Я не боюсь стареть. Как принять и полюбить то, что невозможно отменить

Эльке Хайденрайх

Я не боюсь стареть. Как принять и полюбить то, что невозможно отменить

Altern: Alle wollen alt werden, niemand will es sein. Ist das nicht absurd?

Elke Heidenreich

© 2024 Hanser Berlin in der Carl Hanser Verlag GmbH & Co. KG, Munchen

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

Feodora_21 / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

© Стеценко О. А., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Я с благодарностью и любовью посвящаю это произведение моей подруге Элизабет фон Боррис. Эта женщина подарила мне любовь, тепло и кров, когда я была несчастным подростком. На момент написания книги ей исполнилось 106 лет.

Цицерон, «Катон Старший, или О старости»: «Для меня лично создание этой книги было столь приятным, что оно не только сняло с меня все тяготы старости, но даже сделало ее тихой и приятной».

Я совершенно погубила свою жизнь

Я родилась во время Второй мировой войны. Мои родители не были милыми людьми, а я не была хорошим ребенком. Когда наши конфликты становились невыносимыми, я шла в протестантский приход, бесчувственный и интеллектуальный. Там, в доме пастора, у меня была приемная семья. За обеденным столом мы обсуждали Хайдеггера[1] и Хабермаса[2], а не то, как прошел мой день.

Уроки игры на фортепиано, репетитор по математике, экзамен. Учеба, заброшенная через три года, длительное пребывание в больнице – операция на легких. Врачи тогда давали мне пять лет. Оно и понятно: я курила одну сигарету за другой чуть ли не с начальной школы.

Первый брак, слишком ранний; через пару лет – развод. Второй брак, продлившийся 25 лет, и второй развод через 42 года. Снова больница – рак. Конечно, неправильная жизнь.

Работа на телевидении, где самая лучшая программа, которую я создала – книжная передача «Читай!» – была загублена, потому что я назвала телеканал ZDF[3] бескультурщиной и ушла.

Переезд в Кёльн – город, который тогда казался мне невероятным, а теперь превратился в провинцию. Здесь я и сижу сейчас. Мне 80, я не сплю по ночам и думаю: как долго еще это будет продолжаться?

У меня была невероятно чудесная жизнь

В начале жизни – в первые два года войны – я не замечала или не понимала, что происходит вокруг. Родители любили меня, но были придавлены руинами Германии и своего брака. Я, предоставленная самой себе, уже собиралась начать вести распутную жизнь, как и многие мои сверстницы в те времена. Но вмешался священник из нашего прихода – они с женой фактически заменили мне родителей. Вместе с ними я переехала в Бонн.

Большой приходской дом, образование, книги, беседы о литературе за ужином. Уроки игры на фортепиано, экзамены и учеба. Все это было в моей юности.

Я преодолела тяжелую болезнь, вышла замуж за милого и умного человека. Мы были слишком молоды, чтобы сохранить семью, но смогли остаться друзьями. Я по сей день считаю его близким человеком.

Мой второй брак продлился долго – целых 25 в основном счастливых лет. После разрыва я жила с очень одаренным, хоть и сложным музыкантом намного моложе меня. Успешно работала на телевидении, хорошо зарабатывала, запустила программу «Читай!», которую в конце концов забросила из-за полного изнеможения.

Красивый дом, верные друзья, чудесная собака, никаких переживаний. 80 – не проблема. По ночам, когда не сплю, я чувствую благодарность за такую долгую, спокойную и мирную жизнь в демократической стране.

Так.

А теперь, пожалуйста, выберите из этих двух версий жизни одну.

Помимо прочего, стоит сказать, что всю свою жизнь я слишком много курила и пила, легкомысленно гоняла на мотоцикле, а позже – на машине, никогда не занималась спортом. У меня нет таланта хранить верность партнеру, поэтому я не была идеальной женой. Я написала десятки бестселлеров, так что мне не нужно переживать о хлебе насущном. Я сижу в доме, полном книг, и думаю: как же все-таки прекрасна жизнь.

Ах да, возраст. В конце концов, как так? С каких пор? Откуда это вдруг взялось? Почему?

Давайте проясним одну вещь. Я никогда не была матерью. Следовательно, не должна и не могу стать бабушкой. Это не хорошо и не плохо – просто так сложилось. Я всегда жила – и продолжаю жить – только для себя. Естественно, я старею иначе, чем женщины, у которых все это было. У таких, как я, совершенно другой жизненный замысел, другая судьба и совсем другое старение.

У пожилых матерей есть дети и внуки, о которых можно заботиться. В свою очередь, потомки помогают этим женщинам деньгами и делом. У меня – не так.

То, что всегда пугало меня больше, чем болезнь, несчастье или разлука – это зависимость. Я никогда не зависела ни от одного мужчины, всегда думала только о себе и буду делать так до последнего вдоха. Если потребуется, найму себе сиделку. По возможности останусь в собственном доме. Итак: у меня нет семьи, а мой спутник жизни моложе меня на 28 лет. Он художник, живущий совсем в другом мире, и никак не подходит на роль сиделки.

Вот так.

Что же делает со мной возраст?

Понятия не имею. Просто знаю: я смотрю ему в глаза, не отрицаю его, не пытаюсь казаться моложе. И, конечно, не считаю, что с возрастом жизнь становится менее ценной.

Возможно, я что-то путаю, но, на мой взгляд, я все еще выгляжу хорошо – в смысле, не слишком помята. Я никогда не была красавицей, но зато возраст никак не сказался на моей коже (никогда не умывайтесь теплой водой!). У меня, как и у всех женщин в моей семье, почти нет морщин – хорошая соединительная ткань. Но иногда, видя свое отражение в витрине универмага, я думаю: кто эта угрюмая старуха с растрепанными волосами? Ах да, это же я! Руки и шея, конечно, выдают мой возраст.

Ха! Так начинает Наталия Гинзбург[4] свое произведение «Die Frauen[5]» в 1971 году: «Первое, что стареет у женщин – это шея. Каждый день вы видите в зеркале усыпанную морщинами шею. “Как же это случилось?” – говорите вы, имея в виду: “Почему это случилось со мной? Мной, которая от природы всегда была молода?”»

На моем лице почти нет морщин, и я ничего для этого не делала. Никогда не стала бы делать – не хочу отключать тело наркозом ради такой цели. Достаточно того, что из-за плохого зрения каждые несколько недель мне вводят в глаза иглы. Это настолько ужасно, что я соглашаюсь на короткую анестезию.

В стихотворении австрийской поэтессы Кристины Лавант, столь нежно мной любимой, в первой строфе говорится:

Мое зрение больше ничего не стоит,Слух тоже постепенно угасает,Скоро я буду столь же бессмысленной,Как измученная лошадь,Но никогда не буду такой преданной,Моя воля заставляет меня содрогаться (…)

Моя воля заставляет меня содрогаться – и жить! В конце концов, это хороший настрой.

Конечно, несколько морщин у меня все же есть. Их я приобрела в расплату за долгие ночи, проведенные с друзьями, за всю эту нездоровую чудесную жизнь, наполненную невероятным количеством смеха и любви. А еще за слезы. Но я не жалею, что столько плакала – от горя, любви, счастья. Я бы никогда не стала избавляться от этих морщин – не говоря уж о том, чтоб накачать губы. Как выглядят эти перекаченные женщины в свои 80? Конечно, не все довели себя до такого состояния, как Джейн Фонда или Шер. Но и за умеренным обманчивым блеском скрывается фальшь. Я не хочу быть произведением искусства, я хочу быть СОБОЙ. С растрепанными волосами, которые чудесным образом почти не седеют. С очками. Со всеми шрамами от несчастий и болезней.

Роман «Любовник» Маргериты Дюрас[6] начинается так:

«Однажды – я была уже в годах – в холле какого-то учреждения ко мне подошел мужчина. Он представился и сказал: “Вы меня не помните, но я знаю вас всю жизнь. Говорят, вы были красивы в юности, а для меня вы красивее сейчас, чем тогда, мне меньше нравилось ваше лицо юной девушки, чем теперешнее – опустошенное лицо”».

Я и правда считаю старые, опустошенные жизнью лица Жанны Моро[7] или Луизы Буржуа[8] прекрасными. Они гораздо больше рассказывают о невероятно насыщенной жизни, чем лица женщин с пухлыми щеками, надутыми ботоксом.

Мы стареем иначе, чем наши родители.

Раньше, когда тебе было за 50, ты уже был старым, отработанным материалом. Сегодня многие восьмидесятилетние поддерживают хорошую физическую форму, находятся в ясном уме, участвуют в ежедневной гонке. Мир меняется, и мы вместе с ним. Мы дольше сохраняем гибкость мышления, да и медицинское обслуживание сейчас лучше.

Вот что я написала в колонке для одного женского журнала более десяти лет назад:

«Иногда мне кажется, что мне 108 и выгляжу я так же. Иногда я чувствую себя на 40, и выгляжу на этот возраст – это дни, когда я сияю. Сегодня по ощущениям мне 69, и выгляжу я соответственно. Болят кости, и больше всего мне хотелось бы вообще не вставать с постели, но я всегда заставляю себя подняться в половине девятого, и в половине десятого я неизменно уже сижу за столом. Кости ноют из-за боли в мышцах, а все потому что недавно мне пришлось пойти в фитнес-центр после грыжи межпозвоночного диска, и я с презрением надеваю спортивную одежду (не ту, что неонового цвета, нет – все элегантно, в траурно-черном цвете) и позволяю прекрасной Джанин мучить меня: мне нужно лечь на маленький мячик и всем туловищем подняться, держа в руках гантели по два килограмма. Это полезно для мышц живота. Мне нужно встать на шаткую платформу и согнуть колени – для равновесия и укрепления бедер. Всякий раз, когда силы меня покидают, Джанин говорит: “Еще восемь раз!”, а я в ответ: “Еще четыре”. Тогда она говорит: “Хорошо, еще шесть”. Без нее я бы вообще этим не занималась, и я даже плачу ей за то, чтобы она надо мной издевалась. Это то, что нужно, чтобы стареть и оставаться здоровой. Я признаю: это работает, и я обязана этому факту и тому, что, к счастью, любви все возрасты покорны, и есть дни, когда я выгляжу и сияю, будто мне 40. Хоть и все реже, но они есть».

Да, иногда ваш возраст соответствует вашим ощущениям. Но в основном вы старше. Одна великолепная модель Vogue как-то сказала в интервью:

«Я, конечно, знаю, что не буду вечно молодой и “однажды мне тоже будет 30”». Слишком прекрасно.

Я больше не занимаюсь спортом, но слежу за тем, чтобы рядом всегда была собака, которую нужно выгуливать два часа в день. В целом, я прекрасно справляюсь с этим проклятым старением. Ведь это значит, что я все еще жива. Я, которая в 23 года – до тяжелой операции на легких – уже составила завещание: «Мою коллекцию детских книг я завещаю отдать в библиотеку, классики и аккордеон остаются Альбрехту, а деньги на моем счету потратьте на мои похороны и то, чтобы Тедди Фритц[9] тоже оказался со мной в гробу!»

Какой была моя жизнь?

Детство в пятидесятые годы было нелегким. Родители – вечно уставшие и перегруженные работой после проигранной войны. Учителя – выходцы из рядов нацистов – нас били. Каким же одиноким ребенком я была! Очень начитанным ребенком при этом. Я сидела за швейной машинкой матери, над которой висело зеркало, и разговаривала со своим отражением на разных выдуманных языках. Рассказывала стихи, читала вслух – все это для того, чтобы услышать хоть чей-то голос в тихие послеполуденные часы.

Как ужасно было в 16, 17 из-за постоянно разбитого сердца! В моих дневниках после 1958 года были сплошные жалобы: он меня не любит, не придет, я не могу этого вынести – и все в таком духе. Сколько же времени было потрачено впустую, пока я ночами выла над дневником! И уже тогда помогали книги.

Я прочитала «Голоса травы» Трумана Капоте и нашла фразу: «Мне было 11, потом 16. Хотя никаких почестей мне не досталось, это были прекрасные годы». Вот что заставило меня задуматься. Должно же быть что-то особенное в молодости?

«Тебе должно быть снова 20, чтоб быть так же влюбленным, как когда-то», – говорится в одном из слащавых фильмов. Только не это! Что можно знать о любви в 20? Броситься в омут с головой, удариться этой головой на мелководье и остаться с парализованной душой.

Я не была счастлива в 20. Мужчины, учеба, книги – все это так запутанно. Нет дома, только комнаты с мебелью. Ни собаки, ни сада, ни кошки. Нигде мне нет места. Еще нет настоящего лица. Но в 20, по крайней мере, уже не так плохо, как в 17. Там ты еще даже близко не самодостаточен.

Нет, юность была отнюдь не прекрасна. Когда мне исполнилось 30 – вот это было прекрасно. 40 – чудесный возраст! В произведении «Die Frauen» итальянская писательница Наталия Гинзбург в 1970 годах писала: «В 40 лет вы начинаете задаваться вопросом, что можно сделать, чтобы не стать тем смешным, несимпатичным и грустным животным, которое называют “женщиной среднего возраста”».

50: абсолютная меланхолия, но в то же время удивительно безмятежный период. 60: все постепенно становится серьезным, первые дневники и любовные письма на память уже в мусорке. Все, что следует за этим возрастом – подарок. Почти все, что случилось до 30 – мучение. Сегодня я сильнее и увереннее, чем тогда с кокетливой розовой помадой на губах (моя первая и единственная). В 20 мне все же стоило быть немного умнее: не так много курить, лучше питаться и заводить меньше интрижек. Не выходить так рано замуж. Не так часто переезжать и больше отдыхать. Но я была не столь умна. Я была на пороге того, что вы называете ЖИЗНЬЮ, и многое тогда просто неправильно понимала. Мой толстенный дневник 1963 года, знаменующий мои 20 лет, полон горечи и вопросов, пронизан строчками из стихотворений вроде «когда о твое каменное сердце сломались мои крылья» или «я всегда в море и больше не приземляюсь» (Эльза Ласкер-Шюлер[10]) или «ты хочешь одолжить ключевое слово – только у кого?» (Готфрид Бенн[11]).

Запись от 25 апреля 1963 года, большая, диким шрифтом: «Чего я действительно хочу?» Сегодня я это уже знаю. Я пережила все, что было необходимо, чтобы знать, чего я хочу. Я хочу быть бодрой, внимательной, быть свидетелем мира, но уже не нести ответственность за происходящее в нем.

В то время после школы я перечитывала «Страдания юного Вертера» Гёте и пометила, что Вертер написал своему другу Вильгельму:

«Я мог бы вести чудесную, радостную жизнь, не будь я глупцом. Обстоятельства складываются на редкость счастливо для меня. Увы! Верно говорят, что счастье наше в нас самих».

В 20 лет наше сердце не готово.

Оно полно страха и тоски из-за совершенного незнания. Испытывая счастье, мы его не чувствуем и не осознаем до тех пор, пока не потеряем. «Я была счастливой женщиной», – этой гениальной фразой открывается повествование голландки Маргрит Де Моор.

Сегодня я знаю, что счастье – это не то состояние, к которому нужно отчаянно стремиться.

Это лишь мгновение, и я научилась видеть его и чувствовать. Счастье всей жизни складывается из суммы счастливых мгновений. Сейчас я гораздо ближе к этому счастью, чем тогда, в 20 лет.

Молодость была бы прекрасна, если бы она была немного позже, и мы были бы уже немного мудрее, согласны? Для юнцов она совершенно бесполезна! Бесконечная утомительная учеба в школе, затем – в университете. Башни мудрости так бесконечно далеко! Почти без денег, в паршивых аудиториях, с изнурительной работой на семинарах, с авторитетными и авторитарными профессорами. И вечная неуверенность в том, что принесет 1968, казавшийся тогда еще таким далеким. Мучительный вопрос: к чему все это приведет, к какой профессии и, главное, когда.

Результатом для меня стала потрясающая жизнь.

Отсутствие постоянной работы, свобода. Я переезжала 23 раза, если я не ошиблась в подсчетах, сменила 23 квартиры в восьми городах, с разными партнерами, расставаясь и начиная заново. Для тысячи книг с собой всегда были IKEA Billy, каждый из которых был пересобран столько раз, сколько мог выдержать до очередного переезда. Теперь, когда я уже состарилась, столяр сделал мне стеллаж мечты. Как вовремя! Я смотрю на него с любовью, ведь он такой красивый: высокий, с удобными полками, устойчивый, с освещением. До верхней полки можно достать, стоя на стремянке. Почему я ощутила это счастье только в 70? Наверное, потому что раньше у меня было достаточно времени и денег, чтобы этим заниматься, а также мужества, чтобы заново разбирать и собирать тысячи полок.

Болезни не пощадили меня, но каким-то образом я с ними справлялась. Я с детства знала, что такое болезнь, и научилась не поддаваться ей. Лежать, дышать, вставать, двигаться дальше. Смерть часто стояла рядом. Друзья умерли, питомцы умерли – собаки, кошки. Я уже со многими попрощалась. Но всегда приходил кто-то новый. Так продолжается и по сей день. В 80 лет я завела молодую собаку, но, конечно, решила, что с ней будет, если я…

Моя лучшая подруга моложе меня на 20 лет. Она заберет к себе собаку, если возникнет такая необходимость. Все мои друзья, как и мой спутник жизни, намного моложе меня. Не специально, так получилось. Мой спутник тоже мог бы позаботиться о собаке, но он – музыкант. Погружаясь в ноты, он забывает даже поесть. А уж покормить кого-то… Значит, нужна будет новая хозяйка. И она уже наготове.

Вот я сижу и дышу.

И старею. Старение вовсе не означает «пока что не быть мертвым». Это совершенно нормальная часть совершенно нормальной жизни. И эта часть не так уж плоха.

В юности я ничего не подозревала. Старость наступала шаг за шагом. И вот неожиданно ты уже представляешь, что значит расцвет. Хоть и гонишь эту мысль как можно дальше от себя.

Норберто Боббио[12] писал в своей прекрасной книге «О старости» – «De senectute»: «Возраст отражает ваш взгляд на жизнь, и с возрастом ваше отношение к жизни будет зависеть от того, как вы воспринимаете жизнь: как крутую гору, на которую нужно взобраться; как широкий поток, в который вы погружаетесь, чтобы медленно плыть к устью; или как непроходимый лес, в котором вы блуждаете, даже не зная точно, по какому пути вернуться».

Мне нравятся все три варианта, со всеми я знакома.

В молодости жизнь была похожа на крутую гору, и я долго искала способ ее покорить.

Во время учебы в университете я поняла: это долгий путь! Тогда жизнь действительно была похожа на реку, отовсюду прибывали люди и возможности, и в течение десятилетий у меня было ощущение потока и удовлетворения. Потом я приняла несколько неверных решений, ощутила горечь расставания, профессиональная и личная жизнь свернули не туда… И вот он, темный лес, через который нужно продраться, чтобы добраться до света. Я получила урок: жизнь – это ряд заблуждений, и если они заканчиваются – всему приходит конец. Потому что после каждой ошибки открывается путь. Пути и выходы есть всегда. Иногда нужно все отпустить и плыть по течению. Моя подруга Дорис Дерри выразила эту мысль невероятным образом: «О чем вообще речь, если мы не можем позволить себе упасть на траву?»

Одно из самых известных американских стихотворений Роберта Фроста[13], опубликованное в 1915 году, называется «Неизбранная дорога», в вольном переводе – упущенный путь. Речь в нем идет о страннике, стоящем в лесу на развилке дорог. Конечно, странник – это образ, лирическое Я. Оба пути перед ним прекрасны. Он принимает решение и отправляется по одному, но через некоторое время жалеет об этом. Может, стоило выбрать другой, вероятно, лучший путь? Праздное размышление! Человек принял решение, и любой выбор в пользу чего-то автоматически становится отказом от другой возможности. Это то, с чем нужно уметь мириться, даже если принятое решение было неверным.

Размышления в духе «что было бы, если бы я тогда…» столь же бессмысленны, сколь и бесполезны. Если, конечно, не интерпретировать их так, как Хорхе Луис Борхес[14] (или даже не Борхес, цитата была ошибочно приписана ему):

«Если бы я мог прожить свою жизнь снова, в следующий раз я постарался бы сделать больше ошибок. Не старался бы быть таким идеальным. Я бы больше расслабился. Был бы глупее, чем я был в этой жизни. На самом деле, я очень мало вещей воспринимал бы всерьез. Вел бы себя менее гигиенично. Я бы больше рисковал, больше ездил, созерцал больше закатов, поднялся бы на большее число гор, переплыл бы больше рек. Я был бы из тех людей, которые проживают разумно и плодотворно каждую минуту своей жизни. Конечно, у меня были бы моменты радости, но, если бы я мог вернуться, я бы попробовал сделать так, чтобы это были только хорошие моменты. Ведь вы не знаете, из чего состоит жизнь: это – только моменты; не упустите настоящего. Если бы я мог начать жить снова, я бы начинал ходить босиком в начале весны и ходил бы босиком до конца осени. Я бы больше катался на каруселях, созерцал бы больше рассветов, и я бы играл с большим количеством детей, если бы у меня была впереди другая жизнь. Но, видите ли, мне 85 лет… И я знаю, что умираю».

Я знаю людей, которые постоянно размышляют о том, «что было бы, если…» Они, как и все, сталкиваются с неверными решениями, потерями, заблуждениями, катастрофами. И весь этот негатив преследует их во снах, держит в плену и подавляет. Я всегда призываю задуматься над вопросом «что было бы, если…», имея в виду множество удивительных вещей, которые все-таки произошли с нами.

Что, если бы я не узнала этого потрясающего человека, за которым была замужем целых 25 творческих и счастливых лет? Что, если бы не преуспела в написании книг, которые подарили мне такую беззаботную жизнь? Мое основное чувство – не потеря, а благодарность.

Мой ощущаемый возраст меньше, чем фактический.

Мы ведь знаем выражение «60 – это новые 40». В моем случае «80 – это новые 60». Я не знаю, что с этим делать. Это просто лозунг, который не имеет особенного смысла. Элиас Канетти[15] говорил: «С каких пор ты стареешь? С завтрашнего дня». Моя голова знает: мне уже за 80, но я чувствую себя на 20 лет моложе. Я думаю, живу, люблю, говорю, работаю, двигаюсь, как в 60. И я не вижу в этом своей заслуги. Так просто есть.

«Если вы действительно хотите знать, сколько вам лет, посмотрите на себя в зеркало в гостинице», – говорил Эннио Флайано[16].

Прогресс в области медицины и культурное развитие позволяют нам сегодня чувствовать себя моложе, чем мы есть на самом деле. Верно ли это утверждение для женщин из африканской деревни? Тех, что рожают много детей в условиях крайней нищеты? Относится ли оно к скрытым под вуалью девушкам и женщинам в Афганистане, которым запрещено получать образование и участвовать в общественной жизни? Применимо ли в нашем западном обществе в отношении людей, занятых тяжелым физическим трудом, не имеющих средств к существованию и крыши над головой? Мне повезло – у меня были шансы, возможности, привилегии. Поэтому я могу позволить себе такие размышления. Но они не будут верны для всех. Важны не годы, а качество жизни, социальное положение, окружение. Страна, в которой мы живем.

«Время старит. Стресс прибавляет года. Бедность ускоряет старение. И осуждающие сравнения тоже», – писала газета ZEIT.

Я та, кто я есть и кем себя помню. Воспоминания ведут внутрь. И я знаю, кем я хотела бы быть, если бы не… ах, как прекрасно выразился Кьеркегор[17]: «Тот, кто я есть, с горечью приветствует того, кем я хотел бы быть».

Сейчас я уже смирилась с тем, кто я есть, и не хочу быть кем-то другим.

Раньше было иначе. Я хотела обрести спокойствие и научиться терпению. Этого не случилось. Хотела год пожить в Нью-Йорке, нашла квартиру, а потом влюбилась и осталась здесь. Ошибка ли? Уже и не узнать… Само собой, моя любовь осталась безответной, и я почти отчаялась. Но, оглядываясь, понимаю: как же хорошо, что так случилось, иначе бы страсть уничтожила меня. Я смогла оправиться от любовной тоски. В умении не бросаться во все тяжкие тоже помогает старение: ты просто улыбаешься и двигаешься дальше. Что-то уходит безвозвратно. Но, как говорит моя мудрая подруга Гизела: «Опыт защищает от желаний».

Только что в романе Маргарет Лоуренс[18] «Огнепоклонники» случайно наткнулась на фразу главной героини Стейси: «Теперь я понимаю, что до конца жизни буду такой, какая я есть». Какое прекрасное чувство – примириться с самой собой.

У нас есть только одна жизнь, и Жан Поль[19] писал: «Смерть – это стрела, которую сбили в начале взлета и которая настигает нас в самом конце».

Какая прекрасная картина, полная смысла и завершенности! Я иногда слышу, как дрожит моя стрела, но бывают дни, когда кажется, что она летит совсем медленно и далеко от меня. Чаще всего я вообще не думаю о ней, как и все мы. Слишком поглощены жизнью, чтобы думать о смерти. Я никогда не верила в этот дурацкий баланс между работой и личной жизнью. Что за глупость?