к её мыслям. Она знала, что сейчас ей позвонит отец. Аппарат ожил, запев мягкую мелодию. Княжна не без труда поднесла трубку к уху. На том конце послышался баритон Светлого князя Льва Нарышкина.

— Доброе утро, дочка, как ты себя чувствуешь?

Она ответила тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал от слабости.

— Доброе утро, папа. Спасибо, неплохо. Хочется шоколадных подушечек с молоком.

Лев Нарышкин тепло рассмеялся в трубку.

— Ох, дорогая, сейчас к сожалению это непозволительная роскошь. Тебе нужно восстановиться.

Агата едва заметно кивнула сама себе. Ограничения врачей её не пугали — куда важнее было то, что времени оставалось немного. Внутренний взор уже зафиксировал фигуру брата, который на всех парах мчался к больничному корпусу.

— Знаю, папа. Аксель будет через 7 минут?

Отец на секунду замолчал. Послышался легкий шорох — князь сверился со своим ощущением хроно-потока, оценивая точность прогноза дочери.

— И 23 секунды.

Агата посерьёзнела. Теперь, когда Ивана Токарева увезли на суд, а по всей Империи вспыхивали бунты, ей нужно было точно понимать, какими картами располагает её брат перед тем, как нырнуть в эту пучину с головой. Она спросила прямо.

— Ты всё ему рассказал?

В трубке повисла тяжелая пауза. Лев Нарышкин вздохнул. Отец оберегал Акселя, не желая вешать на него груз, который парень мог не сдюжить, но в то же время давал им обоим шанс проявить себя.

— Конечно не всё. Но ты можешь ему подсказывать. Я в вас верю, детки.

Агата выдохнула, принимая правила игры.

— Спасибо.

Связь оборвалась. Короткие гудки растворились в тишине палаты. Агата медленно опустила руку с телефоном на больничное одеяло и закрыла глаза, собираясь с мыслями. Ей нужно было обработать этот массив данных. Линии вероятностей вокруг неё вибрировали всё сильнее — Богородский вал уже ждал своего часа. Ей нужно туда. Княжна, превозмогая слабость, осторожно спустила ноги с кровати, нащупывая тапочки. Хватит лежать. Нужно переодеться. И хоть что-то поесть, что там врач разрешит.

***

Увидев лицо судьи, Кристиан мгновенно перестал барабанить пальцами по подлокотнику. Его безупречно выверенная мина хозяина жизни дала трещину. Он резко подался вперёд, впиваясь взглядом в грузную фигуру, занявшую председательское кресло.

За прокурорским столом советник юстиции Аполлон Волконский замер с полуоткрытым ртом. Его ухоженные седые бакенбарды дрогнули, а золотое пенсне едва не соскочило с хищного носа.

— Что происходит, советник? — едва шевеля губами, прошипел Кристиан, обращаясь к Волконскому. — Какого чёрта здесь делает Долгоруков-старший? Где Троекуров? Родион, ты был в курсе?

Родион Долгоруков был бледнее судейских стен. Он смотрел на судью — на собственного отца, которого не видел уже несколько недель.

— Я… я не знаю, — глухо ответил Родион, не сводя глаз с лысеющей головы отца. — Отец был в отъезде!

Авторитетный удар судейского молотка прервал шепотки.

— Тишина в зале, — безжизненно отчеканил судья.

Граф Святослав Всеволодович Долгоруков даже не взглянул в сторону взбудораженных своим появлением дворян. Не взглянул он и на сына. Семья семьёй, но сейчас он на работе.

Тяжело отдуваясь от душного воздуха зала, Святослав Всеволодович неторопливо достал из кармана мантии большой белый платок. Сложил его вчетверо и с нажимом, медленно протёр потную лысину, а затем и шею под золотым кантом воротника.

Зал замер, ловя каждое его движение.

Судья убрал платок, шумно вздохнул и потянулся к первой папке из массивной стопки, громоздившейся перед ним.

Началась экзекуция тишиной.

Святослав Всеволодович перебирал листы бумаги с черепашьей медлительностью. Сухой шелест казенных страниц разносился под бетонными сводами, как скрежет надвигающегося пресса. Он читал документы въедливо, досконально изучая каждую строчку.

Лист. Шелест. Пауза.

Судья поднял взгляд и с пол-минуты буравил Ивана. Иван выдержал его взор не моргнув. Но внутри у Токарева всё застыло.

Никто не понимал, чего ожидать от судьи, что произойдёт в следующую секунду. Замерли все.

Лист. Шелест.

Взгляд судьи сместился к прокурорскому столу. Аполлон Волконский под этим взором инстинктивно выпрямил спину, натягивая маску министерской строгости.

Ещё один лист.

Святослав Всеволодович снова достал шёлковый платок и тщательно вытер проступивший на лбу пот.

***

Бронированный седан Акселя породисто рычал форсированным движком, разрезая крайнюю левую полосу в районе Ясенево. Стрелка спидометра уверенно перевалила за сто пятьдесят. Нарышкин буквально врос в руль. Распахнутые полы черного пальто обнажали угловатый кевларовый силуэт бронежилета, а за правым плечом привычно матово поблескивала рукоять тактического палаша.

В полумраке салона, на заднем сиденье справа, размеренно дышала Агата. На ней был надет плотный свитер крупной вязки, джинсы и легкие замшевые ботиночки. Тело всё еще плохо слушалось её, но сознание звенело леденящей ясностью.

— Аксель… — едва слышно обронила княжна. — Они здесь.

В то же мгновение реальность вокруг Нарышкина треснула. Взгляд остекленел, намертво фиксируя пространство. Время резко сбавило ход, густея и застывая, словно остывающий парафин. А прямо перед лобовым стеклом, прошивая утренний воздух, соткались призрачные неоновые нити — траектории будущего.

3 секунды.

Справа, подрезав груженый фургон, с ревом вымахнул матово-черный пикап. Из его распахнутых окон уже высовывались безликие фигуры в глухих штурмовых шлемах «Прометея».

2 секунды.

Багровая нить вероятности метнулась наперерез и вонзилась точно в лобовое стекло седана — аккурат на уровне горла Акселя.

Нарышкин рванул руль влево, одновременно вбивая педаль тормоза в пол. Машину сорвало в занос по мокрому асфальту, колеса взбили фонтан грязной жижи, накрывший разделительный барьер.

Хлёстко, один за другим, бахнули выстрелы. Огненный шквал вспорол воздух, оставив на триплексе лобового стекла густую россыпь трещин. Броня сдюжила, но бешеная инерция едва не выкинула седан с трассы.

— Держись! — рявкнул Аксель.

Под свинцовым градом боковые стекла с сухим треском осыпались внутрь салона миллионами сверкающих крошек. Нарышкин вырвал из магнитного зажима MP5K, вскинул ствол к разбитому окну и вдавил спуск.

Оружие забилось в кулаке бешеной, злой строчкой. На скорости далеко за сотню, лавируя в плотном потоке Бирюлево между ошалевшими гражданскими легковушками, Аксель бил вслепую для обычного человека, но безошибочно — строго по маркерам своего провидения.

Первая же его очередь в упор разнесла радиаторную решетку преследователей. Пули с железным звоном вспороли капот пикапа, круша внутренности движка. Но боевиков это не остудило. Черная махина пошла на таран, жёстко, впечатавшись в правое крыло седана. От скрежета разрываемой стали и предсмертного визга резины заложило уши. Лямки ремней безопасности болезненно рванули Агату назад, намертво удерживая ее в ложе кресла и спасая хрупкие кости от переломов. Седан Нарышкина швырнуло на бетонный отбойник. Машина накренилась, на мгновение оторвав колеса от земли и зависнув над бездной.

В эту секунду слева из мертвой зоны вынырнул второй перехватчик. В открытом кузове во весь рост стоял боевик — он уже поднимал карабин, выцеливая сектор, где Агата, зажмурившись, вжималась в сиденье.

Дар Акселя взвыл, взрывая сознание яростной вспышкой. Траектория смерти прошивала пассажирскую зону насквозь.

Нарышкин швырнул MP5K на пол и дёрнул рычаг ручника, на полной скорости срывая изувеченный седан в агрессивное вращение вокруг своей оси. Он намеренно подставил под удар усиленную броней корму, уводя хрупкую провидицу с линии огня. В то же мгновение его правая рука вцепилась в Glock 17 на бедре. Реальность застыла. Время превратилось в кисель: Аксель отчетливо видел, как палец наемника миллиметр за миллиметром вдавливает спусковой крючок.

Занос на миг развернул седан ровно боком к преследователям. Аксель вскинул пистолет и выстрелил через окно. Вспышка дара ювелирно компенсировала боковое смещение машины, показывая необходимую для меткого выстрела траекторию. Пуля вонзилась ювелирно точно в зеркальный визор штурмового шлема. Боевик «Прометея» дернулся и безвольно рухнул на дно кузова.

Не давая седану потерять инерцию, Нарышкин вывернул руль в противоход и до упора вдавил педаль газа. Форсированный движок взревел, колеса провернули грязную жижу на асфальте, и машина завершила полный оборот на 360 градусов, со свистом выравниваясь на трассе и продолжая стремительный разгон.

Однако водитель первого, избитого пикапа, окончательно ошалев от ярости и потери бойца, совершил фатальную ошибку. Взревев раненым зверем, его искалеченная машина пошла на лобовой таран развернувшегося задом наперед седана.

Аксель рванул рычаг коробки передач. Вспышка дара указала уязвимую точку: через долю секунды несущийся пикап подставит открытое переднее колесо под удар его усиленного бампера.

Княжич жестко встретил таран на самом излете вражеского маневра. Бронированный нос седана, словно стотонный кузнечный пресс, пробил левое колесо преследователя. Покрышка лопнула с оглушительным, похожим на пушечный выстрел хлопком. Машину террористов подкинуло в воздух, закрутило в безумном, ломаном штопоре и с размаху впечатало в крышу идущей следом фуры.

Вспыхнуло яростное, голодное пламя. Большегруз

Глава 29 - Человек без голоса

Святослав Всеволодович отложил ручку, оставив на документе жирную чернильную кляксу. Неторопливым движением поправив воротник судейской мантии, он глубоко вздохнул и нарушил тягостное молчание. Голос пожилого графа, неожиданно глубокий, заполнил каждый уголок притихшего зала.

— Слушается групповой иск к Токареву Ивану Александровичу, — объявил судья, глядя перед собой, поверх голов присутствующих. — Настоящее уголовное дело рассматривается Особым присутствием Городского суда. Подсудимый обвиняется в государственной измене и пособничестве терроризму. Вменяемые преступления квалифицированы по статьям пятьдесят первой и пятьдесят восьмой Уголовного уложения Российской Империи.

Судья выдержал короткую паузу. Он снова аккуратно промокнул платком складки шеи под подбородком, ни на миг не сводя пристального взгляда с обвиняемого. Спокойствие Ивана не пошатнулось, взгляд он выдержал стоически.

— Слово предоставляется стороне обвинения, — судья Долгоруков кивком указал на прокурорский стол. — Господин прокурор, обоснуйте позицию иска.

Аполлон Волконский подняся со своего места, демонстрируя залу безупречную аристократическую осанку. Плавным жестом поправив дужку золотого пенсне и одернув строгие полы расшитого мундира, он уверенно шагнул на середину зала, поближе к судейской трибуне. На подсудимого прокурор даже не взглянул — его показное безразличие было красноречивым. Его истинной целью была замершая дворянская ложа и сам председатель.

— Ваша светлость, почтенные присутствующие, — начал Волконский, и его баритон зазвучал мягко, с театральными трагическими интонациями. — Перед нами не просто рядовое уголовное разбирательство. Сегодня мы препарируем явление. Явление хаоса, которое планомерно, шаг за шагом разрушало безопасность нашей столицы.

Прокурор сделал широкий жест рукой, словно очерчивая в воздухе невидимые границы надвигающейся катастрофы.

— Иван Александрович Токарев — человек, начисто лишенный каких-либо моральных устоев, — Волконский наконец резко развернулся к скамье подсудимых, указывая на механика пальцем. — Его зачисление в Московскую Высшую Михайловскую Академию должно было стать величайшей милостью государя. Редчайшим шансом для простолюдина прикоснуться к вековой культуре и традициям. Но вместо благоговейной благодарности этот человек принес в священные стены МВМА лишь глухое отрицание. С первого дня своего пребывания там он методично, с холодным расчетом испытывал терпение благородного общества. Он демонстративно нарушал правила этикета, плевал на сословную дисциплину и подрывал священный авторитет высшей крови.

Выдержав паузу, Волконский позволил обвинениям пустить корни в умах слушателей.

— Его вызывающее поведение — это не банальный юношеский бунт. Это планомерная подготовка. Почва для куда более страшных, кровавых деяний. Он дестабилизировал Академию изнутри, пока его сообщники из радикальной подпольной организации «Прометей» готовили масштабную бойню!

Слово «бойня» еще висело в спертом воздухе зала, когда по мраморным скамьям пробежал первый холодок. Сначала это был единый вдох десятков людей. Затем он раскололся на множество испуганных и гневных шепотков. Благородная публика зашевелилась, словно разворошенный факелом улей: шелест бархата слился со скрипом кожаных сапог и взмахов вееров. Ропот нарастал лавинообразно, сбиваясь в низкий, вибрирующий гул. Он перекатывался по скамьям, множился эхом под высокими сводами, обретая плотность физического тела.

Иван с тревогой наблюдал, как закипает зал, и в этот миг его напускное спокойствие пошатнулось. Судебный фарс рисковал превратиться в стихийную расправу.

Кто-то истерично ахнул: — «Прометей»?!

— Слышали?! У него сообщники! — взвизгнула дама с последнего ряда. — Мой сын учится в МВМА!

— Подлец! На плаху выродка! Прямо сейчас, без суда! — рявкнул грузный барон из глубины зала. Ему тут же ответили свистом рассекаемого воздуха — кто-то метнул в сторону Ивана серебряный портсигар. На удивление метко, Иван чудом уклонился, вспомнив, как в него гайкой попал Демидов. Казалось, та ночь была в какой-то другой, прошлой жизни. «Где вас носит, едрить-колотить, меня ж тут прибьют скоро!» — панически пронеслось в голове Ивана.

Святослав Всеволодович поднялся во весь рост. Морщины на его лбу углубились, а сведённые брови обещали грозу. Судья навис над столом, как утёс над штормовым морем.

Судейский молоток обрушился по деревянной подставке гулко и властно. Ропот осел на полтона, но тут же взвился снова, теперь уже откровенно враждебный. Второй удар. Гул дрогнул, пошел трещинами, но из задних рядов ему навстречу полетела новая волна криков: — Позор суду, что защищает изменника! — Вы покрываете террористов, ваша честь!

Лицо Святослава Всеволодовича побагровело. Третий удар сотряс саму столешницу. БУМ.

— Тишина! — голос судьи Долгорукова прогремел подобно корабельному колоколу, сорвавшись на хриплый рык. — Я приказываю! Немедленное удаление из зала при повторном нарушении! Констебли, очистить галерею!

Двое охранников неуверенно шагнули к проходам. Это лишь плеснуло масла в огонь. Зал окончательно потерял берега приличия. — Удалять будете тех, кто говорит правду?! — визгливо крикнула молодая аристократка, обмахиваясь веером так быстро, что тот превратился в сплошное пятно. — Душегуба привечаете?! — К стене его! — проревел бас откуда-то из-за колонн. — Пусть кровью смоет позор Академии! Мы сами свершим правосудие!

Глаза судьи лихорадочно метались по рядам, выхватывая лица заводил. Он наклонился вперед, упираясь костяшками пальцев в стол, и заговорил тише, но эта тишина резанула слух сильнее любого крика:

— Следующий, кто откроет рот без моего дозволения… — Святослав Всеволодович сделал паузу, давая словам впитаться в густой воздух. — Проведет остаток процесса в камере для пьяных дебоширов. А обвиняемый будет слушать приговор в пустой зале. Мне все равно, чье имя значится на ваших гербах. Констебли, вон того господина... немедленно вывести. И откройте окна, здесь нечем дышать от сего благородного безумия.

Ивана откровенно забавляла эта нелепая картина. Констебли одновременно пытались и приказ судьи выполнить, и неприкасаемому дворянчику оскорбление не нанести. Получалось до ужаса потешно, казалось все их внутренние схемы сейчас расплавятся от повышенной интеллектуальной нагрузки. Иван еле сдержал хохот, увидев, как самый громкий из дворян, тот, что швырнул в него портсигар, превратился в истинного сеньора-помидора, осознавая, что его-таки выводят из зала. Его возмущение захлебнулось в коридоре, отсеченное массивными створками.

Звук захлопнувшихся дверей прозвучал как финальный аккорд. Святослав Всеволодович медленно обвел взглядом притихшие ряды: ропот сменился настороженным дыханием. Удовлетворившись увиденным, судья кивнул прокурору — дозволение человека, вернувшего себе власть над залом. Волконский тут же подался вперед к своей трибуне, довольно осклабившись; Всё разворачивалось даже лучше, чем он себе представлял. Прокурор прокашлялся и продолжил:

— Итак! Уверен, что все присутствующие здесь студенты МВМА могут единогласно подтвердить: подсудимый ненавидит дворянство всей своей чёрной душой. И! Господа! Конечно же эта слепая ненависть закономерно вылилась в государственную измену.

Иван закатил глаза: «Кажется, этот клоун где-то забыл свой нос»

— Обвинение авторитетно утверждает, что Токарев являлся наводчиком и ключевым техническим координатором террористов! — прокурор почти прокричал финал своей тирады, наслаждаясь одобрительными кивками в зале. Люди старались вести себя сдежарнно, видя суровый взгляд судьи, но прокурор чувствовал их внутренний эмоциональный отклик. — Для подтверждения деструктивного характера подсудимого, а также его истинных мотивов, сторона обвинения вызывает первого свидетеля!

Волконский эффектно развернулся всем корпусом к первому ряду, взметнув полы форменного мундира:

— Княжич Кристиан Шереметьев, прошу вас занять трибуну свидетелей.

Кристиан уверенно шагнул к возвышению. Его шаги по паркету звучали глухо и размеренно. Ладони в тонких перчатках мягко легли на отполированный деревянный бортик. Потомственный дипломат был готов проявить себя во всей красе.

Голос судьи прозвучал вкрадчиво, обволакивая словно бархат:

— Ваше сиятельство, напоминаю вам, что перед началом заседания вы подписали документ, подтверждающий, что вы предупреждены об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний.

Кристиан вежливо склонил голову, выдержав ровно ту долю почтения, которая подобает высокородному дворянину, но ни на унцию не роняет его собственного достоинства.

— Разумеется, Ваша честь. Моя совесть и священный долг перед Империей обязывают меня говорить исключительно правду.

Аполлон Волконский удовлетворенно улыбнулся. Это было торжество охотника, чья ловушка безупречно захлопнулась, не оставив подсудимому шансов. Прокурор сделал два неторопливых шага в сторону трибуны, заложив сцепленные в замок руки за спину. Звякнула серебряная цепь на его груди. Выдержав паузу, давшую осесть последнему эху слов Кристиана, он вскинул подбородок и задал первый вопрос.

— Ваше сиятельство, расскажите суду, где вы впервые увидели подсудимого? Как Токарев вёл себя в стенах Академии, и какое впечатление он создавал у окружающих?

Кристиан прерывисто вздохнул, и на его породистом лице появилось выражение глубокого, истинно благородного сожаления. Казалось, сама мысль о воспоминаниях причиняет ему почти физическое страдание.

— Впервые я увидел его в главном лектории МВМА, — начал Шереметьев, блистая своей идеальной дикцией. — С первых же минут этот человек демонстрировал вызывающую, я бы даже сказал, пугающую наглость. Токарев вел себя как зловредный, глубоко лживый элемент, который внедрился в наше общество лишь с одной целью — разрушать. Он демонстративно игнорировал замечания преподавателей, откровенно хамил студентам и попирал абсолютно любые устои. Но это были лишь внешние, поверхностные проявления его деструктивной натуры. Самое страшное скрывалось глубже.