Дочь банкира

— Ты вчера легла поздно, — сказала мать, пролистывая что-то на экране.

— Ты проверяла?

— Я слышала, как ты ходила в час ночи. У нас старый дом, Эльза, здесь слышно всё.

Она произнесла это без упрёка, просто как факт: дом старый, слышно всё, и в этом нет ничего особенного. Так она говорила про погоду и про цены на что-нибудь ненужное. Я ждала, где в этой фразе спрятано начало, и пока не находила.

Я отломила кусок тоста, посмотрела на него и положила обратно. Положила к краю тарелки, ровно, как меня учили с шести лет.

— Мне надо в университет, — сказала я. — Я и так опаздываю.

— Успеешь. — Мать отложила планшет, сняла очки и положила их на салфетку. — Я хотела с тобой поговорить.

Я знала этот тон. Так она говорила о том, что уже решила, и решённое полагалось принять не как приказ, а как собственное желание, будто я только что придумала его сама. За окном шланг наконец затих, и стало слышно, как капает с листьев.

Я села ровнее и положила руки на стол.

— В четверг у нас ужин, — сказала она. — С Фирсовыми. Ты помнишь Фирсовых?

Она умела сказать «у нас ужин» так, что это звучало не приглашением, а расписанием, которое висит на вокзале и обсуждению не подлежит.

— Помню. У них сын.

Мать кивнула, коротко, как кивают, когда ученик наконец ответил правильно.

— Сын вернулся из Лондона. Учился там, работает теперь у отца. — Она помолчала, будто давала мне время оценить. — Ему двадцать восемь.

Я попыталась вспомнить хоть одно лицо. Фирсовых я, наверное, видела, на чьём-то приёме, в чьей-то гостиной, где было много народу и все говорили о другом, но в памяти не осталось ни одного лица, только чужие духи и разговоры у окна.

— И он, конечно, холостой.

— Он не женат, — сказала мать так, будто я сказала неприличное слово. Она поправила салфетку на коленях и разгладила её ладонью. — И это, как ты понимаешь, не навсегда.

Я взяла чашку и сделала глоток. Кофе был крепкий, с молоком, ровно такой, как я люблю, и это было хуже всего: в этом доме за мной всё было замечено, всё учтено и всё заранее решено, включая то, что я люблю. Я держала чашку в ладонях, тепло шло в пальцы, и я сидела и ждала, как ждут, когда тебе уже вынесли приговор и осталось его выслушать.

— Ты хочешь, чтобы я вышла за него замуж, — сказала я.

Мать не подняла голоса и не изменилась в лице, как будто я наконец произнесла вслух то, что она давно написала у себя на планшете.

— Я хочу, чтобы ты с ним поужинала. Замуж выходят не на ужине.

Она сказала это ровно, как говорят о том, что известно всем и не обсуждается, и от этой ровности мне захотелось встать и выйти из-за стола.

— Мам.

— Что «мам»? — Она посмотрела на меня прямо, и я поняла, что очки ей для этого не нужны. — Тебе двадцать. Через два года ты закончишь, и что потом? Ты думаешь, твой диплом что-то значит? Диплом значит ровно столько, сколько стоит семья, в которую ты его принесёшь. И ты это знаешь не хуже меня.

Она говорила не спеша, ровными фразами, как говорят люди, которые повторяли это много раз и ни разу не сбились.

Я знала. Меня учили этому с детства, с тех пор как я начала понимать, что мы живём не как все. С садом, за который платят каждый месяц: два садовника, гравийные дорожки, клён под моим окном, которому каждую осень подрезают ветки. С охранником у ворот, который знает номер моей машины лучше, чем я сама. С машиной, которую мне купили в девятнадцать, потому что «девочке из приличной семьи нельзя ездить в такси».

— Фирсовы — это не худший вариант, — сказала мать мягче. — Это, возможно, лучший вариант, который тебе предложат. У них деньги не в одном месте, у них связи в трёх. Если ты выйдешь за их сына, у тебя будет всё, чего ты захочешь, и никогда не будет вопроса, как это оплатить.

Она говорила об этом так, как говорят о хорошем банке: спокойно, с цифрами и без восторга. И смотрела на меня поверх стола, ожидая, что я оценю.

— А если он мне не понравится?

— Привыкнешь. — Она улыбнулась, коротко и без всякой злости. — Все привыкают. Это не самое важное, чтобы понравиться. Важно, чтобы с человеком можно было жить и чтобы он мог тебя держать. Остальное — для книжек.

Я смотрела на неё и думала, что она говорит это не со зла. Она правда так думала: сорок шесть лет, муж с деньгами, дом, сад, прислуга, планы на ужин в четверг. На безымянном пальце у неё было кольцо, которое она не снимала никогда, и она время от времени трогала его большим пальцем, как трогают вещь, в которой уверены. Она вышла замуж точно так же, её мать тоже, и в этом не было ничего трагического. Это была их жизнь, и они считали её хорошей.

Мне хотелось сказать ей что-нибудь злое. Что-нибудь такое, от чего она наконец рассердилась бы и перестала говорить со мной этим ровным голосом. И я не могла: в её жизни не было ни одной щели, за которую можно зацепиться. Всё было пригнано, как в хорошем доме, где ни одна дверь не скрипит.

— Хорошо, — сказала я.

Слово вышло сухим, как сухарь. Я услышала его сама и поморщилась.

— «Хорошо» — это да?

Мать подняла глаза. Она не любила, когда ей отвечали так, что можно понять двояко: в её мире у каждого слова был один смысл. «Хорошо» значило «да», а «я подумаю» значило «нет» и потом ссору.

— Это да.

Она кивнула и снова надела очки, за дужку, двумя пальцами, привычным движением, как надевают то, без чего из дома не выходят. Она была довольна, но не показывала: показывать, что ты доволен, — дурной тон. Она просто вернулась к планшету, и разговор закончился, как заканчивались все разговоры в этом доме: я соглашалась, она продолжала работать.

Я посмотрела на телефон. Восемь сорок. Экран был тёплый, и на нём не было ничего: ни сообщений, ни звонков, только время и полоска заряда.

— Мне правда пора.

Я встала, и стул скрипнул по паркету. Салфетку я сложила и положила на стол, потому что в этом доме даже уходили по правилам.

— Надень то, что я сказала, — донеслось мне в спину. — Не джинсы.

Она сказала это не поднимая головы, ровно, как диктуют список покупок.

Я поднялась к себе. В комнате было прохладно, с вечера остался запах духов и открытого окна. Я скинула халат, открыла шкаф и постояла перед ним. В шкафу было всё, что нужно девочке из приличной семьи: юбки, блузки, два платья на выход, свитера ровной стопкой. Я достала тёмную юбку, подержала её в руках и повесила обратно.

Джинсы лежали внизу, на полке. Я натянула их, и они сели так, как всегда садились, и в этом было даже какое-то отдельное удовольствие.

Сверху свитер, волосы кое-как, пальто с крючка. В зеркале в прихожей на меня посмотрела девочка, которая проспала, не позавтракала и уже опоздала на двадцать минут, и вид у неё был такой, будто она это сделала нарочно.