Суперворовки: Загар, Обман и Бриллианты

Я подняла глаза.

— Такие есть в ресторане. Целая полка.

— Разумеется, — ответил Хейл. — Это мы тоже проверяем.

Грант замолчал.

На экране застыла женщина, которой я никогда не видела. Она стояла, повернув голову, и выглядела так, словно Пэм Честерфилд решила сначала научиться ходить нормально, а потом снова украсть.

Самое страшное было даже не лицо.

Я узнавала, что другие люди узнают во мне.

Волосы. Плечи. Ткань. Вчерашнюю улыбку возле лифта.

Всего хватало, чтобы начать подозревать.

Ничего не хватало, чтобы перестать.

— В девять четырнадцать я была в ванной, — сказала я.

Хейл повернулся к Дженни.

Она посмотрела на меня.

И в эту секунду я очень ясно вспомнила, как лежала утром подруга. С закрытыми глазами. Спокойная. Впервые нормально выспавшаяся.

Она могла сказать: была рядом, видела всё.

Я знала, как легко произнести несколько слов, когда они спасают человека, которого любишь.

Дженни сказала:

— Я спала. Потом проснулась и позвала Пэм, она ответила из ванной. Точное время первого пробуждения не смотрела. В девять двадцать две мы обе были в номере.

Я сжала её руку.

Спасибо.

Даже сейчас спасибо.

Хейл записал.

— После вы вышли вместе?

— В девять двадцать семь, — сказала она. — Я смотрела телефон.

Я кивнула.

— На этаже видели сотрудницу. Айрис. С тележкой. Накидку вернула Селии, пока она говорила с мужчиной про машину.

— Уточним, — ответил он.

Грант спросил:

— Вы уверены, что до этого не выходили?

Я посмотрела ему прямо в лицо.

— Да.

Он выдержал взгляд.

Мне хотелось встать. Кричать. Доказать, что я не такая. Очень знакомое желание, только раньше к нему почти всегда прилагался предмет, который следовало быстро спрятать.

Теперь у меня были крем на плече, непослушные волосы и завтрак, до которого не дали дойти.

Ничего больше.

Хейл предложил ещё раз посмотреть запись.

Я сказала:

— Покажите с самого начала.

— Мы пока получили этот отрезок, — ответил он. — Сотрудник выгружает остальное.

Дженни выпрямилась.

— Тогда дождёмся остального.

За приоткрытой дверью кто-то прошёл с подносом. Я услышала тихий звон стекла и вспомнила, что оплатили семь ночей.

Семь.

Начинался только второй день.

Женщина на экране молча смотрела в сторону выхода.

Она уже закончила своё дело.

Мне ещё предстояло выяснить, с чего оно вообще началось.

Глава вторая

Мне принесли воду в стакане с таким тонким краем, что я побоялась приложить к нему свою жизнь.

Дженни взяла стакан первой. Отпила. Поставила обратно.

Очень полезная подруга. Проверяет, можно ли существовать в дорогом помещении, прежде чем разрешить мне.

На экране всё ещё стояла женщина в цветочной накидке.

Я смотрела на её щеку. Если достаточно долго рассматривать чужую щеку, можно начать сомневаться в собственной. Мне захотелось потрогать лицо, но я удержалась: вдруг здесь любое движение уже считалось признанием.

Грант отошёл от двери и посмотрел на часы.

— Нужно предупредить приглашённых, — сказал он Хейлу.

— Сотрудники уже предупреждают.

— Показ назначен на половину одиннадцатого.

— Показ отменён.

Впервые управляющий ответил без мягкого гостиничного конца фразы. Не предложил альтернативу, не улыбнулся, не объяснил, какой другой вид на бухту мы можем получить бесплатно.

Клаудия подняла глаза.

— Ужин фонда можно оставить. Птицы там не будет.

— Мы обсудим это позже, — сказал Хейл.

Грант кивнул. Так аккуратно, будто у него даже шея была на испытательном сроке.

За дверью появился сотрудник с небольшим ноутбуком. Молодой, с тёмными волосами, короткими рукавами и лицом человека, которого оторвали от вполне нормальной субботы ради чужой дорогой трагедии.

— Остальной отрезок готов, мистер Хейл.

Управляющий поднялся.

Я сразу подтянула ноги под кресло. Зачем — не знала. Возможно, тело пыталось занять меньше места в деле.

Молодой сотрудник подключил ноутбук к экрану и открыл другое окно. Теперь под коридором тянулась длинная полоса с цифрами.

— Это та же камера, — сказал он. — С восьми сорока пяти до девяти сорока пяти. Остальное сохраняется отдельно.

Хейл попросил начать немного раньше появления женщины.

Коридор оказался скучным.

Самым обидным образом скучным.

Я бы никогда не выбрала его для кражи собственного хорошего настроения. Белая стена, закрытые двери, столик с вазой, на котором не было даже шоколадки. Никакого величия. Человек в такой накидке имел право идти хотя бы мимо фонтана.

В девять ноль восемь по экрану прошёл мужчина с тележкой. На ней стояли две коробки и большая корзина. Мужчина остановился возле дальней двери, взял корзину, исчез за краем кадра и вернулся без неё.

Я посмотрела на Хейла.

— Это наш сотрудник, — сказал он. — Его опросят.

В девять двенадцать экран снова ожил.

С правой стороны появилась полоска бежевой ткани.

Не женщина целиком. Только край накидки, который на секунду попал между стеной и дверным наличником. Потом исчез.

— Там лестница? — спросила Дженни.

Хейл кивнул на сотрудника.

— Объясните расположение.

Тот показал рукой на край экрана.

— Справа небольшой проход. В него выходят боковая лестница и дверь из внутреннего двора. Сам проход эта камера не захватывает.

— А двери, которые видны? — спросила подруга.

— Подсобное помещение галереи и коридор к служебной части. В центральное хранение идут дальше по служебной части.

Дженни медленно кивнула.

Я тоже. На всякий случай. У меня было ощущение, что перед нами раскрывают карту человеческих заблуждений, а я забыла взять карандаш.

В девять четырнадцать появилась женщина.

Она вышла так же, как в коротком отрывке. Придерживала ткань у груди, быстро миновала столик, повернула голову и двинулась дальше. На этом месте прежняя запись заканчивалась. Сейчас женщина продолжила идти.

Никакого сейфа.

Никакой подвески в поднятой руке.

Никакого радостного человека, который только что получил финансовое будущее.

Накидка качнулась. Под ней показался угол чего-то светлого и прямого.

Женщина прошла к нижней части кадра, где коридор расширялся, и остановилась. Её лицо закрывала большая керамическая чаша с растением. Камеру повесили так, что листьям было предоставлено больше прав на личную жизнь, чем гостям.

Она стояла несколько секунд.

Потом подняла левую руку и поправила ткань.

Я наклонилась вперёд.

— Можно остановить?

Хейл кивнул сотруднику.

Изображение застыло. На экране была рука, похожая на любую руку, снятую с высоты и через чужой отпуск.

— Что вы заметили? — спросил управляющий.

Я посмотрела на свои пальцы.

Хотелось сказать: всё. Другие движения, другая уверенность, другая способность не задеть ближайший предмет. Но я понимала, насколько это удобно. Каждая невиновная женщина наверняка умеет объяснить, почему виновная держит локоть совсем не так.

— Пока ничего, — ответила я. — Я хотела увидеть лицо.

— Лица дальше почти нет, — сказал сотрудник.

Он продолжил.

Женщина свернула налево и исчезла за растением. В углу стояло девять пятнадцать с секундами.

— Там выход? — спросила Дженни.

— В крытую часть двора. Через неё можно пройти к галерее или к лестнице.

— То есть она не вошла на этой записи в хранение.

Подруга сказала это спокойно.

Без торжественного пальца в воздухе. Без радостного голоса человека, который уже отменил все плохие новости.

Молодой сотрудник посмотрел на управляющего.

Хейл ответил сам:

— На этой записи — нет. Мы видим женщину в коридоре рядом со служебной частью. Остальные записи проверяются.

Я выдохнула.

Совсем чуть-чуть. Воздух выдали в ограниченном количестве.

Грант опёрся ладонью о спинку свободного кресла.

— Но утро, место, накидка…

— Мистер Крофт, — сказал Хейл. — Пусть сначала закончим смотреть.

Клаудия взяла стакан.

Я впервые увидела, что её пальцы тоже дрожат. До этого она казалась женщиной, у которой даже потерянные вещи должны были находиться по первому требованию.

Коридор продолжал жить без нас. В девять двадцать одна сотрудница прошла с пачкой полотенец. В девять двадцать четыре мужчина в рубашке остановился у столика, поговорил по телефону и ушёл в тот же проход справа. Потом ничего не происходило так долго, что я почти возненавидела время за профессиональную непригодность.

Хейл попросил показать начало ещё раз.

— Часы на камере проверили?

— Сверили с системой. Расхождение меньше минуты.

Я посмотрела на Дженни.

Она сидела прямо. На коленях лежала сумка, ладони поверх неё. Подруга не выдавала себя за следователя, но я знала этот взгляд. С ним она раньше читала условия мелким шрифтом, пока я мысленно уже пользовалась тем, что нам собирались предложить.

— Ещё одно, — сказала она. — Накидку вернули после девяти двадцати семи. На записи женщина в ней раньше. Мы не утверждаем, что это доказывает личность. Но нельзя сказать, что она взяла на стойке именно ту вещь, которую Пэм только что отдала.

Грант убрал руку с кресла.

— Я этого не говорил.

— Тогда хорошо.

Она не улыбнулась.

Я была настолько благодарна за это маленькое «хорошо», что могла бы разрешить ей выбрать мне все завтраки до конца жизни. Кроме овсянки. Любовь тоже должна иметь границы.

Сотрудник закрыл окно и предложил оставить ноутбук.

Хейл поблагодарил его, попросил сохранить исходные записи и больше никому не показывать отрывок без необходимости. Тот кивнул и ушёл.

На экране снова остался остановленный коридор.

Грант спросил:

— Можно мне заняться приглашёнными?

— Да. Пока не называйте гостям никаких имён.

— Разумеется.

Он посмотрел на меня. Коротко, без улыбки.

Мне хотелось спросить, зачем он вообще назвал моё раньше, чем разобрался в дверях. Но он уже вышел, а за дверью его тут же остановила женщина с телефоном и тем самым выражением лица, с которым приличные люди получают отмену приличного мероприятия.

Клаудия осталась.

Она поставила стакан и повернулась ко мне.

— Я действительно увидела сходство. Но не сказала, что узнала вас.

— Я слышала.

— Хорошо.

Её «хорошо» было совсем другим. Усталым. Как будто она проверяла, удалось ли хотя бы одну вещь сегодня вернуть на своё место.

Я посмотрела на экран ещё раз.

— Она несёт что-то большое, — сказала я.

Дженни чуть повернула голову.

— Плоское, — уточнила она.

Хейл кивнул.

— Да. Но что именно, по этой записи не определить.

Я хотела добавить, что подвеска меньше грецкого ореха, а человек тащит под накидкой почти маленькую тумбочку. Но футляр был больше украшения. А ещё украшение можно было спрятать куда угодно. Честная мысль неприятно мешала мне быть убедительной.

Клаудия вдруг спросила:

— Вы ведь вчера не записывались на утренний показ?

— Нет.

— А ваша подруга?

Дженни ответила сама:

— Нет. Я только спрашивала соседок про вечер фонда.

— Понятно.

Хейл посмотрел на телефон.

— Коллеги из полиции уже здесь. Я предложу им поговорить с вами отдельно от сотрудников. Если вы хотите прежде связаться с кем-нибудь, пожалуйста.

Я уставилась на него.

Он говорил нормальные слова. Не забирал паспорт. Не щёлкал наручниками. Не сообщал, что все мои дальнейшие ночи будут включены в стоимость какого-то другого учреждения.

Но колени уже поняли всё по-своему.

Дженни наклонилась ко мне.

— Я рядом.

— Это хорошо, — сказала я. — Потому что у меня сейчас очень слабая независимость.

Она сжала мою ладонь.

Клаудия поднялась. Хейл проводил её к двери.

Пока они говорили тихо, я взяла воду.

Край стакана выдержал.

Мир пока тоже.

Инспектор оказалась женщиной, которая умела входить в комнату без обещания исправить интерьер.

Тёмные брюки, светлая рубашка, волосы собраны низко. Она показала удостоверение, представилась Эвелин Брукс и села в свободное кресло. За ней вошёл мужчина помоложе, Лукас Уорд. Он остался ближе к столу с блокнотом.

Я успела рассмотреть обувь инспектора.

Удобную.

Для меня это было почти хорошей новостью. Человек, который добровольно выбирает возможность ходить, имеет некоторое представление о земной жизни.

Хейл кратко повторил, что нашли при утреннем получении футляра и почему попросили меня поговорить. Брукс выслушала, задала ему два вопроса о хранении, попросила передать сотрудникам, чтобы не меняли привычный порядок уборки в закрытой служебной части без согласования, и повернулась ко мне.

— Мисс Честерфилд, вы понимаете, о какой вещи речь?

— Да. Видела её вчера на миссис Морроу. Подвеска с синей птицей.

— Вы готовы сейчас рассказать о своём утре?

— Готова.

Голос получился слишком громким. Будто меня выбрали ответственной за линейку у бассейна.

Я понизила его.

— Да.

Инспектор попросила начать с пробуждения.

Я начала.

Девять ноль шесть. Телефон на столе. Дженни спала. Плечо сгорело, поэтому я пошла в ванную и намазала его кремом.

На плече мы задержались дольше, чем оно заслуживало.

— Вы можете сказать, сколько находились в ванной?

— До девяти двадцати двух. То есть вышла раньше, наверное, на минуту. Я увидела время на телефоне Дженни, когда вернулась.

— Почему уверены в первом времени?

— Посмотрела свой телефон, когда проснулась.

— Чем занимались до того, как ваша подруга позвала вас?

— Кремом. Сидела на ванне, ждала, пока перестанет жечь. Потом зубы, лицо, волосы.

Брукс записала.

Я остановилась.

Очень хотелось дополнить рассказ чем-нибудь полезным. Например, тем, что я никогда не могла бы успеть одеться, совершить красивое преступление, вернуться, раздеться и сесть на ванну за восемь минут. У меня только выбор носков занимает отдельное утро.

Но это опять звучало бы как талантливая реклама невиновности.

— Телефон всё это время был с вами? — спросила инспектор.

— Нет. В комнате на столе. Он один раз завибрировал, я услышала.

— Вы посмотрели сообщение после?

— Пока нет.

Я достала телефон из сумки.

Дженни чуть придвинулась, но ничего не сказала.

На экране было сообщение от Джошуа: «Доброе утро. Как плечо?»

Девять одиннадцать.

Я показала инспектору время.

Вчера я пожаловалась ему на солнечную асимметрию. Сегодня он заботливо предоставил мне подтверждение, что телефон лежал где-то рядом с моей катастрофой. Где именно лежала сама катастрофа, сообщение не доказывало.

Брукс это не сказала.

Я поняла по тому, как она записала время и вернула мне право держать свой телефон.

— У вас есть фотографии, сделанные сегодня до завтрака?

— Нет.

— Сообщения, звонки?

— Не отправляла. Я берегла первые минуты отдыха от людей. Плохо получилось.

Уорд посмотрел на меня поверх блокнота.

Не засмеялся. Но рот стал менее строгим.

Инспектор попросила рассказать дальше.

Я рассказала про синюю рубашку, накидку, девять двадцать семь, Айрис возле лифта, стойку и мужчину, которому одновременно понадобились два времени для одной машины.

Дженни слушала молча.

В какой-то момент я попыталась посмотреть на неё, потому что спутала, говорила ли она с Селией до того, как я положила накидку, или после.

Брукс мягко остановила:

— Сначала так, как помните вы. Потом поговорим с мисс Стоун.

Я кивнула.

Выходит, дружба не выдаёт тебе законный общий мозг. Какая неприятная экономия природы.

— Накидку вы взяли где?

— В ресторане. Вчера вечером. Феликс принёс для гостей. Они лежали на полке. Бежевые, с цветами.

— Выбирали какую-то конкретную?

— Нет. Ту, которую удалось отцепить от соседней.

— Вы уже бывали в той части гостиницы, где сделана запись?

— Не знаю. Мы были в номере, ресторане, на пляже, в холле. На четвёртом этаже ходили к лифту. Место на записи мне незнакомо.

Брукс уточнила, не заходили ли мы в галерею вечером.

— Стояли возле входа, когда шли из ресторана, — сказала я. — Миссис Морроу была внутри или у двери. Далия держала открытый футляр. Нора смотрела в планшет. Мистер Хейл сказал про хранение до утра.

— Вы видели подвеску в футляре?

Я замолчала.

В памяти была чёрная коробка, белая подкладка, Клаудия без птицы на шее. Всё это очень старательно пыталось стать одним событием.

Но я не наклонялась над коробкой.

Не заглядывала.

Не имела права дорисовать то, что удобно.

— Нет. Увидела, что она сняла её. Внутрь я не смотрела.

Инспектор кивнула.

— Спасибо. Именно так и запишем.

У меня почему-то стало жарко.

Возможно, потому что впервые за долгое время точность не звучала как наказание.

Брукс попросила назвать вчерашний вечерний маршрут и рассказать, когда мы вернулись в номер. Я достала фотографию у лифта. На ней мы с Дженни смотрели в зеркало, я была завёрнута в цветы и выглядела настолько довольной, что захотелось закрыть изображение от сегодняшнего дня.

Подруга рядом наклонилась.

— Это та, которую ты Джошуа послала.

— Да.

Инспектор посмотрела на снимок.

— Можно сохранить копию для сравнения одежды?

Я согласилась. Она объяснила, куда её отправить, и записала, что передала её я сама.

Было странно делиться отпускной фотографией с человеком, которого я не планировала включать в список хороших знакомых.

На фотографии у меня были оба уха видны не полностью. Лицо в зеркале, накидка на плечах, браслет на запястье.

Я вдруг подняла руку.

— Браслет.

Брукс посмотрела.

— Я его не снимала. На женщине есть?

Инспектор не ответила сразу.

— Сверим с записью. Там руки показаны недостаточно ясно. Если украшение не видно, это само по себе ещё не означает, что его нет.

Я опустила руку.

— Понимаю.

Очень не хотелось понимать. Хотелось, чтобы браслет получил повышение и стал документом, который решает всё.

Брукс задавала вопросы ещё минут пятнадцать. Кто знал номер комнаты. Знакомы ли мы с Клаудией до поездки. Как познакомились с Норой. Общались ли с Грантом. Зачем приехали на остров.

На последний вопрос я ответила:

— Отпраздновать развод.

Уорд поднял голову.

Брукс продолжила писать.

— Когда он состоялся?

Я сказала.

— Бывший супруг здесь?

— Нет. Это было важное условие моего праздника.

Дженни закрыла рот ладонью.

Не смеялась. Просто помогала лицу оставаться достойным.

Инспектор посмотрела на меня уже внимательнее.

— Есть ли у вас обстоятельства, из-за которых вы считаете, что кто-то мог намеренно направить подозрения на вас?

Я перестала гладить край сумки.

Вопрос был нормальным. Ответ нормальным не был.

Моя прежняя жизнь никогда не умела приходить в комнату в удобной обуви.

Я могла сказать «нет». Всё равно сейчас никто здесь не знал про вазу, дом, код, мои прежние гастрольные таланты. До вечера, наверное, хватило бы.

Дженни смотрела прямо перед собой.

Не подсказывала.

Я вспомнила её сонное лицо на кровати. То, как легко она могла бы подарить мне непрерывное алиби, но не подарила.

— У меня были неприятности из-за кражи, — сказала я. — До этой поездки. Дело, которое я стараюсь закончить по всем обязательствам. То, что должна была вернуть и оплатить, я вернула и оплатила. Развод с этим частично связан. Но я не знаю никого здесь, кроме подруги. До вчерашнего дня.

Уорд перестал двигать ручкой на секунду.

Я увидела это.

Внутри всё маленькое и полезное упало со стула.

Брукс уточнила, где проходило прежнее разбирательство, попросила данные, которые позволяли проверить мои слова, и записала их на отдельной странице. Не потребовала пересказать полкниги при управляющем. Хейл к этому времени вышел, оставив нам кабинет.

— Это не ответ на вопрос о нынешней пропаже, — сказала она. — Но скрывать проверяемые обстоятельства не стоит.

— Я поэтому и сказала.

Голос предательски просел.

Она кивнула.

— Есть конкретный человек, который мог знать, куда вы едете, и был бы заинтересован в таком обвинении?

— Куда еду, знали дома. Но люди, которым я сказала, желали мне хорошего отпуска. У них довольно обычные способы его испортить. Позвонить с вопросом, где лежат салфетки, например.

Уорд всё-таки улыбнулся.

Брукс — нет. Но лицо не стало жёстче.

— Бывший супруг знал?

— Я ему не сообщала. Не могу обещать, что он нигде не услышал. Но на острове я его не видела, звонков от него не было. И я не хочу придумывать подозреваемого только потому, что развелась с ним.

Инспектор посмотрела на меня несколько секунд.

— Хорошо.

Ещё одно «хорошо». Сегодня эти слова были мелкими ступеньками над очень неприятной ямой.

Она предложила сделать короткую паузу и поговорить с Дженни отдельно.

Я поднялась слишком быстро. Плечо напомнило о вчерашнем солнце, колено о кресле, сумка о том, что я положила её ремень под себя.

Пришлось сесть обратно, извлечь ремень и повторить попытку.

— Мне нужен дубль, — сказала я.

Уорд отодвинул кресло.

Я поблагодарила.

Дженни коснулась моей руки, когда я проходила мимо.

— Далеко не уходи.

— У меня сейчас нет сил даже на хорошую репутацию. Побег подождёт.

Она посмотрела строго.

Я сразу подняла ладонь.

— Неудачная фраза. Уже забрала.

Инспектор проследила за нами без комментария.

Я вышла в холл.

Там люди всё ещё приезжали отдыхать.

Несправедливая привычка.

Селия показала мне диван в стороне от стойки.

На столе лежал журнал про красивые дома. Я открыла его и увидела ванную размером с мой характер. Там никто не снимал крышку с крема и не удивлялся местонахождению собственных трусов.

Я закрыла журнал. Было слишком рано для фантастики.

На другом конце дивана сидел гость, которому требовалась машина. Можно было спросить, когда он видел меня на стойке. Но я представила, как он расскажет инспектору: «Та женщина объяснила, какое время мне следует вспомнить».

Подошла к Селии и тихо сказала:

— Мужчина, с которым вы утром говорили про машину, вон там. Пусть инспектор поговорит с ним, пока он не уехал.

Она кивнула.

Я вернулась на диван. Новое ощущение: заметить открытый путь и не полезть по нему самой.

В холле смеялась приехавшая пара. Я почти улыбнулась. Потом увидела Клаудию у стойки. Она прикрыла рукой пустое место под горлом.

Улыбка осталась где-то в промежутке.

Через несколько минут дверь кабинета открылась. Дженни вышла первой, за ней Брукс.

Подруга подошла ко мне.

— Ты ела?

Я посмотрела на неё.

— Когда? Под диваном?

— Я просто спрашиваю.

— Тогда нет. Но если долго здесь сидеть, я начну с журнала.

Она взяла меня за локоть.

Инспектор остановилась рядом и протянула карточку.

— Здесь контакт. Если вспомните что-то ещё или получите сообщение, которое покажется связанным с пропажей, свяжитесь со мной. Сегодня оставайтесь, пожалуйста, доступны по телефону. Если решите уехать из отеля надолго, сообщите, где с вами можно поговорить.

Я кивнула.

— Нам можно вернуться в номер?

— Можно. Сейчас вы можете заниматься своими делами. Вероятно, понадобятся уточнения.

Она посмотрела сначала на меня, потом на Дженни.

— И не пытайтесь сами опрашивать персонал о том, что он уже рассказал нам. Людям легко начать повторять чужую версию вместо собственной.

Подруга сказала:

— Поняла.

Я сказала:

— Тоже.

Брукс убрала ручку.

— Утренний показ отменён. Ужин фонда, насколько я понимаю, остаётся. Часть галереи пока будет закрыта.

— Птицы не было бы на ужине? — спросила Дженни.

— Это лучше уточнить у организаторов, когда они смогут ответить. Сейчас миссис Морроу занимается вопросами пропажи.

Инспектор не раздавала нам чужое расследование по интересам.

Возможно, это и была самая неприятная часть: ни у кого не имелось обязанности срочно объяснить мне, почему моё лицо оказалось в их коридоре.

Мы отошли от стойки.

Дженни остановилась у пальмы и достала телефон.

— Что? — спросила я.

— Фотография завтрака. Инспектор попросила прислать оригинал. Я отправила. На ней десять ноль две.

— На нас?

— Море, бокал и твоя тарелка. Тебя почти нет.

— Даже мой омлет лучше документирован, чем я.

Она убрала телефон.

— Это подтверждает часть утра. Не всё.

Я опустила глаза.

Разумеется, я знала. Но каждое такое «не всё» ложилось на голову маленьким полотенцем. К полудню из них можно было построить гостиницу.