Молчаливый мальчик

– Вы еще успеете, – возразил Рэмптон. – А кроме того, нам нужно обсудить кое-какие вопросы, что, возможно, займет определенное время. – Рэмптон сделал паузу и, не дождавшись ответа, продолжил: – Имеются документы, о которых я уже говорил. Нотариальное заявление и свидетельство о смерти.

– Если бумаги у вас, то я возьму их прямо сейчас, – сказал Сэвилл. – А если нет, то, быть может, вы мне их потом вышлете. Мой адрес вам известен. Найтингейл-лейн, рядом с Бедфорд-сквер.

– Бумаг у меня нет. Они у месье Фурнье. И в его распоряжении есть кое-что еще, что может вас заинтересовать.

– Сомневаюсь. – Сэвилл поднялся с кресла. – Меня не интересуют вещи моей покойной жены.

– Тут дело куда более деликатное, чем может показаться на первый взгляд. Именно поэтому я и пригласил вас не в Лондон, а сюда, в Варделлс. – На лице Рэмптона неожиданно появилась сладкая улыбка. – У Августы был сын.

Глава 5

– Этот шрам на вашей щеке из Нью-Йорка… Вот уж не думал, что рана будет так долго заживать, – заметил Рэмптон, когда они сели за стол. – Очень сильно болит?

– Совсем не болит, – ответил Сэвилл. – Ведь с тех пор столько воды утекло.

– Счастлив слышать это, сэр.

Рэмптон распорядился опустить шторы и зажечь свечи, и Сэвилл больше не видел ни ласточек, ни синего неба. Даже в деревне Рэмптон старался соответствовать своему высокому статусу. За столом прислуживали два лакея. Еда была хорошей, а вино выше всяких похвал. Присутствие лакеев вынуждало придерживаться общих тем в застольных разговорах.

– А как поживает ваша маленькая дочурка? – спросил Рэмптон, оторвав Сэвилла от восхитительного фрикасе из курицы.

– Лиззи? – Сэвилл окинул взглядом стол. – Ваша крестница находится в добром здравии, сэр. Но она уже отнюдь не такая маленькая.

– Хорошо-хорошо. – Рэмптон кивнул с таким видом, будто вполне мог поставить себе в заслугу отменное здоровье Лиззи, но из скромности отказался от этого права. – А она похожа на мать?

– Да. Внешне. Хотя черты лица мягче, нежнее.

– Лишь бы она не унаследовала материнский характер. Давайте помолимся, чтобы этого не случилось. – (Сэвилл промолчал.) – Ее мать была очень красивой в этом возрасте. Если Элизабет пошла в нее, то у девочки будет много поклонников. Осмелюсь предположить, что она скоро достигнет брачного возраста и выйдет замуж.

– Если захочет, сэр. Если найдет мужчину, который ей понравится.

– Мой вам совет, сэр. Уговорите ее сделать это как можно раньше. – Рэмптон промокнул губы салфеткой. – Хотя, конечно, дело это крайне дорогостоящее. Я имею в виду замужество. Как ни крути. – С этими словами Рэмптон переключился на каре ягненка.

Хозяин дома явно чего-то не договаривал. В воздухе витала тень недосказанности.

– Теперь это ваша основная резиденция, сэр? – спросил Сэвилл.

– К сожалению, нет. Я в основном нахожусь в Вестминстере. Хотя должен признаться, что предпочел бы обратное. Деревенская жизнь пришлась мне по вкусу. Конечно, это всего лишь коттедж. Да и земли тут не больше пятидесяти акров. Однако при моих скромных потребностях мне вполне хватает. Я сейчас пристраиваю крыло, чтобы разместить библиотеку со спальнями наверху, откуда открывается прекрасный вид на сад. А весной я займусь дальнейшим благоустройством: уничтожу старые живые изгороди и снесу фермерские постройки западнее подъездной дорожки. Тогда все будет идеально.

Это такой же коттедж, подумал Сэвилл, как я единорог. Со времени его последнего визита дом претерпел существенные изменения. Теперь прилегающие земли находились в процессе перепланировки. С восточной стороны от подъездной дорожки раскинулась большая зеленая лужайка, ведущая к небольшому озерцу, которого раньше здесь не было. Что касается дома, то новое крыло увеличит его площадь по крайней мере вдвое. Работы были почти закончены. Как раз сегодня днем плотники вставляли в библиотеке французские окна, выходившие на террасу.

– Значит, вы поселитесь здесь после выхода в отставку, сэр?

– Выхода в отставку? – улыбнулся Рэмптон. – Сомневаюсь, что мое начальство позволит мне это сделать. По крайней мере, не сейчас, когда во Франции продолжается смута. Бог знает, сколько она продлится. Честно говоря, сэр, не вижу никаких признаков ее окончания.

– Так вы сомневаетесь, что король и Национальный конвент могут прийти к согласию?

На губах Рэмптона по-прежнему играла улыбка.

– Это будут решать люди поумнее нас с вами. – Он плавно сменил тему разговора. – Но когда я действительно уйду в отставку, то буду счастлив перебраться сюда.

– А вам не будет здесь слишком скучно?

– Ни в малейшей степени. У меня, естественно, будут мои книги, и я подумываю о том, чтобы стать фермером. – Рэмптон поманил пальцем слугу, и тот мгновенно вышел из тени, чтобы наполнить бокал Сэвилла. – Я купил две или три арендные фермы неподалеку. Хочу взять их в свои руки. Итак, тост, сэр. За вашу Элизабет. Выпьем за то, чтобы она нашла себе мужа, который устроит вас обоих.

Сэвилл выпил. В свою бытность государственным служащим он успел изучить повадки мистера Рэмптона не хуже собаки, знавшей привычки хозяина. Рэмптон не вел пустых разговоров за обеденным столом. И сейчас явно добивался от собеседника полного взаимопонимания.

– Я богат, – заявил Рэмптон. – Ко мне прислушиваются влиятельные люди. Поэтому с вашей стороны было бы разумно оказать мне любезность. Ради блага вашей дочери, да и вашего тоже.

Слуги с неестественной почтительностью убрали скатерть, поставив на стол вино, орехи и фрукты. Затем Рэмптон знаком отослал их прочь. Теперь гость и хозяин сидели рядом.

Сэвилл надкусил грецкий орех, и челюсть сразу пронзила острая боль. Он вздрогнул, но сумел сдержать крик. Нужно срочно найти время, чтобы вырвать больной зуб. Но правда состояла в том, что он становился самым настоящим трусом, когда дело касалось лечения зубов.

– Тост, сэр, – сказал мистер Рэмптон.

Сэвилл отодвинул тарелку и с облегчением взял бокал вина. Они выпили за здоровье его величества. Затем, не глядя друг другу в глаза, помянули Августу. Разговор прервался.

– Его зовут Чарльз, – отрывисто произнес Рэмптон с таким видом, будто Сэвилл ему возражал. – Ему, должно быть, сейчас десять или одиннадцать лет. Около того.

– Вам известно, кто его отец?

Рэмптон хрустнул костяшками пальцев. В свое время это было признаком того, что он ведет некие подсчеты в уме; подчиненные смеялись над этой манерой хрустеть пальцами, хотя исключительно у начальника за спиной.

– Мне не удалось выяснить. Думаю, к тому времени Августа рассталась с тем баварским господином и переехала в Рим. Но моя информация весьма неточная.

– А Чарльз говорит по-английски? – спросил Сэвилл.

– Об этом я как-то не задумывался. Полагаю, если мальчик родился в Италии и последние несколько лет провел во Франции… – Рэмптон отвернулся и уставился на свой портрет, затем продолжил уже более спокойным тоном: – Впрочем, в его возрасте знание языка вряд ли имеет значение. Ум ребенка похож на губку. Он удивительно быстро впитывает в себя все, что вы заложите ему в голову.

– Если отца невозможно найти, то о мальчике наверняка позаботятся друзья его матери. Где он сейчас находится?

– Как только в посольстве узнают хоть что-нибудь, мне сразу же сообщат.

– Он не имеет ко мне никакого отношения, – громче, чем ему хотелось бы, сказал Сэвилл. – Это незаконнорожденный ребенок Августы.

– Прошу вас, чуть тише, сэр. Если не хотите, чтобы весь мир узнал о ваших делах.

– Но это вовсе не мои дела. В чем я глубоко убежден.

Рэмптон снова налил им вина.

– Закон гласит обратное. Августа на момент смерти считалась вашей женой. Вы с ней не были разведены. Насколько я понимаю, она даже не оставила завещания, что делает вас ее наследником. Личность отца ребенка неизвестна и, скорее всего, никогда не будет установлена. Таким образом, мы имеем один из тех случаев, когда закон и здравый смысл подсказывают нам то же самое, что и долг истинного христианина. Вы несете ответственность за этого мальчика.

– Глупости!

К удивлению Сэвилла, Рэмптон улыбнулся:

– Не сомневался, что вы именно так и скажете. И в таком случае, мой дорогой сэр, позвольте предложить вам решение сей деликатной проблемы.

– Вы можете предлагать мне все, что вам будет угодно, сэр. Меня это не касается.

Рэмптон наклонился поближе к Сэвиллу:

– А что, если я возьму мальчика себе?

Глава 6

Чарльзу снится мальчик по имени Луи.

Он, Чарльз, лежит в кровати, а Луи стоит у окна. Все примерно так и было, когда в комнату на рассвете вошел доктор Голис. Но в своем сне Чарльз уже знает, что того мальчика зовут Луи. А еще он знает, что Луи наг и одинок в этом мире. Все цвета его тела сияют, совсем как витражи в соборе Парижской Богоматери. Кто бы мог подумать, что под кожей Луи столько красок?

Чарльз оглядывает собственное тело. И внезапно обнаруживает, что, несмотря на дневное время, на нем нет одежды. Постельного белья тоже нет. Как и Луи, он лишился большей части кожи. Он видит похожие на веревки артерии, синюю филигрань вен, горбыли мышц, сияющие белые головки костей. Он и сам, без сомнения, стал нагим.

Он тоже стал красивым.

Луи смотрит в окно. Но сейчас он поворачивается, голова ведет за собой все тело. Чарльз видит его разрушенное лицо. Луи улыбается, хотя это не так-то легко понять, поскольку его губы и кожа, а также бóльшая часть тканей лица исчезли.

Он протягивает Чарльзу правую руку. Жест безусловно дружеский. Чарльз пытается улыбнуться в ответ. Впрочем, он думает, что улыбается, поскольку у него тоже нет кожи и губ, и его улыбку, вероятно, трудно распознать.

Чарльз поднимает правую руку. Она кажется перепончатой, словно утиная лапа или капустный лист.

– Привет, Луи, – говорит он.

С каждым днем дом на улице дю Бак избавляется от людей и вещей. А еще дом избавляется от своего невидимого содержания: правил, обычаев, режима. Теперь Чарльз может делать все, что пожелает. У него нет никаких ограничений до тех пор, пока он не пытается уйти.

Слуги потихоньку разбегаются, несмотря на стражу у ворот и дверей, ведущих во внешний мир. В результате работа по дому остается недоделанной: в углу возле парадной лестницы из ведра с грязной водой торчит швабра; в гостиной лишь треть мебели закрыта чехлами, а вдоль стены рядом с упаковочными материалами стоят картины и предметы декора.

Дом сползает в туманное, непредсказуемое будущее, совсем как сам Чарльз. Он бродит из комнаты в комнату, из зала в холл, с чердака в подвал, нередко сбиваясь с пути. Старуха, которую к нему приставили, похоже, куда-то пропала. Неожиданно для себя он понимает, что не видел ее много дней. Возможно, она умерла.

Само время теряет привычные вехи: часы дня, дни недели. В доме много часов, но никто не берет себе за труд завести их или перевести стрелки. Итак, время распадается на мельчайшие отрезки, а очень скоро времени и вовсе не станет.

Теперь, когда старуха больше не приносит еду, Чарльзу приходится самому добывать себе пропитание. Он находит дорогу в сводчатые помещения кухни с погребами, расположенными под улицей.

В городе, за воротами дома, люди голодают. Здесь же хранится столько еды, что никому не под силу все это потребить. Тут есть овощи, сгнившие до коричневой жижи; куски мяса, посеревшие и кишащие опарышами; лари с мукой, которой кормятся мигрирующие популяции насекомых и мелких животных.

Тем не менее в доме еще живут люди, которые готовят и подают еду; ее остатки разбросаны по всей кухне. И даже вода из колонки по-прежнему поступает в судомойню. Однажды Чарльз выпивает целый кофейник холодного кофе, а в другой раз находит полбутылки вина. Вино золотистого цвета, бархатистое и сладкое. Оно вызывает тошноту и действует усыпляюще. Чарльзу снится плохой сон, в котором кровь капает на него с черных небес, испещренных мерцающими желтыми полосами, и он просыпается с головной болью.

Он часами глядит на улицу дю Бак сквозь щели в ставнях на окнах комнаты, в которой раньше жил управляющий. Чарльз смотрит на шляпы и подпрыгивающие головы снующих туда-сюда людей, прислушивается к скрежещущему грохоту колес и громким голосам. Время от времени где-то вдалеке раздаются хлопки, и он думает, что это выстрелы из мушкетов.

Иногда Чарльз сталкивается с аббатом Вире. Старик без устали блуждает по холлам и лестницам, шаркая шлепанцами по мрамору и камню, отчего начинает казаться, будто со стен осыпается штукатурка. Сутана аббата Вире усеяна жирными пятнами.

В прежние времена маман приводила Чарльза к аббату; тот давал мальчику религиозные наставления, обучал математике и знакомил с классическими авторами. В раннем детстве Чарльз считал отца Вире земным воплощением Бога.

Именно поэтому поведение аббата немало удивляет Чарльза. Аббат, похоже, не узнает мальчика. И, как правило, полностью игнорирует его. Священник на ходу читает требник, что-то бормоча себе под нос.

Как-то раз отец Вире застает Чарльза за чтением газеты десятидневной давности в заброшенном пудр-клозете. Старый священник поднимает руку и осеняет своего бывшего воспитанника крестным знамением, нарушая недвижность пыльного воздуха знакомыми словами.

Что касается графа де Кийона, он не покидает своих личных апартаментов, расположенных за парадным залом. Месье Фурнье приходит и уходит. Сталкиваясь с Чарльзом, он обычно спрашивает, как дела и нет ли в чем нужды. Чарльз не отвечает.

– Скоро все будет хорошо, – однажды утром говорит месье Фурнье. – Вот увидишь.

Но Чарльз знает: ничего хорошего больше не будет и он увидит лишь еще больше того, что видит сейчас. И все же это весьма благородно со стороны месье Фурнье – дарить надежду сладкой ложью.

Время от времени они задают Чарльзу вопросы. Фурнье, граф и доктор Голис. Вопросы всегда одни и те же. Что произошло в тот день, когда умерла твоя мать? Ты видел, кто это был? О чем они говорили?

Ничего не говори. Ни слова ни одной живой душе.

Однажды в главный двор, где вдоль трещин между каменными плитами неровными зелеными полосами прорастают сорняки, въезжает повозка. Люди вносят в дом упаковочные ящики и начинают укладывать туда самые разные вещи: картины, статуи, часы и ковры. Некоторые часы по-прежнему тикают. Они заживо похоронены в своих заколоченных гробах.

Оставшиеся слуги, работающие посменно, приносят с чердака дорожные сундуки и чемоданы. И наполняют их книгами, бумагами, одеждой. По дорожке к задней части дома подъезжают еще две повозки под охраной вооруженных людей. А ночью эти повозки, нагруженные более тяжелыми вещами, уезжают. А также и большинство слуг. Отчего дом кажется совсем опустевшим.

По мере того как люди и вещи постепенно исчезают из Отеля де Кийон, Чарльз начинает замечать тот упадок, в котором находится дом: сырые пятна на штукатурке парадного зала, где некогда висели старые гобелены; трещины, змеящиеся по богато украшенному потолку дамской гостиной. В одну дождливую ночь из-за прохудившейся крыши в комнате, соседней со спальней Чарльза, обрушился потолок.

Чарльз не любит ночное время, так как иногда он мочится в кровать. Чаще всего это случается по ночам сразу после очередного допроса.

А когда он мочится в постель, на следующее утро его ждет порка. Он это понимает. Он сделал плохую вещь. Но с тех пор, как исчезла старуха, никто не замечает, что он намочил постель, и это больше не имеет значения.

Однажды ночью в комнату Чарльза приходит доктор Голис и вырывает его из крепких объятий сна. Доктор зажимает подбородок мальчика большим и указательным пальцем. Он держит свечу так, чтобы Чарльз видел его лицо – оранжевое и золотое в свете пламени.

– Ты помнишь моего мальчика-экорше? – спрашивает он. – Неужели тебе хочется стать таким, как он?

Чарльз знает, что мальчика-экорше зовут Луи. Он стоит в гостиной, которую предоставили в пользование доктора в Отеле де Кийон. В отсутствие доктора дверь гостиной запирают на замок.

Одним прекрасным утром Чарльз подглядывает за тем, как доктор, покидая дом, прячет ключ на притолоке дверного проема. Значит, теперь можно тайком навещать Луи. Обычно Чарльз выбирает раннее утро, когда в доме все спят, а доктор еще не явился. Мальчик-экорше стоит возле письменного стола. Чарльз осматривает экорше со всех сторон и щупает собственное тело, чтобы проверить, находятся ли у него под кожей те же самые органы, что и у Луи. Чарльз думает о разговорах, которые они могли бы вести, и об играх, в которые могли бы играть. Ему нравится трогать Луи. Жаль только, что Луи не может потрогать его, Чарльза. Как-то раз он даже целует Луи в щеку, и ему кажется, будто лицо Луи слегка влажное, словно тот плакал.

Однажды Чарльз не находит ключа на притолоке. Дверь заперта. Доктора Голиса в доме нет.

Но тогда кто же остался? Вероятно, полдюжины слуг, старый аббат и он, Чарльз. Он не помнит, когда в последний раз видел графа, или месье Фурнье, или Луи.

Что со мной будет? Неужели меня оставят здесь совершенно одного? – гадает Чарльз.

А потом наступает ночь, когда все меняется. Прямо перед рассветом доктор Голис будит Чарльза, велит ему одеваться и отводит вниз. В холле их ждет старый слуга с двумя маленькими чемоданами.

Чарльз хочет спросить: «Куда мы едем?» А еще он хочет спросить доктора, что случилось с Луи.

Но Чарльз, конечно, не может говорить. Он не должен говорить.

Ни слова ни одной живой душе.

Глава 7

– Мистер Сэвилл, позвольте представить вам моего секретаря мистера Малборна. – Мистер Рэмптон четко выговаривал слова, поскольку на сей раз надел протез с зубами из слоновой кости. – Мистер Малборн, это мистер Сэвилл.

Мужчины раскланялись. Малборн был стройным джентльменом с правильными, тонкими чертами лица и благородными манерами.

Приехав к Рэмптону, Сэвилл застал обоих мужчин за работой в кабинете. Правая рука секретаря покоилась на перевязи из черного шелка, которую он снимал, когда делал записи.

Получив письмо с приглашением от Рэмптона, Сэвилл снова приехал в Варделлс почти через месяц после своего первого визита сюда. Был конец сентября, и на липах вдоль подъездной дорожки уже опадали листья.

– У мистера Малборна имеется информация о сыне миссис Сэвилл. Похоже, Чарльза привезли в Англию. – Рэмптон дал знак Малборну продолжить рассказ.

– Чарльз живет в деревне с компанией недавно прибывших из Франции эмигрантов, – сказал Малборн. – Убежавших от кровавой резни. Сейчас целый поток таких.

– Где они живут?

– Они сняли дом в Сомерсетшире, в нескольких милях от Бата. Чарнвуд-корт в деревне Норбери. Эти эмигранты – люди с положением. Вы когда-нибудь слышали о графе де Кийоне?

– О бывшем министре?

– Вот именно. Хотя он руководил министерством не более двух-трех недель, после чего его вынудили подать в отставку.

– Он был крестным сыном предыдущего короля, – сообщил Рэмптон. – Говорят, они были связаны даже более тесно – через мать де Кийона. Вот почему в юности он был в таком фаворе в Версале. Этот король сделал де Кийона кавалером ордена Святого Людовика. Что не помешало графу заигрывать с революцией, когда это совпадало с его целями.

– Проблема в том, сэр, – продолжил Малборн, – что месье де Кийон – очень спесивый джентльмен. И с ним нелегко иметь дело. Он привык все делать по-своему. Выбирать собственный путь в этом большом мире.

– Тогда почему он похоронил себя в деревне? – спросил Сэвилл.

– Потому что он стеснен в средствах, – ответил Малборн. – Бóльшая часть его состояния осталась во Франции и арестована. Поместья конфискованы. Кроме того, графа и его сторонников не слишком жалуют в Лондоне. И наконец, они сами опасные революционеры, так как пытались манипулировать королем в своих интересах.

– Что посеешь, то и пожнешь, – заметил мистер Рэмптон.

– Ваша правда, сэр, – согласился Малборн. – Более того, их ненавидят те их соотечественники в Лондоне, которые сохраняли преданность королю Людовику и не поступились принципами.

– Совершенно справедливо, – кивнул Рэмптон. – И, откровенно говоря, мой дорогой Сэвилл, граф и его друзья так долго способствовали разжиганию мятежа, заигрывая с чернью, что мы отнюдь не горим желанием принимать их у себя.

– Тем не менее вы разрешили им приехать в Англию.

– К сожалению, у нас не хватает правовых инструментов этому помешать, – заявил Малборн.

– До поры до времени, – проронил Рэмптон. – Но речь сейчас о другом. Расскажите ему о Фурнье.

– Фурнье? – переспросил Сэвилл. – Тот человек, который занимался похоронами?

– Да, сэр. – Малборн с улыбкой кивнул. – Фурнье, главный союзник графа, последовал за ним в Англию. На самом деле, думаю, Чарнвуд сдали не графу, а именно Фурнье. Он младший сын маркиза де Сент-Этьена и при старом режиме был епископом Лодева. Однако отказался от сана и теперь предпочитает, чтобы его называли просто Фурнье. Гражданин Фурнье.

– Говорят, атеисты – худшие из людей, – с кислым видом проронил Рэмптон.

– Постарайтесь на сей раз удержаться в седле, – напутствовал Малборна Рэмптон, когда тот собрался уезжать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Экорше – учебное пособие, скульптурное изображение фигуры человека или животного, лишенного кожного покрова, с открытыми мышцами. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Путти – в архитектуре декоративные изображения маленьких мальчиков, часто обнаженных и крылатых.

3

Иов. 1: 21.