Зоя и Гайдар: Счастье каждый понимает по-своему

«Это казалось невозможным. Вот он стоит. Но как к нему подойти, такой знаменитый, а я… нужна ли ему я…»

Утро следующего дня выдалось ясным, с морозцем, который щипал щёки и серебрил ели. Аркадий Петрович, накинув пальто и шарф, вышел в парк ранним утром, пока санаторий ещё дремал под белым покрывалом. Снег лежал ровно, нетронутый, – идеальный холст для крепости. Он выбрал поляну у старой берёзы, где аллея расширялась в круглую площадку, и принялся за дело: сначала стены из плотных сугробов, выше пояса, с бойницами для снежков; потом башенки по углам, увенчанные шапками пушистого снега. Семь снежных баб стали гарнизоном – он слепил их по росту, от низких барабанщиков до высокой капитанской фигуры с «ружьём» из палки. Угольные глаза, веточки-оружие, даже смешные шапки из коры – всё как в настоящем отряде. Игра называлась «война с амазонками»: дети из санатория, высыпавшие на свежий воздух, должны были осаждать крепость снежками, а он – оборонять, командовать белым гарнизоном.

«Вот так, Аркадий. Не надо сейчас пером, надо руками. Крепость – она не из камня, а из детства. Помнишь Полтаву, сугробы под окнами? Братья-сестра строили, а ты, малец, с палкой на немцев. Теперь немцы далеко, в Греции гремят, а здесь – своя война. Пусть дети бегают, кричат. В их смехе – жизнь, о которой я пишу…»

Скоро поляна ожила: ребятишки в варежках и шапках, с румяными носами, носились кругами, осыпая стены снежками. «За крепость!» – кричал Аркадий, отбиваясь самодельным щитом из фанеры, найденной у беседки. Снежки летели градом, бабы «таяли» комично, осыпаясь на бока, а он хохотал, командовал: «Барабанщики, ритм! Амазонки прорвались – отходим к берёзе!» Дети визжали от восторга, снежный бой превращался в хаос белых вихрей, и на миг Аркадий забыл о боли в спине – снег лечил, хруст заглушал гул в голове. Медсестра, проходящая мимо с корзиной белья, улыбнулась: «Гарнизон у вас знатный, Аркадий Петрович. Только не простудитесь».

И правда, Гайдар соорудил шедевр: гарнизон из семи снежных баб. Первая – великан с ружьём «на плечо», вторая – «на караул», третья и четвёртая – «руки по швам» без оружия. Седьмая, крохотная, сидела в снежной палатке за прилавком – маркитантка Сигарет, торговала сосновыми шишками и вороньими перьями. Сугробы стали стенами крепости. Игра «война с амазонками» гремела, казалось, на весь санаторий: снежки летели от детей, доктора Аннушки. От всех, кто проходил мимо.

Гайдар вытер пот со лба, оглядывая поле после битвы: крепость держалась, хоть и с пробоинами, сугробы блестели на солнце, как свежий мрамор. В этот миг скрип снега под чьими-то шагами – не детский топот, а ровный, уверенный шаг заставил его обернуться. Под старой берёзой, ветви которой склонялись как стражи, стояла она: тонкая, как тростинка, в тёмном пальто и вязаной шапочке, с портфелем через плечо. Глаза ясные, взгляд прямой, словно она уже знала все его секреты – и раны, и книги, и барабаны в тишине.

«Кто она? Школьница, сразу видно. Не из наших кашляющих. Портфель – алгебра, физика, Рыбкин. Гром далёких сражений в глазах. Зоя? Наташа? Не Маруся – слишком серьёзно смотрит. А крепость… пусть стоит. Починю. Для неё тоже, может…»

Солнце светило, снег сыпал с веток.

– Вы ко мне?

– Нет, сама по себе.

– Так не бывает, только кот в джунглях. Хотите мороженого?

Девушка недоверчиво оглядела пустой парк. Гайдар залез в палатку, вытащил два «эскимо» (замороженные накануне в леднике): «Заняли крепость, маркитантка торгует для мирных». Он дал мороженое Зое. Хлопья снега таяли на тёплых щеках, а Гайдар отряхнул рукавицы, прищурился.

– Я вас знаю, – сказала Зоя просто, без восторга, а как факт, как снег под ногами.

– Вы писатель Аркадий Гайдар. Я читала все Ваши книги: «Тимур и его команда», «Школа», «Р.В.С.», «Судьба барабанщика».

Гайдар улыбнулся уголком рта, по-солдатски, глядя на эту девочку.

– А я вас тоже знаю, товарищ школьница. Десятый класс, портфель набит учебниками. Алгебра Киселёва – с задачками про поезда и трубы. Физика Соколова – законы Ньютона, рычаги. Тригонометрия Рыбкина – синусы, косинусы, углы в треугольниках. Вас зовут Наташей, Зоей или Марусей. И гром далёких сражений не даёт спать по ночам – потому что сражения эти не далёкие, а совсем близко.

Зоя кивнула – серьёзно, без детской улыбки. Глаза ясные, даже взрослые

– Всё правда. Меня зовут Зоя. Зоя Космодемьянская. Из Москвы, здесь по здоровью. Менингит подкосил в школе, слабость осталась. А вы… из-за ран?

Гайдар потёр висок – там, где с 1919-го пульсировала контузия.

– Контузия под Харьковом. Взрывная волна швырнула из седла. Голова гудит до сих пор, позвоночник ноет в сырость. Но жить можно.

«Зоя Космодемьянская. Имя как из повести – простое, русское. Комсомолка в душе. Слышит гром, как я. А я? Что услышу в её словах? Детскую болтовню или эхо своей юности – той, под Харьковом, когда седло улетело, а дорога осталась? Нет, Аркадий, слушай. Возможно, тишина говорит через неё…»

Они замолчали. В тишине парка был скрипел снег от лыжников вдали, дятел стучал по сосне. Гайдар вдруг поднял руку, замер, прислушиваясь, как разведчик перед боем.

– Слышите?

Зоя напряглась, варежка сжалась в кулак.

– Слышу.

– Это пушки. Пулемёты работают далеко-далеко, в Греции. Италия против Греции, фашисты топчут. А это… – он наклонил голову, – наши барабаны бьют марш-поход. Каждому отряду своя дорога, свой позор и своя слава.

Зоя улыбнулась, тоже уголком рта, узнавая строки.

– Это вы очень хорошо написали. В ваших книгах.

– Правильно, дорогой товарищ, – Гайдар хлопнул в ладоши, перчатки хрустнули. – Это я хорошо написал.

«Серьёзная. Не школьница – боец. В ней одной вся моя «Тимуровская» команда. А гром… он не в Греции уже, ближе. Шаги её – скрип наста – это и есть поход. Такие, как она, – будущее моего Тимура, моей Р.В.С.»

Вдалеке зазвонил колокол, призывая отдыхающих на обед: запах ржаного хлеба, щей с квашеной капустой поплыл по парку. Зоя кивнула:

– До свиданья! – и убежала лёгкой рысцой, только ее пальто мелькнуло среди елей.

Гайдар остался у берёзы, и посмотрел ей вслед.

«Ответственность писателя – чистая совесть. Учит других жить честно, а сам? – подумал он, возвращаясь к крепости».

Доктор Аннушка подбежала: «Аркадий Петрович, опять штурм? Я с амазонками!»Снежки полетели снова.

Вечером Зоя рассказала матери по телефону, в санатории был единый провод: «Мама! Мама! Здесь Гайдар! Иду парком, вижу – большой дядя лепит снежную бабу. Старательно так, отойдёт, полюбуется…Только он один так мог! Набралась храбрости, подошла: "Вы Гайдар, все книги знаю". А он: "Я вас тоже – алгебру, физику, тригонометрию!"» Любовь Тимофеевна посмеялась: «Видела его? Высокий?»

На следующий день Гайдар записал в дневник: «Сегодня встретил девочку-комсомолку. Чистая душа. Напоминает моих Тимуровцев. Мне очень легко с ней. Забавно, когда она разговаривает со мной словами из моих же произведений. Поймал себя на мысли, что мне очень нравится эта игра».

Их диалоги продолжились. На следующее утро они вновь встретились. Зоя сидела с учебниками на скамейке, Гайдар с «Комсомолкой».

– Про Грецию правда пишут? – спросила она, отложив Киселёва.

– Правда. Муссолини увяз, греки держат. Но нам готовиться надо. Гром ближе, чем кажется.

Зоя кивнула: «Гром далёких сражений…» – процитировала его же. Гайдар рассмеялся: «Товарищ, вы меня лучше меня знаете!»

Они говорили часами: о Гражданской, о школе, о книгах. Санаторий шептался: «Наши комсомольцы опять пошли на прогулку».

Потом Гайдар, захватив коньки (старые, с тупыми лезвиями из санаторного склада), вышел к катку, с соснами по краю. Зоя уже грациозно кружила. Он же, кавалерист, на коньках – лезвие скользит, тело мотает из стороны в сторону, руки хватают воздух. Первый вираж – грохнулся на лёд, полушубок задрался.

Зоя подлетела, хохоча – светло, по-детски:

– Аркадий Петрович! Руки в стороны, как крылья! Взгляд вперёд, не вниз! Падать не страшно – на мягкое место! Гайдар поднялся, отряхнулся снегом:

– В седле держусь, как приклеенный. А здесь… Чёртова физика Соколова!

– Какой же вы неуклюжий! – смеялась Зоя.

– А вы помогите товарищу, – отряхивал снег Гайдар. – Дайте руку!

И они, взявшись за руки, сначала медленно, а потом быстрей и быстрей побежали по сверкающему ледяному полю. Катались долго. Кроме Зои, у Аркадия Петровича нашлись еще знакомые мальчишки. Шумная ватага с веселыми криками носилась по катку.

Усталые, возвращались они в санаторий.

– Очень здорово было, – говорил Гайдар. – Один бы я ни за что не смог кататься. А взялись все вместе, и сразу научились!

– Вы счастливы, да? – Ну, Зоя, для счастья этого мало. Слишком мало. Просто я очень доволен сегодня.

Зоя заметила, как Гайдар улыбается, уже не уголками губ, как обычно, а светло, даже по-детски.

Вечером в столовой, где пахло свежим хлебом и еловой хвоей, они пили чай из подстаканников, пар поднимался лёгкими облаками, и Зоя пальцем рисовала на запотевшем стекле схему снежной крепости: стены, бойницы, семь баб с угольными глазами, добавляя смешные шапки из облачков. «Вот ваш гарнизон, – говорила она, смеясь, – амазонки в осаде. А если добавить звезду над башней?» Аркадий кивал, помешивая сахар: «Звезда – для Тимура. И для тех, кто слышит барабаны».

Смех её – редкость. Светлый, как первый снег. В нём нет войны, только жизнь. А жизнь – это каток: скользишь, падаешь, встаёшь. Она учит не конькам – она учит вставать. Завтра парк, новые стены. Привязываюсь к ней, как к сестре младшей. Или к той, что однажды впереди уйдёт дальше всех…

– «Люблю Жанну д’Арк – она сгорела за Францию. И вашего Тимура. А давайте я Вам прочитаю песенку Клехерн»:

– Гремят барабаны… Я стала б отчизну защищать!

Гайдар восхитился:

– Великолепно читаете Гёте! Но на землю спускайтесь, товарищ!

Она упрямо продолжила:

– Лётчики летят своими путями, капитаны – морями…– из «Военной тайны». А потом она внезапно посмотрела не него:

– У вас жизнь знаменитая – всё ясно. А мне решать: кем быть? Плохо не хочу, хорошо трудно».

Гайдар улыбнулся ей:

– Долго и счастливо.

– Долго – не значит счастливо, счастливо – не значит долго, – философски произнесла девочка. Гайдар опешил слегка. Они пошли погулять.

Снег оседал на шапочке. Зоя тихо спросила:

– Аркадий Петрович, что такое счастье? Только не как Чуку и Геку: « Счастье каждый понимает по-своему». Есть же одно большое, общее? Ради которого стоит жить – и умирать?

Гайдар задумался, ветер шевелил ветки. Вспомнил походы, контузию, книги.

– Есть, Зоя. Ради него настоящие люди живут и, если надо, умирают. Но на всей земле наступит не скоро.

—Только бы наступило!

– Непременно!

Слова повисли в воздухе, как барабанный бой. Она посмотрела на него с той детской доверчивостью, что трогает до глубины души, кивнула медленно. Так смотрят школьницы младших классов на старого любимого учителя. Слова повисли в тишине, как эхо пушек, но без страха – с силой.

«Поняла. Поняла меня. Глаза – как у бойца перед атакой. Моё – её. Комсомольское. Пусть несёт это счастье. А я? Москва ждёт. Но эта берёза запомнит: счастье… общее и большое. Ради него – шаг вперёд…»

Они не стали углублять – слова иногда лишние. Постояли молча, слушая хруст снега вдали, и разошлись: она – к корпусу, он – к крепости, где гарнизон снова ждал ремонта.

Странно все-таки устроена жизнь. Когда Зоя лежала в больнице, она думала, что самое главное – быть здоровой. И все будет хорошо. Но вот поправилась, много гуляет, катается на лыжах. И место здесь красивое, и книг в библиотеке много, и заботятся о ней. Но чувство неудовлетворенности не покидает ее… И не только по школе соскучилась. Ей всегда не хватает чего-то, тянет куда-то, а куда – не поймешь…

Шли дни. Снег стал гуще, дыхание клубилось паром. Зоя и Гайдар гуляли ежедневно: утро – коньки, день – крепость (маркитантка Сигарет уже «продала» все шишки), вечер – чай в столовой. Санаторий, казалось, привык: «Комсомольцы снова в парк». Дети только просили его: «Аркадий Петрович, историю про Тимура!» Зоя читала Гёте, он поправлял ей дикцию: «Дыхание ровнее, как в строю». Девушка оживилась: аппетит вернулся, цвет лица стал розовым вместо бледно-серого. Наверное тут тоже чувствовалось влияние Аркадия Петровича.

Зоя знала и о том, какой необыкновенный человек сам Гайдар. А еще ей хотелось быть такой же. Четырнадцатилетним подростком оставил он родной город и ушел добровольцем на фронт. В пятнадцать лет он уже командовал батальоном, а в шестнадцать – полком. В боях с белыми был контужен и ранен. Пришлось покинуть Красную Армию, в которой Гайдар хотел остаться на всю жизнь. И, может быть, потому, что сам провел юношеские годы в борьбе за Советскую власть, смог он лучше других рассказать новым мальчишкам и девчонкам о тех горячих днях, о своих храбрых товарищах. Была у Гайдара повесть «Военная тайна». Очень нравилась эта повесть всем ребятам, не нравился только печальный конец, когда гибнет маленький Алька. Многие ребята просили Гайдара изменить конец, оставить Альку в живых. Но Гайдар не изменил, он ответил ребятам, что победа над врагами дается нелегко и что самые лучшие люди отдают за нее жизнь. А то, что ребятам жалко Альку, – это хорошо. Значит, ребята будут еще крепче любить свою страну и ненавидеть ее врагов. Зоя тоже жалела Альку. И еще ей хотелось быть такой же смелой, как он, как сам Гайдар.

Любовь Тимофеевна приехала навестить дочь в воскресенье. Зоя бросилась: «Мам! Здесь Гайдар!» Из парка шёл широкоплечий, с детским лицом.

– Аркадий Петрович, это мама!

Рукопожатие – крепкое, глаза смеющиеся.

– Зоя давно спрашивала: где вы живёте, нельзя ли Вас увидеть?

—Я самый обыкновенный, живу в Москве, а видеть меня можно весь день напролёт!» – отшутился он.

– Зоя с Вами расцвела!

– Она у вас великолепно читает Гёте.

Зоя шепнула:

– Он сказал: На землю спускайтесь!

– Что значит? Спросила мама но тут Гайдар и Зоя рассмеялись, а после писатель, откланявшись, ушел на процедуры, а Зоя повела маму по снежной дорожке, рассказывая историю снежного гарнизона: «Видела, как он лепит снежную бабу – старательно, отойдёт, полюбуется, как ребёнок! Один он в целом мире мог так!»

Санаторий ожил: снег скрипит, коньки звенят – зима лечила. Их обоих. И вылечила.

Вечером у берёзы они встретились вновь: снег оседал на шапочке, как сахарная пудра.

– Завтра уезжаю, – сказала Зоя тихо.

Гайдар кивнул:

– Путевка кончилась?

– Да. Домой, в школу. Догоню программу «как зверь».

Молчание. Ветер шевелил ветки, дятел стучал.

– Хорошо быть молодым! Хотя бы потому, что когда ты молод, у тебя все впереди, и если ты очень-очень захочешь, то добьешься того, что наметила, ты поднимешься на любую вершину, Зоя. У тебя есть на это время, есть нерастраченные душевные силы. Уж я-то это знаю, и будет совсем замечательно – если рядом с тобой будут верные друзья, которым готова помочь ты и которые всегда помогут тебе – мягко произнес Гайдар.

– Спасибо Вам, Аркадий Петрович. За книги… за разговоры… за то, что были рядом.

На следующий день парк скрипел под ногами: Любовь Тимофеевна, Зоя, чемодан. Гайдар вышел проводить – полушубок, шапка-ушанка. До калитки было всего 50 метров по тропинке, но шаги писателя были медленные, словно растягивая минуты. Словно не хотелось отпускать это мгновение.

– Держитесь режима, товарищ комсомолка, – Гайдар протянул книгу – «Чук и Гек», свежая, еще пахла типографией.

Зоя открыла титульный лист: крупный почерк тушью:

«Что такое счастье – это каждый понимал по-своему. Но все вместе люди знали и понимали, что надо честно жить, много трудиться и крепко любить и беречь эту огромную счастливую землю, которая зовётся Советской страной», Аркадий Гайдар. Сокольники.»

Зоя прижала к груди, глаза необычно заблестели:

– Наше с Вами счастье – общее.

Последовало рукопожатие – по-комсомольски крепкое.

– До свиданья, товарищ! Снег хрустел под ногами матери и дочери. Гайдар смотрел им вслед: «Улетают лётчики…» – тихо произнес он, как заклинание. Он отошёл к дому неторопливо, снег сыпал хлопьями.

В комнате он ходил из угла в угол, думал об этой милой девочке, которая верила ему без оглядки. Которая поверила в него. Которая его понимала. Сам он тоже понял Зою как никто. Возможно поэтому им и было так легко друг с другом.

Дома Зоя положила книгу на стол. Шура улыбнулся: «От Гайдара?» – заглянул в надпись. Мама произнесла: «Береги», но Зоя и без того очень трепетно относилась к книгам, а к этой вообще… Из рук любимого писателя… и когда ей становилось грустно, она открывала первую страницу, смотрела на подпись и тихо говорила:

– Это он мне так отвечает.

Зоя пошла в школу через неделю. Санаторий вылечил – тело и душу.

Гайдар остался. Написал: «Зоя уехала. Напоминает героинь моих повестей. Её будущее будет необыкновенным».

Улица Горького

«Без объявления войны» – в утренние газеты ворвались эти страшные слова. «Разбойничьи элементы»… И сразу будто надвинулась тьма. Москва – в одночасье стала прифронтовым городом.

Гайдар сдал рукописи в «Комсомолку», получил гимнастёрку и удостоверение корреспондента.

Завтра на фронт – думал он

Он шёл к Охотному Ряду – высокий, широкоплечий, гимнастёрка сукно пахло еще типографской краской и тревогой. Толпа кипела: женщины с узлами прижимали к себе детей, солдаты спешили к эшелонам, всё звенело – звуками, голосами, шагами.

В этом движении вдруг – лёгкое прикосновение к рукаву. Осторожно, будто старый друг попросил обернуться. Зоя. Те же ясные глаза, только теперь в их глубине появился напряжённый блеск. Простая блузка, юбка, косынка. Она стояла прямо, сдержанно, уже не как девочка, а как боец.

– Здравствуйте, Аркадий Петрович!

Гайдар замер и тепло улыбнулся:

– Лётчики прилетели. Наши хорошие лётчики.

Взял ее за руку, пошли вниз к Охотному Ряду – медленно, не торопя слова. Солдаты отдавали честь, пионеры кричали: «Дядя-корреспондент!», он им весело махал. Пыль июня, ветер листал афиши.

– Уезжаете? – спросила Зоя.

– Завтра. Военный корреспондент. Киевское направление.

– И я тоже поеду, – ее взгляд был твёрдым. – Только позже. Решила твёрдо, буду разведчицей, как в ваших рассказах. Смело, без оглядки.

В воздухе повисла пауза. У фонтана они остановились точно также, как тогда у березы. Зоя посмотрела на него по-ребячьи, как тогда у берёзы, так, как девочки смотрят на старого любимого учителя:

– Вы писали: «не надо бояться смерти. Умереть за большое человеческое счастье не жалко».

Гайдар кивнул – просто, без сантиментов: – Не жалко. Я так писал. Так до сих пор думаю. До свиданья, Зоя. Спасибо за веру в книги… и в жизнь.

Их новое рукопожатие было особенно крепким. Она побежала за троллейбусом №7, а он свернул направо, в Генштаб за документами. Толпа расступилась. Ветер перелистывал газеты: «Враг будет разбит!»

Зоя.Та Зоя, которая стала мне как сестра в Сокольниках… Тимур с душой Жанны д’Арк. Надеюсь с ней все будет хорошо…Её дорога вот-вот начнется, а моя уже началась.

Зоя дома тоже сказала Шуре:

– Видела Гайдара. Оба идем на фронт. За наше общее счастье.

Диверсионная школа

Штаб разведывательно-диверсионной школы прятался в сосновом бору у платформы Кунцево. Трёхэтажное кирпичное здание бывшей школы‑инт