Связанные одной нитью. Женщины, ткань и общество в Древнем мире. Первые 20 000 лет

Разумеется, поскольку ткань – материал недолговечный, изучать ее непросто. То же касается и большинства других женских творений вроде еды или рецептов ее приготовления. Все это не оставляет долговечных следов. Поэтому, если мы хотим восстановить подлинную историю женщин, необходимо развивать высокоточные методы исследования, опираясь не только на очевидные данные, но и научившись выслеживать любые, даже мельчайшие, детали, способные нам помочь. Один из таких подходов – практические опыты, вроде повторного ткачества по сохранившимся образцам древних тканей. Среди тысяч археологов, писавших о керамике или архитектуре, сколькие на самом деле пробовали вылепить сосуд или построить здание? Единицы. Но в этих областях сохранилось так много материалов, что ученые чувствовали себя буквально захлестываемыми потоком информации, и подобные радикальные шаги казались избыточными. Наша ситуация совсем иная: мы вынуждены использовать все, что только удается обнаружить.

Имеющийся материал наиболее показателен, если рассматривать его в хронологическом порядке, начиная с каменного века и продвигаясь через бронзовый век к железному. Так мы можем проследить, как развивалось искусство ткачества и как менялась роль женщин по мере появления новых технологий и изменения их связи с обществом. Но, говоря «в хронологическом порядке», я имею в виду концептуальный подход, а не строгое следование датам. Иначе и быть не может: в 3400 году до н. э., когда Ближний Восток уже переходил к бронзовому веку, Центральная Европа все еще находилась на уровне неолита, в то время как арктический север – на стадии мезолита, а во многих других регионах мира сохранялся глубокий палеолит. Поэтому выстраивать технологические этапы, столь резко отличающиеся от региона к региону, в жесткой привязке ко времени – задача непростая. Для читателя, не знакомого с системой этих периодизаций, гораздо полезнее понять, на чем основано само разделение – в чем логика категорий, а не только их датировка.

Когда в XIX веке начала формироваться систематическая археология, задолго до появления современных методов абсолютного датирования, датские ученые предложили делить доримские артефакты на три последовательные группы – по преобладающему материалу для изготовления орудий: сначала камень (самый древний период), затем бронза (средний) и, наконец, железо (самый поздний этап). Эта система оказалась вполне работоспособной, но вскоре стало ясно, что каменный век охватывает колоссальный временной отрезок и требует дальнейшего деления. Так появилось различие между временем, когда каменные орудия изготавливались методом откалывания (древний каменный век, или палеолит), и временем, когда их стали шлифовать до гладкости (новый каменный век, или неолит). По мере того как способы извлечения и анализа древностей становились все более точными, ученые заметили, что появление полированных орудий тесно связано с возникновением земледелия. Шлифовка камня оказалась родственной помолу зерен. И постепенно, с накоплением материала, начали вводиться более тонкие подразделения, когда это становилось необходимым. Самая простая схема выглядела так: деление на ранний, средний и поздний период; поздний – на I, II и III; поздний III – на А, B и C, и так далее. (Например, горшок могли бы отнести к периоду «ранняя бронза IIA».) Но иногда в дело вступали и другие названия, если они оказывались под рукой.

Таблица основных хронологических периодов, рассматриваемых в этой книге. Логарифмический масштаб

Таким образом, верхние слои палеолита – это самые поздние уровни на палеолитических стоянках (которые, в свою очередь, могут уходить в глубину более чем на миллион лет). Именно эти верхние слои соответствуют внезапному расцвету самых разных видов искусства и ремесел в Европе начиная примерно с 40 000 года до н. э. Этот период получил название верхнего палеолита и, как выяснилось, продолжался как минимум до 10 000 года до н. э., а кое-где и дольше. Рубежом между верхним палеолитом и неолитом принято считать появление одомашненных растений и животных, которое и знаменует начало неолита. В Европу домашние виды были завезены с Ближнего Востока, и этот процесс охватывал все более широкие области. Однако на севере, где климат был слишком суров для земледелия, люди еще тысячелетиями сохраняли образ жизни верхнего палеолита, лишь частично заимствуя некоторые неолитические идеи с юга, например: не просто охотиться на северных оленей, а начинать их пасти. Эта переходная культура вскоре получила название мезолита. Я решила рассматривать верхний палеолит и мезолит вместе, а неолит – отдельно. Появление металлообработки и эффективных металлических орудий означает переход к бронзовому веку, хотя в некоторых ключевых регионах этот переход включает промежуточные этапы с собственными названиями: медный век, халколит, энеолит. На Ближнем Востоке бронзовый век начинается незадолго до 3000 года до н. э., и с ним происходят (или, возможно, даже вызываются им) радикальные перемены в жизни общества: повсюду возникают города, появляется письменность. И вновь эти новшества неразрывно связаны между собой.

Бронзовый век – вместе со своей технологией и зарождающейся городской культурой – довольно быстро распространился по Юго-Восточной Европе. Однако в образе жизни этих регионов еще долго сохранялись черты неолита, создавая своеобразный гибрид, благодаря которому, в частности, ткачество получило возможность расцвести (глава 4). Основное же течение бронзовой цивилизации развивалось стремительно в Месопотамии и Египте, достигнув Греции в уже полностью оформленном виде только к позднему бронзовому веку, примерно в середине II тысячелетия до н. э. Но вскоре, около 1200 года до н. э., все это было внезапно прервано волнами разрушительных миграций, истоки которых восходят к степям Центральной Азии. Когда пыль осела, а дым рассеялся, народы Средиземноморья оказались в новой реальности, с иными формами быта и новым, куда более прочным металлом – железом. Так началась эпоха, которую логично назвать железным веком. Однако для того, чтобы сложная технология обработки железа достигла всех уголков Европы, потребовалось еще от двух до четырех столетий. В этот период в одних регионах Европы сохранялись признаки бронзового века, тогда как другие уже вступили в железный, и хронологические ярлыки не всегда совпадали между собой.

К середине I тысячелетия до н. э. – к тому моменту, когда железо достигло самых западных областей и когда заканчивается эта книга, – Южная Европа и Ближний Восток уже пережили значительные культурные подъемы и переустройства, тогда как во многих других регионах мира цивилизации только начинали формироваться (за исключением, пожалуй, Китая, северной Индии и Центральной Америки). Главы, которые следуют далее, сосредоточены именно на этой географической зоне раннего развития и в основном не затрагивают остальной мир. Разумеется, те же исследовательские подходы, что применены здесь, могут быть использованы и в отношении других времен и мест, чтобы восстановить и их утраченную историю.

1

Традиция, у которой есть смысл

Вот уже тысячи лет женщины сидят и совместно прядут, ткут, шьют. Почему именно текстиль стал преимущественно их искусством, в то время как мужчины занялись чем-то другим? Всегда ли было так? И если да, почему?

Двадцать лет назад Джудит Браун написала крошечную – всего на пять страниц – заметку под названием «О разделении труда по половому признаку», и в ней, как ни странно, содержится ключ к этим вопросам. Браун интересовалась, насколько значителен вклад женщин в добычу пищи в доиндустриальном обществе. Но, отвечая на этот узкий вопрос, она неожиданно вышла на модель, которая оказалась гораздо шире. Она обнаружила, что это – будет ли данное сообщество полагаться на женщин как на основных исполнителей той или иной работы – зависит от «сочетаемости этой деятельности с уходом за детьми». Только уже потому, что грудное вскармливание (которое до недавнего времени продолжалось, как правило, два-три года на каждого ребенка) накладывает определенные ограничения, «в любом уголке мира основная ответственность за воспитание детей никогда не лежала на мужчинах…» Поэтому, чтобы общество не теряло труд женщин на все время их деторождения и ухода за детьми, работы, поручаемые женщинам, должны быть тщательно подобраны – так, чтобы их можно было «совмещать с постоянным присмотром за ребенком». Из наблюдений Браун делает вывод: «такие занятия обычно обладают следующими признаками: они не требуют полной сосредоточенности и, как правило, монотонны и однообразны; их легко прервать (вижу усталую ухмылку на лице каждого, кто когда-либо присматривал за ребенком!) и так же легко к ним вернуться; они не представляют опасности для ребенка и не требуют от женщины уходить далеко от дома» [1][1].

Именно такими и являются ремесла прядения, ткачества и шитья: повторяющиеся, легко возобновляемые в любой момент, относительно безопасные для ребенка и вполне выполнимые дома. (Представьте себе, для контраста, каково махать киркой в темной, тесной и пыльной шахте с младенцем на спине или, скажем, пытаться разливать расплавленный металл по формам, когда тебя в любой момент может прервать детский плач.) Единственная другая деятельность, которая хоть отчасти соответствует тем же критериям, – ежедневное приготовление пищи. Пища и одежда – вот что на протяжении веков и по всему миру стало восприниматься как суть женского труда (впрочем, в зависимости от условий конкретного общества к этим обязанностям могли добавляться и другие).

Читатели этой книги живут в совершенно ином мире. Промышленная революция вывела производство тканей из дома и переместила его в большие (и по сути своей опасные) фабрики; теперь мы покупаем одежду готовой. Редкий человек в современном городе хоть раз в жизни прял нитки или ткал полотно, хотя стоит лишь заглянуть в магазин тканей, и становится ясно, что многие женщины по-прежнему шьют. В результате мы почти не осознаем, сколько времени раньше уходило на то, чтобы изготовить ткань хотя бы для одной семьи.

Полвека назад в Дании молодые женщины уже покупали готовую пряжу, но все еще считали само собой разумеющимся ткать дома ткань для собственных нужд. Если обучение ткачеству проходило не дома, а в специальной школе, начинали с дюжины простых хлопковых полотенец для кухни. Моя мать, иностранка, которой не требовалось приданое и которая имела в распоряжении меньше года на освоение датского ткачества, сдалась на полпути: согласилась соткать половину одного полотенца, просто чтобы начать. Следующим заданием было соткать три банных коврика в вафельную клетку. (Надо сказать, они были прекрасно рассчитаны – на всю жизнь. Второй износился, когда я училась в колледже, а третий у нас до сих пор хранится.) Потом в ход шли шерстяные шарфы и одеяла, льняные скатерти и так далее. Самыми сложными были нарядные фартуки для воскресных выходов – настоящая парадная униформа.

Тридцать лет назад в сельской Греции многое обстояло иначе, но далеко не все. Люди уже носили повседневную одежду из покупных фабричных тканей – по крайней мере, летом. Но праздничные костюмы и все изделия из шерсти для дома по-прежнему делались с нуля. Чтобы вручную с помощью веретена напрясть пряжи ровно столько, сколько можно соткать за один час, требовалось провести за прядением несколько часов. Поэтому женщины пряли, приглядывая за детьми, девочки – пока пасли овец, а и те и другие – в пути: когда шли пешком или ехали верхом на муле из деревни в деревню по делам. Инструменты и материалы были легкими и портативными, а двойное использование времени делало и прядение, и дорогу, и наблюдение за овцами чуть менее скучными. На самом деле, если подсчитать часы, затраченные на стирку, прядение, окрашивание, ткачество и вышивку шерсти, выходит, что на изготовление ткани в деревне уходило не меньше времени, чем на производство еды, и это при том, что половину своей одежды эти люди покупали готовой!

Судя по сохранившимся записям, до изобретения паровой машины и крупных фабричных станков, которые она могла приводить в действие, именно такое распределение времени и труда было вполне обычным. Большая часть женского дня – а иногда и мужского – уходила на работу, связанную с текстилем. (В Европе, например, мужчины обычно помогали ухаживать за овцами и стричь их, сеять и убирать лен, а также продавать излишки ткани за деньги.)

«Но, если женщины были так порабощены текстильным трудом все эти века, почему же прялку „Дженни“ и механический ткацкий станок изобрел мужчина, а не женщина?» – с таким вопросом недавно ко мне подошла после лекции одна молодая женщина.

«Причина, – пишет Джордж Фостер, рассуждая о трудностях в гончарном ремесле, – кроется в самой природе производственного процесса, который делает строгое следование проверенным методам залогом спасения от экономической катастрофы» [2]. Иначе говоря, у женщин – за исключением самых обеспеченных слоев общества – попросту не было ни лишнего времени, ни свободных ресурсов, чтобы экспериментировать с новыми способами ведения дел. (Мой муж, например, освоил новую программу для обработки текста за два года до того, как я к ней притронулась, по той же причине. Я как раз писала книгу в старой системе и не могла позволить себе отвлечься: не было времени ни на обучение, ни на перенос всех материалов. Я уже слишком глубоко увязла в «производстве».) Элис Боулдинг развивает эту мысль: «Общая ситуация, в которой не остается пространства для ошибок, рождает консерватизм – и это справедливо для всего спектра занятий, поручавшихся женщинам. Поскольку дел у них было невпроворот, даже малейшее отклонение в уходе за хозяйством, продуктами или в гончарном деле могло привести к порче еды, провалу производства и еще большему увеличению и без того тяжелой нагрузки» [3]. У состоятельных женщин, впрочем, тоже не было стимула изобретать трудосберегающие механизмы, ведь работу за них выполняли другие.

И вот, тысячелетиями женщины посвящали свою жизнь созданию ткани и одежды, параллельно ухаживая за детьми и следя за кипящим котелком. По крайней мере, так было в широком поясе умеренного климата, где ткань пряли и ткали (а не шили одежду из шкур, как в Арктике) и где хотя бы часть года была достаточно холодной, чтобы не обойтись без теплого покрывала (в отличие от тропиков, где без него можно было вполне прожить). Именно в этом поясе, в зоне умеренного климата, в итоге и началась промышленная революция.

Эпоха промышленной революции – это эпоха паровых машин. Наряду с локомотивом, который решил проблему передвижения, одним из первых и важнейших применений новой силы стала механизация производства ткани: механический ткацкий станок, прядильная машина «Дженни», хлопкоочистительная машина. Вырвав женщин и детей из дома и поставив их у огромных, опасных, беспощадных фабричных машин, новое время принесло с собой социальные бедствия, которые столь ярко описали Чарльз Диккенс, Шарлотта Бронте и Элизабет Гаскелл (все трое были знакомы между собой). Такая фабрика – полная противоположность тому, что Джудит Браун называет «совместимым с уходом за ребенком» [1]: она противоречит каждому пункту в ее списке.

Западное индустриальное общество ушло так далеко вперед, что большинство из нас уже не узнает действительность, описанную Диккенсом (хотя кое-где в мире она все еще существует). Мы живем в ожидании новой эпохи – эпохи, в которой женщины, желающие растить детей дома, могут делать это в тишине и покое, совмещая материнство с карьерой благодаря безопасному для ребенка, относительно легко прерываемому и так же легко возобновляемому труду за домашним компьютером. Они связаны с остальным миром уже не с помощью мулов, паровозов или даже автомобилей, а с помощью телефона и модема. А ручной ткацкий станок, игла и прочие текстильные ремесла могут по-прежнему доставлять удовольствие, став хобби, которое, как и прежде, совместимо с присмотром за ребенком.

Прядение и ткачество были настолько обычной частью повседневной жизни на протяжении тысячелетий, что, несомненно, каждый человек знал, как они устроены, даже если никогда не выполнял этих действий сам. Но теперь, когда фабричные машины взяли это на себя, для большинства американцев ткачество не больше, чем детская игра: например, плетение миниатюрных прихваток из резинок, прилагавшихся к какому-нибудь набору. А с прядением многие и вовсе никогда не сталкивались. Поэтому перед тем, как двигаться дальше, стоит кратко описать эти базовые процессы.

Ткань ткется из нитей, а нити, в свою очередь, получаются из волокон, так что начнем мы с волокон.

Представьте себе, что у вас в руках горсть грубых волокон, а лучше не просто представьте, а возьмите такие волокна, если можете. Только не хлопок: хлопковые волоски слишком короткие и тонкие, чтобы можно было рассмотреть, как они себя ведут (по этой же причине их довольно трудно прясть). Вместо того вообразите пучок шерсти, только что срезанной с овцы или козы – такую вы могли видеть, например, прилипшей к сетке вольера в зоопарке. Или возьмите длинные грубые волокна из перегнившего стебля растения или из старого, потрепанного каната или бечевки. (Канаты раньше в основном делали из конопли – того самого вида растений, к которому относится марихуана, – но сегодня чаще используют синтетические материалы: они скользкие и потому неудобны в работе.)

Чтобы сделать из этих волокон нить, нужно скрутить их вдоль, по несколько штук за раз. Хотя каждое волокно само по себе слабое и хрупкое, при скручивании они соединяются и становятся прочной нитью. Один из простейших способов сделать это – взять небольшой пучок волокон, натянуть его, зажав один конец, а другим концом катать пучок по своему бедру ладонью вниз. В процессе этого движения один конец закручивается относительно другого и волокна сплетаются между собой, образуя крепкую нить.

Чтобы добиться этого, представьте себе, что вы слегка накладываете кончик нового пучка волокон на уже скрученную нить, прежде чем добавить очередной виток, фиксирующий их вместе. Но легко заметить, что в местах наложения у нас будут образовываться утолщения, а между ними, наоборот, тонкие участки. (Некоторые древние нити действительно скручены именно так.) А вот что нам на самом деле нужно – это способ, при котором тонкая, ровная струйка новых волокон будет непрерывно подмешиваться в нить по мере ее формирования, а не добавляться пучками. Чтобы это стало возможным, нам требуется подготовка и простейшее приспособление – прялка.

Волокна, из которых вы тянете нить, должны быть рыхло уложены и не спутаны между собой, чтобы вы могли в любой момент взять ровно столько, сколько нужно. В противном случае вы то неожиданно вытянете слишком большой комок, то, наоборот, возьмете слишком мало, и тогда нить получится тонкой и порвется.

Существует два основных способа подготовки волокон к прядению по мере их распутывания: можно либо уложить их параллельно друг другу, либо, наоборот, взбить в пушистую массу, в которой они будут лежать в произвольном порядке (второй вариант подходит только для довольно коротких волокон). Чтобы волокна легли параллельно, их нужно расчесать – почти так же, как мы расчесываем волосы, чтобы избавиться от узелков. В результате получается очень прочная нить (ее называют гребенной), но на ощупь она будет довольно жесткой, потому что в ней совсем нет мягкости. Волокна плотно прижаты друг к другу и скручиваются как единое целое. Из таких гребенных нитей и сегодня изготавливают ткани для мужских шерстяных костюмов – они получаются особенно носкими.

Волокна сцепляются в прочную нить, если туго скрутить их вместе. Простой способ получить короткую нить – зажать один конец пучка волокон в левой руке, а другой конец раскатывать по бедру ладонью правой руки.

Если же хочется добиться мягкости, вместо расчесывания можно использовать кардочесальные щетки – специальные дощечки с ручками и множеством мелких загнутых зубцов. Эти зубцы аккуратно распутывают волокна, не укладывая их в одну сторону, а оставляя в беспорядочном, воздушном состоянии. (Слово «кардочесание» восходит к латинскому “carduus” – «чертополох», поскольку в древности именно его колючки насаживали на доски для обработки волокна). Сам процесс чем-то напоминает начесывание волос для придания объема. Недостаток нитей, полученных из кардочесанного волокна, в том, что они сравнительно слабы и легко рвутся. Современная пряжа для вязания почти всегда изготавливается именно таким способом, и это уместно, потому что петли при вязании придают ткани эластичность, компенсируя хрупкость нити. Свитера, связанные из такой пряжи, обычно мягкие и даже немного пружинящие.

Когда волокна подготовлены, можно приступать к прядению. Самый примитивный и, скорее всего, самый древний способ – тот, о котором уже шла речь: берешь небольшую прядку волокон, одним концом прижимаешь ее, а другой раскатываешь по бедру ладонью. Но чтобы нитка получалась непрерывной, без комков и разрывов, нужно наладить постоянную подачу волокон в процесс скручивания. А для этого, как выясняется, требуются четыре руки: одна держит подготовленные волокна, вторая подает их в пряжу, третья отвечает за сам процесс скручивания (а это основное действие), четвертая держит уже готовую нитку. Потому что, если отпустить только что получившуюся нить, она тут же свернется обратно, как тугая резинка, и начнет расползаться обратно. Пришло время призвать на помощь инструменты. Четырех рук у нас нет.

Прялка в своей самой простой форме – это всего лишь палочка, обычно около фута длиной. Когда конец пряжи прикреплен к ее верхушке, вращение палочки заставляет крутиться и нить, добавляя скручивание к волокнам – именно то, что превращает их в прочную нитку. А когда пряжа готова, ее можно намотать на ту же палочку, чтобы она не путалась, пока работа продолжается дальше. Таким образом, этот инструмент одновременно и скручивает нить, и удерживает ее в порядке. Уже лучше: теперь достаточно трех рук.

Как же сократить количество необходимых рук до двух? Одной рукой обязательно нужно продолжать главное – равномерно подавать волокна в нить. Остается как-то удерживать рядом запас волокон и одновременно не прекращать вращать веретено.

Один из возможных вариантов – положить пучок волокон на землю, крутить веретено одной рукой, а другой по чуть-чуть подбрасывать волокна в образующуюся нить. Именно так пряли женщины в Древней Месопотамии, и так до сих пор прядут в сельских районах Судана. (Этот способ работает только в том случае, если волокна очень короткие – не длиннее 5 см.)

Другой способ – удерживать волокна в руках, а веретено… отпускать. Перед этим ему нужно придать вращение – одним резким движением, как волчку. Оно повисает в воздухе, вращаясь весело, как йо-йо, на собственной нити, пока одна рука держит непряденые волокна, а другая по чуть-чуть подает их в крутящуюся нить. Когда пряжа становится достаточно длинной и веретено достигает земли, приходится остановиться, намотать нить на его стержень и снова раскрутить его в воздухе. Так испокон веков пряли крестьянки в Европе – и, похоже, всегда именно так. У этого способа есть одно очевидное преимущество: он полностью портативен, ничего не нужно раскладывать. Я сама видела, как деревенские греческие женщины ловко пряли, сидя верхом на муле, да еще и боком. Чтобы иметь под рукой большой запас волокон, их можно заранее прикрепить к длинной палке или дощечке – она и зовется куделью (“distaff” – от древнего слова “dis”, означающего «пух, волокно», и “staff” – «посох»; то есть буквально – «пуховая палка»).

Еще в неолите люди догадались: чтобы веретено меньше шаталось при вращении и дольше крутилось, стоит добавить к нему небольшой маховик – круглую шайбу, которую называют пряслицем. Веретено чаще всего делается из дерева, а пряслице – из глины. Хотя, если под рукой нет ничего подходящего, сгодится и яблоко, и картофелина, и просто камень. Вопреки расхожему мнению, форма пряслица вовсе не обязана быть идеально круглой – главное, чтобы веретено проходило ровно через его центр.

Прясть таким способом медленно, но все же гораздо быстрее, чем катать нить по бедру, не используя веретено вовсе. Однако уже в раннем Средневековье появилась новая техника – прялка. Кто именно ее изобрел, до сих пор неизвестно, хотя вполне возможно, что отправным пунктом послужило древнекитайское устройство для сматывания нитей. Прялка, приводимая в движение ногой, позволяла прясть примерно в четыре раза быстрее, чем с помощью простого веретена, и потому обрела огромную популярность. Тем не менее принцип оставался тем же: вытягивать волокна, скручивать их и сматывать нить. А в конце XVIII века, на заре промышленной революции, некий Джеймс Харгривс изобрел механическую прялку, которую позже прозвали «прялкой Дженни». Его подвигло на это изобретение отчаяние: он не мог смотреть, как тяжело трудятся его жена и дочери, стараясь выполнить все возрастающие нормы пряжи для новых механических ткацких станков. Женщины в его семье были в восторге от новинки, но соседи восприняли ее как несправедливое преимущество, напали на дом Харгривса, разрушили первую машину и выгнали из города самого изобретателя [4].