Новгородские мифы. От жреца воронов и Перуновой палицы до закликух-оборотней и секретного метро

Эльвира Гептинг

Новгородские мифы. От жреца воронов и Перуновой палицы до закликух-оборотней и секретного метро

Научный редактор Алексей Бландов

Утверждено к печати Новгородским государственным университетом

(протокол № 8 заседания кафедры культурологии НовГУ от 02.04.2026)

Рецензенты:

д-р филол. наук О. С. Бердяева;

канд. филол. наук М. Д. Алексеевский

Настоящее издание содержит упоминание Архиповой А. С., признанной Минюстом РФ иностранным агентом.

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Гептинг Э. Л., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

* * *

Моей маме, помнящей все, что по-настоящему важно

Введение

Покажите мне человека, который останется равнодушным, когда услышит: «Новгород, Новгородская земля…» Такое возможно в двух случаях: или он никогда не бывал в Великом Новгороде, или у него нет сердца. И если даже этот равнодушный, не познавший счастья связи с Новгородской землей – через книги ли, через путешествия, через работу, через искусство, – существует, то он все равно в выигрыше, ведь у него до последнего вздоха есть шанс узнать Новгород.

Для каждого Новгород становится особенным по-своему. Для археолога, будь он сезонный волонтер, приехавший сюда впервые, или маститый член-корреспондент академии наук, копающий здесь десятилетиями, это город, в котором время не ушло в небытие, но законсервировалось и спрессовалось под ногами. Это не просто город, а сохранившийся фолиант, страницы которого исписаны не чернилами, а слоями темной Новгородской земли, который нужно осторожно открыть с помощью лопаты и скребка. Для студента-филолога, приехавшего на практику, это живой учебник, где древнерусский язык и древненовгородский диалект оживают на стенах средневековых храмов, в берестяных письмах и даже в речи старожилов ближайших к городу деревень. Новгород для художника – это постоянно меняющееся полотно, особое северо-западное небо, отраженное в водах Волхова и Ильменя, это бесконечный ресурс света, цвета и фактур. А для путешественника это тридцать семь памятников ЮНЕСКО, замедленный ритм старинных улиц и заряд вдохновения перед возвращением в жизнь большого города.

Для того же, кто здесь живет постоянно, Новгород – это не всегда источник открытий и часто вовсе не место для отдыха и замедления. Новгород – фон для жизни, привычный и глубоко личный. Это повседневность. Но повседневность, в которую органично вплетена история. Здесь прошлое чувствуют кожей, как шершавую поверхность известняково-ракушечной кладки, и видят его каждый день из своего окна. Одним словом, для новгородцев прошлое – это будничная часть настоящего.

Новгород Великий, древняя столица Российская. Литография с гравюры XVIII в. «Русские народные картинки» Д. А. Ровинского, 1881–1893 гг.

The New York Public Library Digital Collections

И это прошлое являет себя не только зримо и материально. Да, мощный культурный слой Новгорода состоит не из одних лишь бревенчатых срубов и предметов быта, оставшихся от прежних горожан. Не только из домонгольской архитектуры и потрясающих музейных коллекций, но и из былин, сказаний, преданий, легенд, которые неосознанно впитываются с детства и постоянно напоминают о себе в книгах, случайных разговорах, городских топонимах, природных явлениях, на экскурсиях…

Безусловно, Новгородская земля не ограничивается Великим Новгородом. Бо́льшая ее часть располагается на сельских территориях, поэтому из города стоит сделать шаг в сторону – в новгородскую деревню. В поселениях, разбросанных по берегам Ильменя, Волхова, Мсты, Вишеры, Полисти, чувство слоистости времени лишь усиливается, а мифы прорастают из самой земли, как упрямый иван-чай, – через бревна полуразвалившейся избы на заброшенном участке. Деревенское мифологическое наследие, в отличие от городского, почти никогда не книжное, оно бытовое: его не изучают – им живут. Оно – в быличках[1] о «блудящих» огоньках на «нечистых» местах, в рассказах о почитаемых деревьях и источниках, в обычае оставлять домовому миску молока, в знании специальных слов, чтобы благополучно миновать глухую чащу, в запрете выходить в полночь во двор и в ритуалах, которые защищают от колдунов или снимают сглаз.

Деревенский ландшафт хранит память о древних финно-угорских племенах и новгородских словенах, о карельских переселенцах XVII века, о немецких, эстонских и латышских колонистах, о православных и старообрядцах разнообразных толков.

Новгородская земля никогда не была монолитом, ее пространство исторически складывалось вдоль речных путей и волоков, где смешивались языки, верования и кровь. И даже сегодня сквозь будничную ткань деревенского настоящего проступают узоры совершенно разных эпох и обычаев, создавая ту самую глубину и многоголосие новгородской памяти.

Кто-то может изумиться, еще только прочитав название книги: о каких мифах Новгорода может идти речь? Действительно, в новгородской традиции трудно найти сказания о том, как возникли Вселенная, природные явления и первые люди. Эта книга призывает посмотреть на «мифы» шире, прежде всего – как на тексты, через которые общество выражает свои верования и представления о мире. Такие «мифы» воплощены в легендах, быличках, преданиях, заговорах и других фольклорных жанрах. Конечно, мифология отражена не только в устных рассказах, передаваемых друг другу из поколения в поколение, но и в праздниках, в быту, а также в иных самых разнообразных сферах материальной и духовной культуры.

У этой книги небольшой формат, поэтому я не возьмусь показать новгородскую мифологию во всей ее хронологической глубине. Прежде всего я ставлю перед собой задачу рассказать о мифологических представлениях, бытовавших в Новгородской области в XX – первой четверти XXI века, однако для сравнения в отдельных случаях я привожу примеры из более ранних периодов. Кроме того, важно отметить, что, локализуя свое исследование в современных границах Новгородской области, я все же иногда для наглядности обращаюсь к истории соседних областей: Ленинградской и Вологодской, некогда входивших в состав Новгородской губернии.

Разумеется, основными источниками для реконструкции новгородской мифологии послужили этнографические и фольклорные материалы. При подготовке этого произведения в первую очередь использовались данные архивов: лабораторий фольклора и этнокультурных исследований Новгородского государственного университета, а также архива Новгородского музея-заповедника. Кроме того, задействованы и мои собственные экспедиционные материалы, собиравшиеся в 2018–2025 годах. Архивные и полевые материалы приводятся в сокращении и в моей бережной обработке с сохранением смысла цитат и речевой специфики информантов. Многие из приведенных текстов публикуются впервые.

Важными письменными источниками, приоткрывающими мир мифологических представлений древних новгородцев, безусловно, считаются летописи, берестяные грамоты и граффити на стенах храмов. Более того, для изучения новгородской мифологии я использовала музейные экспонаты, а также результаты, полученные учеными в ходе археологических исследований, и др.

Книга открывается главой о загадочной флоре и таинственной фауне Новгородской земли, где природа и ее обитатели становятся зеркалом, в котором отражаются верования, страхи, запреты, надежды местных жителей. Помимо мифологических историй о растениях и животных, было собрано множество рассказов о представителях так называемой народной (низшей) демонологии: домовых, лесовых, водяниках и других духах. С этими персонажами, и сегодня не теряющими своей актуальности у жителей Новгородской области, вы сможете познакомиться на страницах главы 2. О вере в магическое, о роли колдовства в жизни новгородцев поведает глава 3, а о том, в каком виде является смерть, стоит ли бояться покойников или, наоборот, рассчитывать на их помощь, а также о рае и аде «по-новгородски» расскажет глава 4.

С золотым фондом новгородских классических легенд вы познакомитесь в главе 5 через повествования об известных личностях, связанных с Новгородом. Несмотря на то что обращение к такому понятию, как «легенды», заставляет обычно думать о чем-то архаичном и несовременном, даже сегодня, в XXI веке, на Новгородской земле возникают новые поверья, легенды и связанные с ними обычаи. В этом вам позволит убедиться глава 6. И несомненно, такого рода тексты будут продолжать возникать и впредь, что обязательно через некоторое время спровоцирует появление книги о новых новгородских мифах!

И на этом можно было бы завершить вступительное слово, но уже предвижу недоумение у части читателей: «А как же известный всем пантеон славянских божеств? В какой главе расскажут о древних языческих богах? Всем необходимо узнать больше о дохристианских представлениях новгородцев!»

Специально для вас, стремящихся к мифологическим первоосновам, я написала следующую часть введения книги. И начать придется с разочарования.

Увы, говорить о разветвленном пантеоне языческих божеств новгородцев не представляется возможным в силу того, что не существует ни одного прямого и полного, «представляющего саму языческую традицию источника»[2]. С некоторой долей уверенности ученые говорят лишь о почитании в древнем Новгороде Перуна, Велеса, Мокоши.

Представьте Новгород X века. Над водами Волхова появляется грозный идол Перуна, бога грома (грозы). Если верить «Повести временных лет», он был поставлен здесь наместником князя Владимира Добрыней. И вот новгородцы приносят этому новому деревянному истукану жертвы, как богу[3]. Ученые даже спорят, где именно могло располагаться его изваяние. Самым очевидным для размещения идола кажется всхолмление в верховьях реки Волхов, имеющее созвучное древнему богу название – Перынь. Но если учесть, что культ Перуна ученые связывают прежде всего с военной функцией и князем, а Перынь отделялась от княжеской резиденции (Городища) широким и очень капризным Волховом, то эта малодоступная территория не кажется подходящей для языческого капища[4].

По мнению академика Валентина Янина, изваяние Перуна могло стоять в месте, которое находилось в южной части Славенского конца Новгорода и называлось Холмом[5]. Там и по сей день сохраняется каменная церковь Ильи Пророка XV века, древнейшим предшественником которой был одноименный деревянный храм, сгоревший в 1105 году. А ведь кто такой Илья-пророк? Уж не преемник ли он языческого Перуна? В народном сознании он предстает как грозный святой, который на своей огненной колеснице ездит по небу, «отчего и происходит гром»[6]: «Вот гроза-то была, так это Илья-пророк сердится на черта, он в его-то молнию и пускает, чтоб черта найти. Нельзя на улице быть, черт может войти, а Илья-пророк молнией его и убьет»[7].

Местами для предполагаемого языческого святилища называли также и Детинец, и Городище[8], но, где бы Перун ни стоял, в очень скором времени (если довериться летописи) ему предстояло пасть. Уже через девять лет после водружения идола Новгород был крещен в христианскую веру, а истукана сбросили в Волхов. Символом полного отказа новгородцев от культа Перуна стал эпизод летописи, когда некий питблянин, житель побережья реки Питьбы (до сих пор полноводного притока Волхова), увидев приставшего к берегу деревянного идола, оттолкнул его шестом и произнес: «Ты, Перунище, досыта пил и ел, а ныне плыви прочь»[9]. О том, как легендарный Перун до сих пор мстит избавившимся от него новгородцам, можно узнать из свидетельств самих новгородцев в последней главе этой книги.

Вид Новгорода. Гравюра Ван дер Аа с рисунка Н. Витсена, 1719–1728 гг.

Частная коллекция Алексея Финикова

В паре с Перуном в древнейших русских летописях упоминался «скотий бог» Волос (Велес), покровительствовавший, по мнению некоторых ученых, богатству[10]. В Новгороде, где важную роль играла торговля, Велес наверняка почитался купцами[11]. Предполагается, что, в отличие от Перуна, антропоморфного идола, Волос обладал змеиной природой[12]. Интересно, что и сегодня в народных представлениях существует мифологическое существо в виде змееобразного червя, которого называют волосом и которого некоторые исследователи связывают с дохристианским велесовым культом[13].

Новгородским местом древнего поклонения «скотьему богу» принято считать северную часть Людина конца, где не позднее 1111 года была построена церковь Святого Власия. Интересно, что на Руси святого Власия называли «коровьим богом», а в Новгороде в день памяти этого мученика к его иконе приносили коровье масло[14]. И стоит Власьевская церковь ни много ни мало на Волосовой улице! Как не увидеть в характере почитания святого и названии этого места память о языческом божестве Волосе!

Однако существует мощный контраргумент: Волос – это очень популярная в Новгороде народная форма христианского имени Власий. Здесь Волосом мог быть игумен, купец, да вообще любой новгородец! Например, в берестяной грамоте № 914 середины XI века имя Волосъ дано в перечне других христианских имен (Петра, Павла, Николы, Климента и др.). Поэтому и Волосова улица, и большинство деревень с названием Волосово, скорее всего, не имеют отношения к «скотьему богу», но отсылают к личному имени[15].

По мнению некоторых исследователей, в новгородской традиционной культуре сохранились также отзвуки почитания еще одного божества языческой мифологии – богини Мо́коши. Еще в конце XX века фиксировались рассказы о духе в образе женщины, появляющемся в избе по ночам и прядущем кудель. И называли этого духа мокоша, мокуша, мокуш[16]. Уже само это название, как считает Марина Власова, позволяет соотнести его с Мокошью, верховным женским божеством древнего восточнославянского пантеона[17]. Интересно, что слово мокоша, как считает Ольга Черепанова, со временем пережило трансформацию, «в результате чего появилась мокруха, а новое название обусловило и новый признак у персонажа: мокруха оставляет мокрое место там, где посидит»[18], или же «осасывает», делает мокрою кудель[19]. Также некоторые ученые полагают, что после принятия христианства непосредственным продолжением образа Мокоши стал образ Параскевы Пятницы[20].

Оклад иконы «Святые Власий и Спиридоний». Неизвестный мастер, XIX в.

© Новгородский музей-заповедник, Великий Новгород

Надеюсь, этот пассаж о языческих божествах смог удовлетворить интерес взыскующих истоков мифологии. Ну а мы отправимся исследовать более поздние мифологические представления новгородцев. Наше путешествие не поиск «пережитков» язычества: полагаю, что мифологические представления, о которых пойдет речь в книге, могли формироваться без прямой генетической связи с дохристианским прошлым Новгородской земли.

И последнее. Территорию Новгородской области иногда называют Новгородчиной. Знаю тех, кому это слово кажется неблагозвучным, – заранее уведомляю: вам придется не раз встретить его на страницах этой книги. Признаюсь, я сама, прежде пренебрегавшая этим понятием, со временем стала находить его очень уместным и достойным. Оно коренное, основательное, с характером. Оно такое же, как и сама Новгородская земля, – не приглаженное, не лакированное, а настоящее.

Итак, добро пожаловать в мифологический мир Новгородчины!

Глава 1. Священная флора и таинственная фауна Новгородской земли

Эта глава – попытка пройти по зыбкой тропе, пролегающей между миром природы и человеческих верований, где окружающая среда с ее растительностью и животными открывается как текст, полный скрытых смыслов и предупреждений. Мифологические представления о мире флоры и фауны составляют довольно значительный пласт в традиционном мировоззрении новгородцев, я же затрону лишь несколько ярких сюжетов, связанных с растениями и животными. Некоторые из них до сих пор не потеряли актуальности у жителей Новгородчины.

Мифологические представления о растениях

Почитание природы – деревьев, растений и священных рощ – особенность дохристианских верований разных народов. Нет сомнений в том, что практики поклонения деревьям были не чужды и ранним племенам, населявшим Новгородскую землю. Доверимся же предположениям о том, что в славянской традиционной культуре одним из самых почитаемых деревьев был дуб и что ассоциировался он у славян с богом-громовержцем Перуном[21]. Вероятно, и на Новгородской земле дуб был особенным деревом. По крайней мере, мы располагаем очень ранними свидетельствами о почитании этого дерева новгородцами. Датируются они X веком.

Однажды в середине XX века во время археологических раскопок в Неревском конце средневекового Новгорода, недалеко от улицы Великой, был обнаружен старый-старый дуб! Нет, конечно, не целое дерево, а лишь следы его корней. Но даже эти фрагменты указывали на то, что дуб в древности был могучим и величавым.

Перунова роща. Картина Н. Симонович-Ефимовой, 1935 г.

© Новгородский музей-заповедник, Великий Новгород

А рядом с этим мощным дубом археологи нашли культовый комплекс, относящийся к периоду основания города. Обнаруженная большая круглая яма диаметром шестьдесят и глубиной сорок сантиметров с плоским дном была выкопана и засыпана еще до того, как первые поселенцы построили здесь свои усадьбы. Внутри ямы располагались семь деревянных ковшей, установленных полукругом на ребро так, чтобы их содержимое (а пыльцевой анализ показал, что это был мед) стекало в центр. Еще два ковша лежали опрокинутыми в середине ямы. Также были найдены два куска воска, выполненные в форме правильных полукругов[22].

Выявленный комплекс был интерпретирован археологами как следы языческого жертвоприношения, совершенного первыми жителями этого района Новгорода. Новоселы пировали как раз под кроной мощного дуба, возможно рассчитывая на милость громовержца. И в качестве магического акта угощения преподносили Перуну мед, чтобы обеспечить процветание и благополучие на новом месте[23].

О сакральной роли этого дуба свидетельствует еще одна находка: рядом с жертвенной ямой обнаружили остатки двух богато орнаментированных дубовых колонн, которые, вероятно, являлись частью культового сооружения. Предполагают даже, что это была христианская церковь, возведенная еще до официального крещения Новгородской земли[24].

Считается, что с принятием христианства культовые деревья и священные рощи подвергались уничтожению[25]. И все же такого рода объекты фиксировались исследователями в XIX–XX веках и продолжают фиксироваться сегодня. Хотя, наверное, многим странно слышать о культе священных деревьев применительно к современной Новгородской земле. Новгородцы не финикийцы и не друиды какие-нибудь! В действительности почитание деревьев – универсальный феномен, корни которого, по-видимому, лежат в фундаментальных особенностях человеческой религиозной психологии. Поэтому на Новгородской земле подобные сакральные объекты были и есть!

Почитаемые деревья, как правило, располагались не в селении или его ближайших окрестностях, а на участке леса, где обычно находилась еще какая-нибудь святыня: часовня, крест, целебный источник[26]. Чаще всего деревья, обладающие сакральным статусом, можно было увидеть на жальниках – старых могильниках, сопках, заросших вековым лесом[27].

Растущие на жальнике старые деревья, преимущественно ели или сосны, формировали что-то вроде заповедной рощи, где могло находиться и одно особо почитаемое дерево, например дерево с явленной на нем иконой. Сюда приходили по завету, то есть по обещанию (обету), которое давали Богу, когда заболевали или обрушивалось бедствие. И конечно, почитаемому месту приносили жертвы. На ветви чтимых деревьев привязывали как небольшие кусочки ткани, так и целые простыни. Часто приматывали полотенца, косынки, ленты. А еще опускали в дупла деревьев мелкие монеты[28].

Деревья, стоявшие на жальнике, имели неприкосновенный статус, на их порчу существовал строгий запрет. Нарушителей табу настигали наказания, рассказы о которых становились важной частью местного фольклора. Например, известная в Батецком районе раннесредневековая могильная насыпь под названием Шум-гора, о которой расскажем в главе 5, издавна функционировала как местная святыня. Сюда приходили лечиться от головной боли, служить молебны о дожде и слушать «звон колокола провалившейся церкви». По преданию, семья крестьянина, срубившего ель на северном склоне насыпи, поплатилась за это жизнью[29].

Известно, что почитаемые деревья иногда выполняли функцию «экспресс-больницы», куда можно было – в прямом смысле этого слова – поместить заболевшего. Крестьяне применяли такой нехитрый способ избавления от хвори: они протаскивали, «пронимали» больного через ствол дерева. Для этой цели использовались исключительно молодые и крепкие лесные деревья, которые должны были передать крепость и стойкость ослабевшему организму. «Чтобы перенести болезнь на дерево, – писал Дмитрий Зеленин, – русские обычно выбирают молодое сильное дерево, которое растет в лесу. В середине такого дерева делают продольный разрез и через эту щель, расширив ее, протаскивают больного ребенка. При этом для мальчика выбирают дуб, а для девочки – березу или осину»[30]. Пользовавшееся популярностью лечащее дерево стояло и в Череповецком уезде Новгородской губернии. Это была толстая сосна со сквозной дырой в стволе, на ветви которой вешали лоскутки ткани. Больные «ходили к сосне и пролезали в дыру, желая получить исцеление»[31].

С деревом как символом крепости еще были связаны ожидания крестьян в отношении здоровья собственных зубов[32]. В традиционном «стоматологическом» лечении известны такие радикальные способы терапии, как, например, обычай грызть стволы. В роще Леушинского монастыря, располагавшегося некогда на территории Новгородской губернии, росли две древние сосны, прославившиеся способностью исцелять от зубной боли: «…вера в чудодейственную силу этих сосен так укоренилась среди окрестных жителей, что здесь каждый праздник можно видеть по несколько человек, усердно грызущих деревья»[33]. Лечебным было объявлено и одно из деревьев Хутынского монастыря: зубная боль проходила, стоило только «больным зубом откусить небольшую щепу». Так страждущие изгрызли одно большое монастырское дерево, а потом принялись за другое[34]. Страшно подумать, сколько деревьев на Новгородской земле было сгрызено людьми, страдавшими от кариесов и пульпитов и не имевшими доступа к зубному врачу!

Если грызть ствол охоты нет, а зубная боль дает о себе знать, то с деревом можно вступить в сделку: «Ты калина, ты калина, я не буду тебя есть, ты прими мою болезнь»[35]. Этот лечебный заговор реализует известную стратегию обмена: больной обращается к дереву или кусту, прося избавить от зубной боли, взамен обещая, что не нанесет ему ущерба[36]. Нередко такие заговоры сопровождаются поясными поклонами корням дерева[37].

Интересно, что дерево – это постоянно воспроизводимая святыня. Практически любое при определенных обстоятельствах однажды может стать особенным, священным, лечебным. Например, почитаемая на протяжении XX века могилка Марка Пустынника в деревне Миголощи Хвойнинского района относительно недавно обзавелась новым сакральным объектом: опытные паломники стали замечать, что одна из старинных сосен в непосредственной близости от могилы выделяет тепло даже в холодную погоду. И теперь от посетителей этого чтимого места можно услышать, что подвижник Марк и обнимал ее, и «разговор вел с ней все время, всю свою жизнь»[38]. И вот с огромной гладкой сосной уже обнимаются многие приходящие поклониться Марку. Объятия с деревом, наряду с молитвой у могилы и обливанием в источнике, стали обязательной частью программы посещения этого места. Об этом свидетельствует протоптанная к сосне тропинка.

Дерево в традиционной картине мира наделяется и свойствами универсального медиатора: оно одновременно соотносится с божественным, человеческим и демоническим мирами. Дерево – это пограничный локус[39]. Поэтому неудивительно, что деревья в Новгородской области могли служить даже «домами» – «домами» для погубленных некрещеных детей, которые в Холмском районе именовались невидимыми. Бытовало представление, что души таких детей не могут уйти на тот свет и существуют на пограничье между мирами. Невидимые дети обитают в лесах, выбирая дуплистые деревья. А Бог разбивает эти деревья грозой: «Я в детстве не видела расщепанных деревьев. А теперь их так много! А, говорять, много невидимых людей! Вот, которые некрященыи. <…> …Их Господь убиваеть грозой. Поэтому еты деревья и разбиваеть, где оны живут»[40].