После последнего выстрела

Я заметила, как пальцы Тимура сжались в кулак. Он не возразил, но в его глазах появилось знакомое холодное выражение.

— Завтра утром ты возглавишь группу, — продолжил Савельев. — Нужно выяснить, кто помог проникнуть на территорию.

Глава 5

Глава 5. За гранью страха.

Я обрабатывала рану пациента, но мысли то и дело возвращались к событиям, произошедшим два часа назад.

К взрыву.

К оглушительному грохоту, от которого задрожали стены госпиталя и посыпалось стекло. К крикам, запаху дыма, крови и раскалённого металла. К людям, которые в одну секунду перестали быть врачами, медсёстрами и военными, превратившись в растерянную толпу, пытающуюся вытащить друг друга из-под обломков.

Я до сих пор стояла в ступоре, хотя руки продолжали работать почти автоматически.

Виктор Карин.

Он возглавлял стаю своих людей, и ему не составило труда напасть на госпиталь. Человека, который решился ударить по месту, где лечили раненых и спасали жизни, трудно было назвать просто преступником. В нём было что-то гораздо более опасное — холодная уверенность в собственной безнаказанности.

Госпиталь после взрыва выглядел так, словно по нему прошёлся ураган. В коридорах валялись осколки стекла, куски штукатурки и обломки мебели. Где-то мерцали аварийные лампы, а из повреждённой стены тянуло дымом. Люди бегали из палаты в палату, стараясь одновременно убрать последствия разрушений и не оставить без помощи пациентов.

Мне казалось неправильным думать о порядке, когда вокруг кто-то мог умирать. Но если мы не расчистим проходы, не проверим оборудование и не восстановим работу палат, следующие пострадавшие просто не получат помощи.

Я сама едва держалась на ногах. В ушах до сих пор звенело, а пальцы временами начинали дрожать. Но я не имела права остановиться. Не сейчас.

Пациент, которого я обрабатывала, был молодым солдатом. Осколок рассёк ему плечо, но, к счастью, не задел артерию. Он бледно смотрел на меня, стараясь не стонать, хотя боль проступала на его лице.

— Потерпите ещё немного, — сказала я, стараясь говорить спокойно. Внутри же меня сжимало от тревоги: слишком много крови мы уже потеряли сегодня, и я боялась пропустить даже незначительное ухудшение. — Рана глубокая, но опасного кровотечения нет. Сейчас я наложу повязку.

— Доктор, я не мешаю? — спросил он хрипло.

Его голос был слабым, и я заметила, как он пытается приподняться на локте. Мне захотелось приказать ему лежать неподвижно, но я понимала, что за резкостью он скрывает страх.

— Вы мешаете только себе, когда двигаетесь, — ответила я мягче, чем собиралась. — Лежите спокойно. Всё остальное мы сделаем сами.

Я затянула бинт и проверила пульс. Он был ровным, хотя частым. В этот момент за дверью послышались торопливые шаги, и в палату вошла медсестра.

— Лея, в третьей палате снова нужен врач, — сообщила она, тяжело дыша. — Там мужчина после взрыва, состояние нестабильное.

Я почувствовала, как усталость снова отступает, уступая место привычной собранности. Страх никуда не исчез, но я научилась прятать его глубоко внутри.

— Я сейчас подойду, — сказала я. Затем посмотрела на пациента. — Проследите, чтобы он не вставал. Проверьте давление через десять минут и сразу сообщите мне, если оно начнёт падать.

— Хорошо, доктор.

Я передала пациенту медсестре и вышла в коридор.

Тимур.

Его образ возник в памяти слишком отчётливо.

Я до сих пор не могла понять, почему он прикрыл меня собой. Всё произошло за долю секунды. Сначала был звук приближающегося взрыва, затем Тимур резко толкнул меня в сторону и накрыл своим телом.

Я помнила тяжесть его руки на моём плече. Помнила, как его тело ударилось о пол. Помнила кровь, проступившую на форме.

Он спас меня, но сам был ранен.

От этой мысли я издала тихий, нервный выдох и на мгновение прикрыла глаза. Мне не хотелось признавать, насколько сильно меня это задело. Тимур был военным. Он привык защищать людей. Возможно, на моём месте он сделал бы то же самое для любого другого человека.

Это ничего не значило.

Я заставила себя двигаться дальше.

В главном холле было непривычно пусто. Военных почти не осталось: одни отправились на поиски людей Карина, другие проверяли периметр и пытались выяснить, каким образом нападавшим удалось приблизиться к госпиталю.

За всем происходящим здесь присматривал Артём Левин.

Он стоял у разрушенного окна, разговаривая с двумя бойцами. На его лице виднелась ссадина, а на форме — пыль и кровь. Однако даже сейчас он выглядел так, словно готов был отпустить какую-нибудь нелепую шутку.

Артём заметил меня первым.

— Доктор Орлова, — сказал он, закончив разговор с солдатами. — Вы всё ещё на ногах? Это уже подозрительно. Нормальные люди после такого обычно хотя бы падают в обморок.

Я хотела улыбнуться, но сил хватило лишь на слабое движение губ. Его попытка пошутить была неуместной и одновременно спасительной. В госпитале слишком долго царила атмосфера страха, и даже короткая фраза Артёма позволила мне сделать полноценный вдох.

— Нормальные люди не работают в госпитале после нападения, капитан Левин, — ответила я.

— Вот именно. Я давно говорю Тимуру, что здесь работают только безумцы, но он почему-то считает себя исключением.

Артём всегда умел разрядить обстановку, даже когда вокруг пахло дымом и кровью. Я заметила, что один из молодых бойцов рядом с ним едва заметно усмехнулся, а затем снова стал серьёзным.

— Где Власов? — спросила я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало беспокойство.

Мне не хотелось, чтобы Артём заметил, что я спрашиваю о Тимуре слишком быстро. Я и сама не хотела замечать, как внимательно прислушиваюсь к каждому звуку в коридоре в надежде услышать его шаги.

— С ним всё в порядке, — ответил Артём, внимательно посмотрев на меня. — По крайней мере, он так утверждает. А если Тимур говорит, что с ним всё в порядке, значит, он либо действительно жив, либо уже успел запугать смерть.

— Он ранен.

— Ранен, — согласился Артём. — Но способен самостоятельно ходить, отдавать приказы и раздражать всех вокруг. Значит, опасности для окружающих он пока не представляет только потому, что слишком занят собой.

Я едва заметно покачала головой. Несмотря на усталость, в его словах чувствовалась искренняя забота о друге. Артём смеялся над Тимуром, но при этом постоянно следил за ним и не отходил далеко.

У дальней стены сидела Мира. Она пила воду из пластиковой бутылки и смотрела в одну точку. Её волосы растрепались, белый халат был испачкан пылью, а на щеке темнела тонкая полоса копоти.

Я знала, что произошло с ней несколько минут назад.

Мира только что реанимировала человека, который был на грани смерти.

И спасла его.

Для кого-то это был обычный медицинский результат — сердце снова забилось, давление стабилизировалось, пациент получил шанс. Но я знала Миру. Она могла выглядеть энергичной, болтливой и чрезмерно любопытной, однако каждую смерть принимала близко к сердцу.

Я присела рядом с ней.

— Ты в порядке? — спросила я.

Мне хотелось услышать от неё привычную шутку. Что-нибудь вроде: «Разумеется, я великолепна, просто немного пахну гарью». Тогда я могла бы сделать вид, что действительно верю ей.

— Я не знаю, Лея, — призналась Мира.

Её голос прозвучал непривычно тихо, и от этого у меня сжалось сердце. Я всегда считала, что Мира способна пережить всё, если рядом есть чашка кофе и возможность высказать своё мнение. Но сейчас она выглядела растерянной.

— Всё так странно, — продолжила она. — В один момент этот человек взорвался перед нами. Просто взорвался. А потом выяснилось, что он пожертвовал своей жизнью ради Карина.

Я сжала пальцы на колене, пытаясь подавить волну холода, прошедшую по спине. Самое страшное заключалось не только в жестокости нападения, но и в том, что люди были готовы умереть за Карина.

— Понимаю, — сказала я. — Меня это тоже ошарашивает.

Я хотела добавить, что всё закончилось, но не смогла произнести эту ложь. Ничего ещё не закончилось. Мы даже не знали, где находится Карин и сколько его людей осталось в городе.

— Не переживай, военные справятся со всем этим, — добавила я вместо этого.

Мне нужно было успокоить Миру, даже если самой мне требовалось то же самое. Я не могла позволить ей увидеть, что внутри меня страх постепенно вытесняет остатки спокойствия.

Мира кивнула и сделала ещё один глоток воды.

— Ты говоришь так, будто сама в это веришь.

— Я врач. Я умею убедительно говорить то, что должны услышать другие.

— А что должна услышать ты?

Вопрос застал меня врасплох. Я посмотрела на неё, но Мира уже отвела взгляд. Она не требовала ответа, однако её слова задели меня сильнее, чем ей удалось бы сделать прямым обвинением.

Я не знала, что должна услышать сама.

Наверное, что мне нужно отдохнуть. Поесть. Сесть хотя бы на пять минут. Позвонить родителям. Узнать, как мама готовится к операции.

Но я не позволяла себе думать об этом. Пока кто-то нуждался в помощи, собственные потребности казались мне почти эгоистичными.

— Я справлюсь, — тихо сказала я.

— Конечно, справишься, — вздохнула Мира. — Ты же у нас железная. Только железо тоже иногда ржавеет.

Я хотела ответить, но в этот момент к нам подошёл полковник Савельев.

Он шёл быстрым, уверенным шагом. Его лицо оставалось сосредоточенным, но я заметила, как сильно он устал. Телефон он держал в руке, а разговор закончил лишь за несколько секунд до того, как остановился рядом с нами.

Мы с Мирой одновременно поднялись. Уважение к нему было не формальностью: за последние часы полковник сделал всё возможное, чтобы госпиталь продолжал работать.

— Как пациенты? — обратился он к Мире.

Мира выпрямилась. Я видела, как она пытается привести в порядок голос и выражение лица, хотя ещё недавно сидела передо мной совершенно опустошённая.

— Все пока держатся, полковник, — ответила она. — Тяжёлые находятся под наблюдением. Несколько человек перевели в уцелевшее крыло. С кислородом есть перебои, но Роман Громов уже занимается генератором.

Савельев коротко кивнул. Его взгляд скользнул по холлу, задержавшись на разбитых окнах и солдатах, расчищавших проход.

— Хорошо. Продолжайте распределять пациентов. Никто не должен оставаться без наблюдения.

— Есть, полковник.

Он повернул голову ко мне.

— Пройдите со мной, Орлова.

У меня внутри всё напряглось. Я попыталась быстро перебрать возможные причины, по которым он мог вызвать меня: состояние Тимура, новые пострадавшие, проблемы в кардиологии или сведения о моей матери.

Мира озадаченно посмотрела на меня. В её глазах тут же вспыхнуло любопытство, которое не смогли погасить даже пережитые события.

Я едва заметно покачала головой, словно предупреждая её не задавать вопросов, и пошла рядом с полковником.

Мы остановились у стены, где было немного тише.

— Как дела в кардиологии? Вас всё устраивает? — спросил Савельев.

Я почувствовала, как напряжение немного ослабло. Значит, речь шла не о чрезвычайной ситуации. Хотя в этом госпитале даже спокойный вопрос мог через минуту превратиться в приказ отправиться под обстрел.

— Да, полковник. Всё хорошо, — ответила я.

— Лечение вашей матери оплачено.

На мгновение я перестала слышать шум вокруг.

Эти слова будто отделили меня от всего происходящего. Перед глазами возникла мама — бледная, слабая, но пытающаяся улыбаться, чтобы не показывать, насколько ей страшно. Я вспомнила разговоры врачей, бесконечные счета и то, как отец молча смотрел в окно, уже почти смирившись с её состоянием.

Операция действительно будет.

У неё появился шанс.

— Оплата прошла? — переспросила я, не сумев скрыть облегчение.

— Да. Все необходимые документы оформлены. Завтра врачи смогут приступить к подготовке.

Я опустила взгляд. В горле возник ком, и я заставила себя несколько раз медленно вдохнуть. Мне нельзя было расплакаться здесь, посреди разрушенного госпиталя.

— Спасибо вам, полковник, — сказала я. — Я даже не знаю, как вас благодарить.

— Поблагодарите после того, как ваша мать поправится.

В его голосе не было жестокости, но и мягкости тоже не было. Савельев привык говорить о долге так, словно это единственная вещь, которая могла удержать людей от хаоса.

Он сделал короткую паузу, затем продолжил:

— Но, если возможно, я хотел бы, чтобы вы задержались на три месяца. Пока наш отряд не уладит дела с Карином.

Три месяца.

Эти слова обрушились на меня почти так же внезапно, как взрыв.

Я посмотрела на него, стараясь не показать потрясения. Изначально речь шла об одном месяце. Я согласилась на эту работу, потому что думала о матери, о её операции и о семье. Один месяц казался тяжёлым, но выполнимым сроком.

Три месяца в госпитале, который только что атаковали.

Три месяца рядом с людьми, для которых опасность стала частью повседневной жизни.

Три месяца рядом с Тимуром.

Последняя мысль появилась слишком быстро, и я раздражённо оттолкнула её. Тимур не имел отношения к моему решению. Я приехала сюда ради мамы. Оставалась ради пациентов.

— Я понимаю, что прошу о многом, — добавил Савельев. — Но ваша помощь здесь нужна. У вас есть опыт, выдержка и знания. Не каждый врач способен работать в таких условиях.

От похвалы мне стало неловко. Я не считала себя особенной. Просто не умела бросать людей, когда они нуждались в помощи.

— Благодарю вас за оказанную помощь, полковник, — ответила я после короткой паузы. — Если здесь будет нужна моя помощь, я останусь столько, сколько потребуется. Я давала клятву врача и ни за что её не нарушу.

Савельев внимательно посмотрел на меня. В его глазах впервые за весь разговор появилось что-то похожее на одобрение.

— Хороший ответ, Орлова.

Он кивнул и ушёл, оставив меня посреди холла.

Я ещё несколько секунд стояла неподвижно. Затем медленно выдохнула.

Операция моей матери оплачена.

Самое страшное казалось позади.

Но облегчение быстро смешалось с тревогой. Я оставалась в месте, где несколько часов назад взорвался человек. В месте, куда без труда проник Карин. В месте, где любой следующий день мог начаться с новой атаки.

— Ну? — раздался рядом голос Миры.

Я повернулась к ней. Она стояла, скрестив руки на груди, и явно пыталась сделать вид, что совершенно случайно оказалась поблизости.

— Что «ну»?

— Полковник предложил тебе остаться?

Я посмотрела на неё с усталой улыбкой.

— Ты подслушивала?

— Нет. Я внимательно находилась рядом.

— Это называется подслушивать.

— Не спорь с человеком, который только что спас жизнь, — заявила Мира и тут же понизила голос: — На сколько?

— На три месяца.

Её глаза округлились.

— Три месяца? Лея, это уже не командировка. Это почти полноценные отношения с военным госпиталем.

— Мира.

— Хорошо, молчу. Но ты понимаешь, что за три месяца здесь можно успеть не только вылечить всех пациентов, но и случайно выйти замуж за кого-нибудь из офицеров?

— Я собираюсь лечить людей, а не выходить замуж.

— Именно так все и говорят перед тем, как появляется высокий, молчаливый и невыносимо властный мужчина.

Я устало посмотрела на неё.

— Если ты говоришь о Тимуре, то он просто военный, которого я знаю со школы.

— Конечно, — протянула Мира. — А я просто женщина, которая случайно заметила, как ты побледнела, когда узнала, что он ранен.

Я не успела ответить. За её спиной Артём громко рассмеялся.

— Мира, если вы собираетесь обсуждать Тимура, пригласите его. Он будет очень рад узнать, что стал главным развлечением госпиталя.

Я почувствовала, как щёки предательски потеплели, и отвернулась.

— Мы говорили не о нём.

— Разумеется, — сказал Артём. — В этом здании вообще никто не говорит о Тимуре. Особенно после того, как он за последние два часа успел отдать сорок приказов, послать меня к чёрту три раза и дважды спросить, где доктор Орлова.

Я резко посмотрела на него.

— Он спрашивал обо мне?

— Не обольщайтесь, доктор. Он спрашивал, кто отвечает за медицинский блок. Я просто решил немного украсить разговор.

— Ты неисправим, Левин, — раздался холодный голос из коридора.

Я обернулась.

Тимур стоял у входа в холл. На его форме виднелись следы пыли, на рукаве темнела кровь, а на виске была неглубокая царапина. Он выглядел уставшим, но держался прямо. Даже после ранения в нём оставалась та самая властность, которая заставляла людей замолкать и ждать приказа.

Он посмотрел сначала на Артёма, затем на Миру и лишь потом на меня.

Его взгляд задержался на мне ненадолго. В нём не было ни тепла, ни раздражения — только спокойная оценка, словно он проверял, не ранена ли я и способна ли продолжать работу.

Я почувствовала странное разочарование, хотя сама не могла объяснить, какого отношения ожидала.

— Я всего лишь поддерживал моральный дух персонала, — заявил Артём.

— Ты мешал персоналу работать.

— Это почти одно и то же.

Тимур ничего не ответил. Он перевёл взгляд на меня.

— Орлова, пациентка в шестой палате пришла в сознание. Ей требуется осмотр.

Я кивнула. Его голос звучал так же сдержанно, как всегда. Между нами, не осталось ничего от школьных лет — ни лёгких разговоров, ни осторожных взглядов, ни того молчаливого понимания, которое когда-то казалось мне особенным.

Для Тимура я была врачом, который выполнял свою работу.

И, вероятно, так было лучше.

— Я сейчас подойду, — сказала я.

Он коротко кивнул и ушёл.

Я сидела рядом с одной из пациенток, поступивших после взрыва.

Она была беременна, и я очень боялась, что её малыш мог пострадать. Женщина находилась без сознания, её лицо было почти белым, а дыхание — поверхностным. На правой руке виднелись следы ожогов, живот болезненно напрягался через равные промежутки времени.

Я провела первичный осмотр, подключила монитор и несколько раз проверила сердцебиение ребёнка.

Сердце билось.

Ровно, глухо, но уверенно.

Тридцать пять недель.

Малыш уже был достаточно большим, чтобы иметь хорошие шансы, однако состояние матери оставалось нестабильным. Я не могла оставить её одну даже на несколько минут.

Я поставила капельницу, проверила скорость введения раствора и записала показатели в карту. За окном давно стояла ночь. Госпиталь постепенно стихал, но это была обманчивая тишина. Где-то продолжали работать военные, в коридорах переговаривались медсёстры, а в соседних палатах стонали раненые.

Я посмотрела на часы.

Почти два часа ночи.

Усталость давила на плечи, глаза резало от недосыпа, а спина болела от долгого сидения на неудобном стуле. Я мечтала хотя бы о нескольких минутах сна, но не могла отойти от пациентки.

Я снова посмотрела на монитор.

Сердцебиение плода сохранялось.

— Держись, маленький, — тихо сказала я, обращаясь к ещё не родившемуся ребёнку. — Твоя мама тоже старается.

Я не знала, слышит ли меня пациентка. Возможно, слова не имели медицинского значения, но иногда человеку нужна не только процедура. Иногда ему необходимо знать, что рядом кто-то есть.

Дверь палаты открылась.

Я подняла голову.

В комнату вошёл Тимур.

Он тоже выглядел уставшим. На его лице проступила жёсткая тень, движения стали чуть медленнее, чем обычно. Но взгляд оставался внимательным. Даже сейчас он оценил обстановку одним быстрым движением: пациентка, капельница, монитор, я.

Его появление заставило меня выпрямиться.

Я не хотела, чтобы он видел мою усталость. Глупо, потому что Тимур наверняка ежедневно видел людей в гораздо худшем состоянии, но рядом с ним мне почему-то хотелось казаться сильнее, чем я была.

Он посмотрел на меня.

Властный мужчина, от мальчика, которого я когда-то знала, почти ничего не осталось. Его глаза стали холоднее, движения — сдержаннее, а в лице появилась жёсткость человека, привыкшего принимать решения за других.

— Почему ты ещё здесь? — спросил он.

Я почувствовала, как внутри меня возникло раздражение. Не на него, а на собственную реакцию. Мне не хотелось оправдываться перед Тимуром, но его вопрос прозвучал так, будто я нарушила приказ.

— Эта пациентка беременна, — ответила я. — Боюсь, чтобы ничего не случилось.

Я опустила взгляд на женщину, проверяя показатели, хотя прекрасно знала, что всё под контролем. Мне нужно было занять руки, чтобы не выдать волнения.

Тимур подошёл к дивану напротив меня и сел. Его движения были осторожными, но он не показал, что испытывает боль. Я заметила это и мысленно отметила: рана, вероятно, беспокоила его сильнее, чем он хотел признавать.

— Какой срок? — спросил он.

В его тоне не было особого интереса, но я понимала: он спрашивал не из праздного любопытства. Тимур привык знать всё, что происходило на территории, за которую отвечал.

— Уже почти девять месяцев. Тридцать пять недель, — ответила я.

— Понятно.

Он кивнул и перевёл взгляд на пациентку.

Я несколько секунд наблюдала за ним. Тимур не был врачом, но смотрел на женщину так, словно пытался понять, насколько серьёзно её состояние. В этом взгляде не было нежности, однако и безразличия тоже не было.

— Как там твоя мама? — спросила я.

Я старалась говорить спокойно, хотя сама не знала, почему этот вопрос оказался для меня таким важным. Тётя Елена всегда была ко мне добра. Она обожала меня с первого класса и никогда не позволяла Тимуру обращаться со мной слишком резко.

— С ней всё в порядке, — ответил он.

Я почувствовала облегчение. Почему-то до этого момента я боялась услышать противоположное.

— Она была бы рада увидеть тебя, — добавил Тимур.

Он сказал это честно, без улыбки, без попытки смягчить слова. И именно поэтому они прозвучали особенно тепло.

Я улыбнулась, вспомнив тётю Елену — её светлую кухню, запах свежей выпечки и привычку спрашивать, почему я стала такой худой, даже если с нашей последней встречи прошло всего несколько дней.

— Я тоже по ней соскучилась.

Тимур посмотрел на меня чуть дольше, чем прежде, но выражение его лица не изменилось.

В комнате снова стало тихо. Только приборы продолжали подавать монотонные сигналы, а капли раствора медленно падали в прозрачную трубку.

Я почувствовала, что молчание между нами становится слишком плотным, и сама не поняла, почему решила нарушить его.

— Почему ты здесь, Тимур?

Он слегка нахмурился.

— В каком смысле?

— Ты мог выбрать другую жизнь. Другую службу. Но стал военным.

Мне не нужно было задавать этот вопрос. Я знала ответ ещё со школы. С пятого класса Тимур постоянно писал в сочинениях, что хочет стать военным. Тогда он говорил об этом с мальчишеским восторгом, представляя форму, службу и подвиги.

Теперь передо мной сидел человек, который заплатил за эту мечту слишком высокую цену.

— А почему ты здесь, Лея? — спросил он вместо ответа. — Ты стала хорошим врачом в хорошей клинике. Что заставило тебя приехать в опасное место?

Я почувствовала, как внутри меня всё сжалось. До этого момента я почти никому не хотела рассказывать правду. Мне не хотелось, чтобы меня жалели или считали обязанной Савельеву и Ворнцову.

Но с Тимуром почему-то захотелось быть честной.

— Моя мама нуждается в операции, — сказала я. — Ей требуется серьёзное лечение. Савельев предложил Александру Сергеевичу, чтобы я работала у вас, а они оплатили операцию моей матери.

Тимур слушал молча. Его лицо оставалось непроницаемым, и я не могла понять, сочувствует он мне или просто запоминает информацию.

— Операцию уже оплатили, — продолжила я. — Завтра она состоится.

Слова дались мне тяжело. Несмотря на то что всё было решено, тревога не исчезла. Операция могла пройти успешно, а могла принести новые осложнения.

— Очень жаль, что так произошло, — сказал Тимур.

Это прозвучало сухо, почти официально, но я не почувствовала в его словах фальши.

— Надеюсь, операция пройдёт удачно.

Я кивнула.

— Я тоже.

На несколько секунд нас пронзила тишина.

Я слышала только писк монитора и размеренное капание раствора. Где-то вдалеке хлопнула дверь, после чего снова стало тихо.

Тимур слегка изменил положение руки. Я заметила, как его пальцы сжались, и поняла, что рана всё-таки причиняет ему боль.

— Тебе нужно, чтобы я осмотрела плечо? — спросила я.

— Нет.

Ответ прозвучал настолько быстро, что я едва не усмехнулась.

— Мне не требуется помощь. — продолжил он

— Это не ответ врача, а упрямого пациента.