Двойной Джарет, или Синица в руках

Конечно, с Элей отношения еще не дошли до того самого, но что это скоро произойдет, Паша не сомневался. И вмешательство родителей могло все испортить. Жаров и так ощущал себя белой вороной, ведь и Дэн, и Джеб уже сменили по нескольку девушек. Причем с ними они явно не в шахматы играли. Вон, Дэн даже поселил одну у себя. И родаки ее терпели. Герыч же вообще вел записи своих побед в блокноте. Паша хоть и считал себя циником, но такое даже ему казалось мерзким. Нет, он не был ханжой или трепетной институткой, но в глубине души все же надеялся встретить кого-то настоящего.

Глава 4

Разоблачение

Пообещав родителям разобраться с друзьями, Павел стал судорожно соображать. Если наркоту припрятала Элька, а это, скорее всего, так и есть, то она за ней вернется. Неужели она наркоша?

Паша, выросший в семье врачей и долгое время занимавшийся спортом, понимал, что это плохо. Но не верилось. Может, ей также их подкинули? Или какие-нибудь дурочки-подружки просили спрятать от родаков, а она притащила сюда? Но почему не сказала? Эля ему не доверяет?

Два часа ночи. Паша ворочался в постели, голова его лопалась от вопросов. Уже трижды он порывался написать ей, все выяснить напрямую, но в последний момент пугался. Эля наверняка страшно обидится. Лучше поговорить вживую.

За завтраком Степан Владимирович монотонно зачитывал признаки, по которым можно определить наркомана. Красные слезящиеся глаза, расширенные зрачки, перепады настроения, вялость, сменяемая активностью… Предлагалось осмотреть вены и слизистые, а также провести экспресс-тест мочи или крови. На все это Павел лишь хмыкал: красные глаза и с недосыпа бывают, настроение в школе всегда гадкое, а после нее – отличное. Что, всю школоту в нарики записать? Про тесты вообще промолчим – просить дружбанов пописать в контейнер? Но отец веселье Пашки пресек, сообщив, что за хранение наркотиков светят серьезные проблемы. И это был аргумент.

Паша впервые подумал, что Эля его подставила не по-детски. Хорошо, предки ему верят, а если бы нет? Чем бы это закончилось? Так и не поев, Жаров побрел на учебу. Элька училась в другой школе, встретятся они только днем, а сегодня еще доп по биологии… Чтобы не вызвать подозрений, Паша, как обычно, прислал ей всякие сердечки-смайлики и пожелания доброго утра. Девчонки такое почему-то любят. Эля привычно рассыпалась ответными пожеланиями и пикантными намеками: мол, сегодня особый день. Да уж, не поспоришь.

Паша только-только притащился домой, когда она позвонила в домофон. Сердце сжалось от неприятного предчувствия: Жаров понимал, что сегодня решится все. Не хотелось терять Эльку, он к ней привязался. Но огорчать родителей и вляпаться в историю с наркотиками Паша не мог. И так вся квартира пропахла корвалолом после вчерашних открытий.

Эля с порога налетела на него с поцелуями. Она была весела и загадочна.

– Мы ведь одни, да? – шептала она, прикусывая ухо Пашки.

В ответ он лишь утвердительно промычал, пытаясь собрать мозги в кучку. Но Эля явно вознамерилась лишить его последнего соображения. Да она как с цепи сегодня сорвалась!

– Э-эль, а давай поедим, – предложил Паша. И это стоило неимоверных усилий.

Элька захохотала, но согласилась. Мол, торопиться некуда. А парни всегда такие обжоры!

Они прошли на кухню и стали греть оставленную мамой еду. Эля сначала помогала, а потом отлучилась помыть руки. Раньше Паша бы и не заметил, но теперь он краем глаза следил, куда направилась гостья. Потоптавшись в ванной, она тихо скользнула в Пашину комнату. Как завороженный, Жаров прокрался следом. Девушка закрыла дверь, но Пашка ее снова приоткрыл. В ушах гулко колотилось сердце. Неужели полезет в шкаф?

Эля выждала минуту, прислушиваясь, а затем метнулась к шкафу. Быстро выдвинула ящик с нижним бельем до предела. Потом она ловко нырнула рукой в дальний угол и вытащила что-то. Пашка обомлел, ведь они вчера не додумались посмотреть еще и в ящиках! Элька сунула вынутое себе в карман и принялась задвигать ящик обратно. Паша бесшумно вошел в комнату.

С кухни потянуло гарью: котлеты стоило выключить. Взволнованно булькал суп. Но Жарову было плевать. Он должен узнать все сейчас же! – Па-аш, у тебя горит! – крикнула Эля, оборачиваясь. И тут же отшатнулась.

– Уже сгорело, – зловеще прошептал Паша, надвигаясь. Он резко обнял ее и замер. Эля тоже не шевелилась. В глазах застыл ужас, и это сказало Павлу больше, чем пакетик с белым порошком, вытащенный из ее кармана.

Потом были и слезы, и мольбы, особенно она упрашивала вернуть те три пакетика. Но отец унес их в неизвестном направлении, и Паша сомневался, что вернет. От просьб Элька перешла к оскорблениям и угрозам. Пугала каким-то Картавым, который и ее прибьет, и ему башку открутит.

Вот здесь и пришел домой отец. Как чувствовал, пораньше…

Дальнейшее вспоминать было тошно. Элька хамила и угрожала уже отцу, тот лишь качал головой и пытался донести до девушки, что у нее серьезные проблемы. Спустя час пришли уже ее родители, долго беседовали в кабинете отца, пока Паша монотонно отскребал гарь от кастрюли и сковородки.

Элю он больше не видел. Ребята слышали, что она неожиданно уехала к тетке, в Питер. Отец Эльки, угрюмый и немногословный, приходил снова, но вместе с каким-то суровым мужиком, военная выправка которого говорила о многом… А через пару дней Паша услышал от Герыча, что в их районе накрыли какого-то наркодилера.

Жаров стал избегать друзей, прячась в старой теплице у школы. Вспоминал многие эпизоды, когда Эля вела себя странно. Ту историю с пропавшей сумкой, например. Неужели все было подстроено и Элька так приторговывала наркотой? Что между ними было? Как она? Отец сказал, что Элина в клинике, родители серьезно занялись ее лечением, что радовало. Может, они встретятся снова? И как она отнесется к нему после всего? В мыслях тут же всплывал перекошенный гневом рот Эльки и ее последние слова: «Урод! Предатель! Ненавижу!»

Думать обо всем этом не хотелось, но мысли так и лезли. А потом стало плевать. Будто что-то внутри лопнуло. Или это разбились розовые очки, о которых так любят писать в сентиментальных романах?

Глава 5

Голос в ночи

Зоя разозленно зарычала и отшвырнула смартфон на подушку. Час ночи. Дома царила тишина, от которой еще сильнее хотелось лезть на стенку.

Лёнька посапывал на соседней кровати. Почему-то пацан упорно приходил ночевать из родительской спальни к сестре. И Зоя вполне его понимала. Лёньчик просто не выносил лишних напоминаний о том, что папа больше не с ними. Рвался говорить с отцом по телефону, ждал посылок и писем, но от этого тоска не становилась меньше. Она тусклой холодной тенью рассеялась по всей их некогда светлой квартире, проросла гадким сорняком через уютный мирок Синицыных. И мирок треснул. С каждым днем корень сорняка становился все крепче, а трещина росла и расползалась. Улыбка мамы теперь жила только на губах и старых фотографиях. Глаза ее затапливала тоска. Зоя знала: если посмотреть в зеркало – увидишь такие же холодные и усталые глаза, как у нее, только лицо моложе.

Лёнька один держался и боролся с тоской со всем пылом детского сердца. Упорно верил, что их общий план сработает. Постоянно об этом твердил, теребил маму, веселил Зою, был тем солнышком, которое отважно отогревало замерзающих.

– Зоечка, не переживай, папа и Ян скоро вернутся. Надо лишь немного потерпеть, – иногда говорил он, наталкиваясь на печальный взгляд сестры.

Зоя кивала и натягивала на губы улыбку. Надо же, запомнил. Изначально это была ее фраза, но теперь в это не верилось. Особенно в такие дни, как сегодня. Еще и Ян не отвечает…

Король Джарет: Почему люди такие сволочи?

Король Джарет: Одноклассники… Ненавижу! Дебилы! Тупоумные придурки! Особенно Карпов и мамаша его…

Король Джарет: Кто вообще придумал эту школу?

Король Джарет: Чего ты молчишь? Я же вижу, ты здесь!

После того как урод Карпов стырил злополучный дневник, неприятности только умножались. Пришлось терпеть пристальное внимание одноклассников, которых откровенности Зои очень позабавили. Девицы презрительно отпускали едкие ремарки, а парни и вовсе проходу не давали. Как заметил Игорь Болтунов, «мы с пацанами не хуже Лёвы, выбирай, Зойка!». Ее хватали за руки, говорили пошлости, писали на уроке записки с мерзкими предложениями. А что творилось в их классном чате! Конечно, Синицына почти сразу оттуда удалилась, но легче не стало.

Карпов наглел все сильнее, даже попытался шантажировать. Сначала он пообещал отправить фото дневника Льву Сергеевичу на мейл, но Зоя не отреагировала. А сегодня с видом победителя сунул ей под нос бумажку с мейлом Аллы, жены дяди Лёвы. Непонятно, кто этого клоуна надоумил? Тетка у Синицыной была вспыльчивой, мужа ревновала ужасно. Над Зоей она постоянно насмехалась, достаточно зло подкалывая на каждой семейной встрече. Мама свою сестру осаживала намеками на какого-то Петровича, после чего тетка резко умолкала. Но давать тете Алле лишний повод для колкостей Зое не хотелось.

– Чего тебе надо от меня, парнокопытный? – спросила она мерзкого Карпа, отпихнув треклятую бумажку.

– О! Королева соизволила снизойти до холопа! – гаденько хихикнул одноклассник. – Неужели готова обсудить со мной сделку?

– Ты, видно, с дуба рухнул. С шантажистами и уродами никаких сделок! – взревела Синицына. Как же он ее раздражал! Рожа прыщавая, мозгов – с наперсток, зато мускулы в изобилии и мнит из себя мачо.

– Детка, я ведь могу быть нежным. Тебе понравится! – резко сменил тональность Карпов.

Зоя чуть не споткнулась от изумления. А ведь он, похоже, серьезно! Дружков рядом нет, увязался за ней после уроков и подкатывает! От вспыхнувшего гнева захотелось ударить Карпова по голове. За кого он ее принимает? На что рассчитывает после всего, что натворил?

– Не надо сверкать глазками, я и так знаю, что ты с норовом. Горячая штучка, как же, – продолжил он тем же вкрадчивым тоном. – Но ты меня все же удивила, я-то думал, синий чулок, а ты вон какая… без комплексов… И как я сразу не догадался, что лучше с Синицей в руках, чем с Петровой во френдзоне? – Смертник Карпов визгливо заржал.

Зоя стиснула зубы.

– Так вот, Синица, предлагаю один раз. Я, так уж и быть, удалю твою нимфоманскую писанину из «Подслушано» и со всех своих девайсов и тетке твоей не буду писать, если ты… если мы… – Карпов запнулся, многозначительно улыбаясь и двигая бровями.

Зоя застыла на месте. Что за мерзость? Это он с ней решил опыта поднабраться, чтобы потом перед Петровой не опозориться? От возмущения девушка не могла и слова вымолвить.

– Соглашайся, Синица, кому ты еще нужна? Лохушка же. А тут такой роскошный я и такое предложение. Ты ж давно по мне сохнешь… – не унимался болтливый Карп.

Он хотел добавить что-то еще, но не успел, получив удар в нос, – Зоя решила не отступать от избранной тактики. Тем более до этого такая линия поведения себя полностью оправдывала. Одноклассник ожидаемо заорал, хватаясь за истекающий кровью нос. Карпов замахал руками, ругаясь, но Зоя ловко увернулась и добавила контрольный удар в пах. После чего, вполне довольная собой, направилась к лестнице.

Но и тут ей не повезло: их застукала географичка. Конечно же она видела, как Зоя вмазала Карпову, но не слышала ни слова. Будь это учитель английского или любого другого предмета, можно было бы ожидать хоть какого-то снисхождения. Но Галина Борисовна Пиговская, за свою истеричность прозванная Пигги, не да вала спуску никому и никогда. И понимания не проявляла. Особенно к Зое, которую считала выскочкой и не любила. Совершенно неудивительно, что при таком раскладе Синицына и театрально корчащийся от боли Карпов спустя пять минут и три гневных тирады очутились в кабинете директора. Почти сразу туда же примчалась взбудораженная мамаша Карпова, встреча с которой пугала даже бесстрашного короля Джарета. И откуда нарисовалась? Зоя почти не сомневалась, что эту страшную тетку, будто неупокоенный дух, призвала бдительная некромантша школы № 4, Пигги.

А потом были крики, ругань и запугивания – причем здесь Зоя оказалась не одинока. Перепало и директору, Григорию Абрамовичу, «допустившему обучение психически больной и агрессивной девицы с нормальными детьми». Мадам Карпова не скупилась на обещания: Зое – отправки в колонию для малолетних преступников, директору – увольнения. Хорошо, что Абрамыч показал, что тоже не лыком шит, а примчавшаяся по зову Пигги медсестра не обнаружила у бедненького Карпуши перелома. «Приятных» перспектив разбирательств с карповской семейкой это, конечно, не отменяло, но существенно облегчило сложившуюся ситуацию.

И вот теперь, пережив все это, а также «добрые» слова, брошенные ей напоследок и директором, и Карповой, и ее уродом-сынком, а потом и упреки собственной матери, которая сегодня узнала наконец, какое чудовище вырастила, – именно теперь Зоя не получила от Яна ни строчки! А ведь писала ему уже раз сто, не меньше! Нестерпимо хотелось поговорить хоть с кем-то, кто поймет, а не станет читать нотации. Утирая слезы, Синицына снова открыла окно диалога с Яном. Пусть хоть так, но выскажет все, что на душе, иначе можно свихнуться!

Король Джарет: Надо было бить сильнее! А что, сломала бы ему нос, который он сует куда не просят, и дело с концом.

Король Джарет: Все равно ведь загнобят теперь! Может, в суд подадут. Найдут сейчас врача, чтоб подтвердил перелом, которого нет, и приветик!

После этих слов собеседник наконец ожил. До этого он лишь читал письма Зои, что неимоверно злило и так не походило на Яна. А теперь он ответил!

Тот самый Джаред: Никогда не бей в нос. Сломаешь – это статья, нанесение среднетяжких травм и увечий, 2 года лишения свободы, на минутку. Оно тебе надо?

Зоя трясущимися руками вытерла глаза и перечитала ответ снова. Это был не Ян! Все это время она писала какому-то левому незнакомому чуваку! Вот почему Ян не отвечал! Синицына в ужасе зажмурила глаза и выдохнула. В конце концов, Джаред этот ее лично не знает, не в курсе, кто она. Зато выговорилась. Анонимно.

Неожиданный собеседник молчал минут десять. А когда Зоя почти успокоилась, снова начал писать.

Тот самый Джаред: А вообще, второй удар вышел выразительнее. В следующий раз бей не в нос, а в ухо. В народе это называют «дать леща». Или в лоб. Так меньше вероятность, что сломаешь что-то или серьезно навредишь. И эффект налицо. 😀

Что?! Откуда он знает про второй удар? Зоя судорожно перемотала всю сегодняшнюю переписку, вернее, собственные бессвязные излияния. Как он вообще хоть что-то из этого понял? Или…

Тот самый Джаред: Хотя за все, что этот *** тебе наговорил, можно и нос сломать… Я бы не сдержался.😉

Глава 6

Страшный сон

Нудно зазвонил будильник в соседней комнате. Под утреннее ворчание отца – и что тут за слышимость? – Паштет открыл глаза и застонал. Нет, все это ему не приснилось. Он действительно в этой дыре, и переезд и все предшествовавшие события не привиделись в горячечном бреду. Всю ночь он гонялся за Элькой, которая то хохотала, то смотрела презрительно, поджав губы. Перед пробуждением он ее почти догнал, но она шагнула в открытое окно и растворилась в утреннем тумане. Что-то внутри тупо заныло. Как же все это дико и ужасно! Элина теперь ненавидит его. Кто знает, встретятся ли они еще? Почему-то Паше было невыносимо думать, что она винит его во всем. Но ведь он хотел как лучше. В том числе ей. Смогут ли ей помочь? Хочет ли она сама бросить наркотики?

От всех этих мыслей замутило. Павел рывком сел на кровати и уставился в окно. Погода, под стать настроению, стояла промозглая и унылая. А ведь сегодня в школу впервые идти, тот еще квест…

– Павел, подъем! – В дверях показался бодрый отец. Его грядущий день явно радовал. – Давай, дружок, поторопись! Тебе еще к директору идти, документы оформлять.

Паша вяло поплелся в санузел, ужасаясь, как он причудливо спроектирован и мал. Вот зачем такой длинный и узкий туалет? А крошечная ванная? Больше всего парня изумили окна, связывающие кухню с ванной и ванную с туалетом. Отец, посмеиваясь, объяснил, что так советский человек экономил электричество – днем свет в ванной или туалете можно было и не включать, он попадал туда через кухню. А стенные шкафы и антресоли, понатыканные в самых неожиданных местах, назвал верхом удобства и престижа. Для того времени. – Вы, дружочек, заелись. Выросли в просторных квартирах со всевозможными удобствами и девайсами, а наши родители, да и мы сами в детстве, и не такое видывали. И жили нормально, скажу тебе. Радовались каждому пустяку, ценили то, что имеем. А вот так вот кукситься, что вместо элитных двухуровневых апартаментов оказались в хрущевке, мы бы точно не стали!

Паша лишь глаза закатил, очень уж родитель его любил подобные рассуждения. Мол, раньше было лучше да люди другие жили. Радовались и любили по-настоящему, не то что вы. Может, оно и так, но парень понимал, что родился он именно в это время. При всем желании попасть в славное советское прошлое не выйдет.

– И почему бы не стали? Неужели ты думаешь, что кто-то в здравом уме променял бы двухуровневые апартаменты в столице на вот это вот? – Пашка помотал рукой, указывая на нынешнее убогое жилище.

– А потому, что в то время никаких двухуровневых апартаментов и в помине не было! – захохотал отец, пачкая Пашкин нос пеной для бритья. Намазав себе щеки, Жаров-старший отсмеялся и продолжил: – А если серьезно – не бери в голову, сын. Жить можно везде, даже в самой захудалой деревне. Главное – мотивация. А потом, я бы еще поспорил, где лучше. И не надо хмыкать, – предостерегающе поднял он руку с бритвой.

Павел засмеялся, изображая испуг.

– Да-да. Может, здесь и нет на каждом шагу остановок с табло, где отображаются ближайшие автобусы, зато люди здесь активнее, экология лучше, да и жить в целом веселее. Вот увидишь. – А как же друзья, родственники? – поинтересовался Паштет, намазывая хлеб маслом.

– Есть телефон и Интернет. Не потеряемся. Да и приехать можно – всего-то три часа от Москвы. А друзья… Знаешь, с некоторыми друзьями и врагов не надо.

На этом минутка отеческого внушения закончилась. Жаров-старший как-то помрачнел и продолжил молча бриться. Павлу стало опять грустно. И дернуло его про друзей ввернуть? Если подумать, их толком и не было. Так, одноклассники, с которыми он тусил в клубах и парке, знакомые из секции единоборств, где он много лет тренировался. Никому из них Паша не смог бы открыть душу, поделиться секретом. Про ту же Эльку правду рассказать. Хоть Герыч и допытывался, что там да как, но, скорее, из простого любопытства. А потрепаться парень любил: через день о наркоте знала бы как минимум вся школа.

Говорить о девушке с родителями Паштет, разумеется, не решался.

Становиться нытиком и расстраивать отца не хотелось. Поэтому Жаров-младший решил, что все предстоящее встретит невозмутимо и с юмором, и почувствовал предвкушение. В чем-то батя прав: веселье его ждет невероятное. И началось оно, ожидаемо, с поисков школы.

Павел долго петлял дворами, уткнувшись в Яндекс-карту, пока не узрел между очередными безликими коробками домов трехэтажное серое здание. Обнесенное черным кованым забором с изображениями глобусов и книг, выглядело оно несколько зловеще. Впечатление сглаживала россыпь кленов, расцветивших казенный официоз своими багряными и желтыми шевелюрами. К зданию ползла толпа разновозрастных учеников. Кто-то дрался мешками со сменкой, кто-то оживленно болтал. Стайка старшеклассниц кокетливо захихикала, проходя мимо Паши. В общем, жизнь здесь кипела. Кураж загудел в крови, заставляя парня весело ухмыльнуться.

Внутри серого здания оказалось светло и просторно. Конечно, в фойе не обреталось новомодных турникетов и кожаных диванов, но охранник, с мрачным укором взиравший на учащихся, показался до боли родным. Видимо, у всех школьных охранников такой вид, а может, это профдеформация?

Повесив куртку в раздевалку, Паша выяснил, где канцелярия и кабинет директора, и направился туда. В канцелярии его отправили к завучу, Эльвире Геннадиевне, дородной даме с высокой прической и трогательными усиками. Она тщательно изучила все документы нового ученика, особенно касающиеся успеваемости, и задумалась. Жаров сидел молча, ожидая, что к нему обратятся или куда-то отправят, но Эльвира Геннадиевна продолжала размышлять. Потом она куда-то позвонила, после чего поведала, что вопросами перевода из других школ сама не занимается. Нужно дождаться директора. И зачем тогда так долго все бумажки читала?

Директор оказался ужасно занятым и неуловимым. Полчаса Паша ходил из кабинета в кабинет, везде требовалось подождать. В итоге секретарша бросила ненароком фразу, что лучше явиться после двух. Тогда и педсовет, и встреча с каким-то местным депутатом у Григория Абрамовича закончатся – может, и примет. На изумление Жарова дама надменно ответила, что переводиться надо к началу четверти, а не посредине ноября.

Паша ошалело побрел к выходу – желание учиться здесь и раньше близилось к нулю, теперь же вообще ухнуло в минус. Почему-то удивило, что в школе № 4 до сих пор учатся по четвертям, как в доисторические времена, а не по триместрам, как все передовое человечество. Будто в прошлое угодил: живет в хрущевке, учится по старинке. Наверняка в классах здесь висят черные доски, на них пишут мелом училки, застегнутые на все пуговицы, в роговых очках и с указкой. Правда, школьной формы особо не наблюдалось, по крайней мере в старших классах. Ребята щеголяли в основном в джинсах всех расцветок и мастей и кедах, девушки же демонстрировали фигуру в коротких юбках и облегающих кофточках. На первом этаже Жаров все же увидел форму – ученики младших классов носили темно-коричневые брюки и юбки, а некоторые даже галстуки.

Из столовой, мимо которой он шел, вкусно за пахло, и ноги зажеванного бюрократической машиной Пашки сами свернули туда. Здесь парня ожидало приятное удивление: местные повара готовили еду сами, а не разогревали привозные полуфабрикаты. Также они пекли умопомрачительную сдобу, которой Жаров набил полный рюкзак. Отец готовил плохо, а мама все никак не могла закончить дела в Москве, поэтому желудок Паштета успел истосковаться по человеческой еде.

Паша купил завтрак – приличный кусок запеканки, политой сгущенкой, и какао – и уселся в углу столовой. Выглядела она так же старорежимно, как и вся школа: возле учительской и канцелярии висели какие-то тематические стенгазеты, в коридорах – портреты ученых, был и местный «уголок славы» со списком выпускников-медалистов за все годы существования школы, портретом президента и гимном России. Здесь, в столовке, мотивирующие плакаты тоже имелись. Особенно умилил красный лозунг «Щи да каша – пища наша». Но щей захотелось – значит, не зря его повесили. Способствовал этому запах, доносившийся с кухни. В меню, найденном у входа в столовую, по четвергам как раз значились щи.

«Вот позавтракаю, пойду домой и вернусь чуть раньше двух, чтоб еще и пообедать», – размечтался Жаров. Почему-то он почувствовал себя в гостях у бабушки, которая жила раньше в Подмосковье.

Вдруг раздалось пронзительное дребезжание, затем последовал слоновий топот – и в столовую ввалились ученики младших классов. К концу перемены вальяжно вплыли девицы постарше. Они купили чай с булочками и принялись что-то высматривать в смартфонах. К девицам подсели модные бугаи, видимо их одноклассники. Двое принялись терзать притащенную на подносе пиццу, а еще один, оседлав стул спинкой вперед, залился соловьем. Парень, явно заводила и местный клоун, что-то рассказывал, показывал и спрашивал, девицы умирали со смеху, подбадривая его вопросами. И вдруг все они замерли, уставившись в сторону входа в столовую.

– Опа, народ, смотрите, кто пожаловал! – заорал клоун на все помещение.

Его дружбаны оживились и зашушукались.

Вошел невысокий щуплый паренек. Одет он был в протертые до дыр огромные джинсы и черный бесформенный свитер, висевший на нем как на вешалке. Паренек кинул острый взгляд на клоуна, и Паша смог рассмотреть его лицо. Высокие скулы, светлые, почти белые, коротко стриженные волосы и челка, закрывающая пол-лица. Пришедший небрежно откинул волосы со лба, по тонким губам расползлась кривая ухмылка. Явно какой-то местный фрик.

– Эй, Синица, а Лёвы здесь нет! – снова заорал клоун под мерзкое хихиканье девиц.