Божественная леди

Как видите, он всё время касался этой струны. Пожалуй, нетрудно было заметить, как жадно она стремилась к одобрению и всеобщему расположению. Но уважение!

— О, сэр, кто мог бы уважать такую девушку, как я?

Прекрасные, печальные серые глаза смотрели так умоляюще, что Гревилл, предварительно убедившись, что она сидит спиной к игрокам, лениво закинул ногу в шёлковом чулке на другую и немного смягчился.

— Нет такого положения, в котором нельзя было бы заслужить уважение. Я знаком с миссис Уэллс — дамой, занимающей точно такое же положение, какое вы занимаете здесь, — и все, кто её знает, неизменно её уважают. Бушует ли она, ссорится ли с окружающими? Нет. Даёт ли чрезмерную волю чувствам и воображению, считает ли себя обиженной всякий раз, когда не все взгляды обращены на неё? Ничуть! Выставляет ли глупо и вульгарно свои прелести на радость другим мужчинам, помимо того, кому обязана своим домом? Отнюдь. Она умеет владеть собой, осмотрительна в своём обаянии, распространяет вокруг очаровательное спокойствие и обладает приятным искусством сохранять в прежнем любовнике друга, переходя к следующему счастливому обладателю.

Мудрость Змия — и Ева, слушающая как зачарованная.

Кое-что было выше её понимания, однако спокойная убеждённость Гревилла увлекла и её.

— Вот настоящая дама! — сказала она, задумчиво опустив глаза. — Только боюсь, мне до неё далеко.

И вдруг разговор принял личный оборот:

— Откуда вы так хорошо её знаете, сэр? Нет, не нравится мне эта женщина! Не стану я ей подражать.

Гревилл отодвинул стул на дюйм, перестал сидеть нога на ногу и принял исполненный достоинства вид.

— Если бы это не было речью капризного ребёнка, я бы сурово вас отчитал! Откуда я знаю миссис Уэллс, не имеет значения. Но, чтобы пояснить мою мысль, скажу: эта дама находилась и находится под покровительством людей самого высокого происхождения и воспитания. У них она научилась хорошим манерам и…

— О, мистер Гревилл, ответьте только на одно: она у вас?

Лицо её выражало такую тревогу и нетерпение, что он опять немного смягчился.

— Разумеется, нет. Но иногда я имею удовольствие встречать столь приятную особу в доме одного друга и считаю её превосходным примером для молодой женщины вроде вас. Мужчина всегда должен уважать осмотрительность в женщине, и если…

Она снова перебила; слова неудержимо полились:

— О, я буду у неё учиться, непременно буду! Она не распустила бы волосы напоказ мужчинам. Разве я не увидела неодобрения в ваших глазах? Но почему вы были недовольны? Скажите, и я изо всех сил постараюсь понять. О, какого друга я могла бы иметь в вас, если бы заслужила! Никто на свете прежде не говорил со мной так; никому до меня и дела не было, лишь бы я их развлекала.

Мистер Гревилл принял свой лучший наставительный тон — тот самый, который сердил многих мужчин, но, благодаря прекрасному произношению, производил впечатление на женщин, начиная с герцогинь и кончая знакомыми ему миссис Уэллс.

— Нет, я не мог одобрить этого. Вы, несомненно, понимаете: так вы обесцениваете своё расположение, а всё дешёвое вызывает презрение. С прочими мужчинами, кроме того, кто вас содержит, следует быть вполне приветливой, но соблюдать приличную сдержанность; и прежде всего избегать поступков, способных рассердить человека, от щедрот которого вы зависите.

— От щедрот! — воскликнула прекрасная слушательница и тотчас сдержалась, хотя грудь её тяжело вздымалась.

— От щедрот, — твёрдо повторил наставник. — Он взял вас к себе, чтобы вы украшали его дом и делали его жизнь приятнее. И хотя сэру Гарри недостало воспитания, чтобы возразить против сегодняшнего представления, вы нередко перечите ему больше, чем следует. Сам я не одобряю его образа действий. Будь девушка с вашими способностями в моём распоряжении, я позаботился бы о её образовании. Полагаю, вы могли бы вознаградить эти труды.

Наступила пауза. Долгая. Затем ученица тихо сложила руки и, глядя на него влажными глазами, прошептала:

— О, если бы я была у вас! Если бы только была!

На этом разговор пока закончился: Гревилл тотчас встал и с каким-то лёгким замечанием принялся рассматривать картины на стенах. Он медленно обходил комнату, заложив руки за спину, затем снова присоединился к игрокам и, когда партия завершилась, поздравил сэра Гарри с его приобретениями. Однако о самом удивительном из них не упомянул и впоследствии приближался к нему с осторожностью. Тем не менее разговор время от времени возобновлялся и неизменно шёл в том же направлении: её возможности, недостатки, поведение и надежда, которая могла бы озарить будущее, если она заслужит лучшую участь.

В одном из углов дома было укрытое от ветра место, где она сидела в солнечную погоду. Здесь он иногда заставал её с книгой: она старалась понять, что хотел сказать автор. Однажды нашёл с письменными принадлежностями — она упражнялась в письме. Это было трогательно, а глаза, поднявшиеся к нему из мягкой тени широкополой шляпы, трогали ещё больше.

— Я стараюсь как умею, мистер Гревилл, только умения мало! — сказала она, показывая ему неровные буквы. — Ах, если бы меня учили, какая девушка могла бы из меня получиться! Без образования ничего не добьёшься.

Она повторяла его мысли с точностью эха. Такова была её натура, хотя он этого не понимал. Подобно хамелеону, она принимала цвет листа, под которым находила укрытие: с сэром Гарри становилась шумной и неотёсанной, с Гревиллом — тихой и привлекательной; а за этими чертами скрывалась ещё сотня других, готовых ответить тем, с кем ей предстояло встретиться. Был ли под всем этим какой-нибудь подлинный, устойчивый характер? Бог знает! Её настроения были столь же переменчивы, сколь страстны в каждое отдельное мгновение.

Теперь и всегда она оставалась ученицей, а Гревилл — снисходительным наставником. Впоследствии это оказалось полезным для неё не меньше, чем для него. Они подходили друг к другу, как кусочки мозаики.

Он посмотрел на разбегающиеся буквы, кляксу наверху, правописание.

— Вы действительно делаете успехи, Эмили. Когда я уеду, не буду возражать, если вы раз или два напишете мне о своих новостях. Возможно, в феврале я снова буду здесь и возобновлю знакомство.

— Знакомство! — горячо воскликнула она. — Нет, я не понимаю этого слова, мистер Гревилл. Вы пробудили во мне желание стать лучше, и я считаю вас настоящим другом. Я буду добросовестно заниматься по два часа каждый день, пока снова не испытаю счастья увидеть вас.

В эту минуту она, вероятно, говорила искренне; однако почти наверняка не сдержала бы обещания, как только бдительный взор учителя переместится в Лондон. Но такая возможность не приходила Гревиллу в голову, когда он оценивал силу своего влияния.

— Вы отдаёте себе должное, дорогая моя Эмили. Я искренне желаю видеть ваши успехи и…

Она уловила одно слово и задержалась на нём, словно лаская его нежностью голоса.

— Ваша дорогая Эмили! Неужели бедная несчастная девушка может стать дорогой Эмили Гревилла? О, как я была бы счастлива, будь это возможно! Но нет, никогда, никогда этого не будет. Вы скоро уезжаете?

— Через четыре дня. Однако я не совсем забуду о вас. Время от времени буду задаваться вопросом, прилежна ли Эмили и любит ли свои занятия.

— Будет прилежна, непременно будет! — тихо воскликнула ученица. — И когда вы приедете снова, скажете: «Миссис Уэллс превосходна, но и Эмили делает успехи и ведёт себя так, как я желаю». О, Гревилл, вчера сэр Гарри швырнул в меня сапог, потому что я не хотела подать ему другой, а Хокинс был внизу. И уж очень мне хотелось броситься на него и запустить сапогом ему в голову. Но я не стала. Вспомнила ваши слова, подошла и принесла. «Сэр, — сказала я учтиво, — не стану подражать вашим дурным манерам. Вот ваш сапог; когда спущусь, попрошу Хокинса прийти к вам». Хорошо я поступила?

— Превосходно… в общем, — ответил Гревилл с оговоркой. — Но о дурных манерах можно было не упоминать. Мужчины не любят упрёков. Нежность и ласковая кротость лучше помогли бы вам добиться своего. Опять же, не думайте, что я защищаю сэра Гарри; однако женщине надлежит уступать и мягко приспосабливаться к требованиям мужчины.

Со слезами на глазах она признала его правоту и обещала отблагодарить за участие, послушно исполняя его советы.

Её покорность восхищала его. Он знал, что она искренна, — и так оно и было, — но считал её не отдельной золотой жилкой, а самой основой её натуры. Чего он не мог понять, так это того, что бурные сцены с сэром Гарри, разудалые песни и шутки с его приятелями были столь же естественны и тоже составляли часть её многокрасочного темперамента. Она становилась именно такой, какой была её среда. Жизнь для неё была драмой, и она играла роль, которую назначала минута, смело приспосабливаясь к своим партнёрам. Она отражала их характеры с ещё большей яркостью, стремясь лишь завладеть партией примадонны и удержать её, какой бы та ни оказалась. Всё это было инстинктивно. Она не сознавала, что привязывает к себе Гревилла, потакая его желанию наставлять и разглагольствовать, излагать запас своих нравоучений там, где их выслушают с благоговением, и возвеличивать себя, показывая совершенное творение, которое сам открыл, — женщину или кристалл. И всё же она это делала; имей она карту всех извилин его мысли, лучше действовать не смогла бы.

Не в этом ли тайна бессмертной сирены, которая смотрит на нас со страниц истории столькими победоносными лицами: уловить и повторить возлюбленного, но прибавить к его образу страсть женской природы и темперамента, вложенную в медвяные губы, созревшие для поцелуев? Быть может, греки стремились выразить именно эту истину, говоря, что каждый мужчина видел в троянской Елене усладу своего сердца в том облике, который любил больше всего; а такой облик, можно полагать, чаще всего оказывается отражением его самого. Ведь не нимфа, а юноша Нарцисс влюбился в своё отражение в воде — и влюбляется в него вечно.

До истечения четырёх дней у него произошло с нею ещё несколько кратких встреч, и с каждой она удивительным образом всё сильнее его пленяла. Вмешиваться в отношения другого мужчины с его любовницей противоречило его правилам; подвергать себя неизбежным осложнениям — совершенно не соответствовало его склонностям. Сэр Гарри встретил бы такое вторжение в свои владения громкими жалобами и руганью, и клубы зазвенели бы от его праведного негодования. Будьте уверены: Гревилл вовсе не собирался нарушать собственный спокойный уют и рисковать тем, что выставит себя смешным ради женщины с репутацией Эмили Харт. Но столь же твёрдо он решил не терять её из виду.

По-настоящему они простились за день до его отъезда, в парке. Он встретил её, когда она возвращалась после благотворительного посещения какой-то деревенской старушки: в руке покачивалась корзина, а отороченный мехом плащ придавал её цветущей красоте необыкновенную мягкость и нежность. Он похвалил её доброе сердце — и это было лишь справедливо, — но не упомянул, что увидел её из своего окна и поспешил короткой дорогой через сад, чтобы поговорить напоследок. Такое признание придало бы ей слишком много уверенности.

— Завтра мы расстанемся, Эмили, — сказал он с некоторой торжественностью. — Поскольку при посторонних я не смогу повторить своих слов, позвольте выразить надежду, что вы их не забудете: теперь всё ваше будущее зависит от вашего поведения. Вам ещё нет семнадцати, и благополучие и прочное положение вполне могут стать вашим уделом, если вы будете осмотрительны и научитесь владеть своими порывами. В этом весь секрет. Несдержанность губила вас прежде и будет губить впредь, если вы её не обуздаете.

Несомненно, этот молодой человек, шедший рядом с ней и поучавший её, должен показаться законченным педантом и прирождённым проповедником безнравственной нравственности. Природа была силой, которую он боялся и презирал; в самом себе он тщательно подрезал и прививал её, чтобы никакие мятежные побеги и усики не нарушали его покоя. Но вопреки всем его мудрым изречениям и примерам из жизни, в этой девушке таилась способность расцвести с тропической пышностью, увенчаться венками, о которых и не снилось его сухой философии, и заставить дивиться весь мир. Если бы она сумела подрезать, подравнять и остричь свою натуру, как изо всех сил пыталась ради него, того необычайного и блистательного будущего никогда бы не было.

Однако она пылко обещала послушаться — с горячностью, которую он счёл чрезмерной, — и прибавила:

— А можно мне писать вам, Гревилл? И не станете ли вы презирать мои бедные письма? И будете ли по-прежнему заботиться обо мне и напишете ли, чтобы сказать об этом?

— Разумеется, вы можете написать мне, если возникнет необходимость, дорогая моя Эмили: ваше внимание ко всему, что я говорю, убеждает меня, что у вас есть хорошие качества. Сам я, естественно, не могу вам писать. Это означало бы поступить с сэром Гарри так, как я не могу и не желаю поступать, и могло бы иметь неприятные последствия. Дайте мне знать, если случится что-нибудь, что разлучит вас с ним. Полагаю, когда этот день наступит, вы обнаружите, что он обеспечит вас в знак признательности за ваше поведение.

Об обеспечении она не думала. Сознание того, что Гревилл уходит из её жизни, быть может навсегда, заглушало и эту мысль, и все остальные. Она схватила его руку и посмотрела на него дрожащими губами.

— О, как мне отблагодарить вас за божественную доброту к такой бедной девушке, как я? О, Гревилл, Гревилл, не забывайте меня! Но ведь не забудете, хоть вы такой важный господин, что рядом с вами сэр Гарри и все остальные кажутся суссекскими мужланами. А сколько вы знаете! Есть ли хоть что-нибудь, чего вы не знаете? То, о чём я и не слыхивала, на что никогда не смею надеяться. О, если я больше никогда вас не увижу — не дай Бог, ведь вы непременно должны приехать в феврале, — я буду помнить вас до самой смерти и говорить: «Гревилл не презирал бедную Эмили. Он знал, что у неё есть сердце, способное чувствовать слова, которыми он её удостоил… и любить его! Любить его!»

Теперь она рыдала, уже не владея собой. Он быстро и осторожно огляделся и увёл её в тень вечнозелёной рощицы, которую нельзя было увидеть из окон дома: никто не должен был заметить этого волнения. Здесь он стал убеждать её успокоиться — напрасно.

А раз ей это не удавалось, он неизбежно должен был обнять прекрасную плачущую девушку. Её щека прижалась к его щеке, губы встретились; корзина лежала забытая у их ног.

Ей пришлось ещё немного остаться в тени, чтобы вытереть слёзы, когда он широким шагом отправился навстречу джентльменам, возвращавшимся с охоты. Он ни разу не оглянулся.

На следующий день в холле миссис Харт прелестно присела в реверансе в ответ на прощальный поклон мистера Гревилла. Его почти оглушали громкие настояния сэра Гарри непременно вернуться в феврале.

ГЛАВА 3 ВЗРЫВ

В феврале Гревилл не вернулся. У него были другие, более важные приглашения, а время несколько притупило сильное впечатление, которое произвела на него Эмили Харт. Она писала не раз: почтительные письма, полные ошибок, памятники упорного труда — труда любви, и не вполне напрасного.

Он также видел её дважды: она настояла перед сэром Гарри на поездке в Лондон, чтобы навестить мать — простодушную, добрую старушку, теперь украшенную замечательным именем миссис Кадоган — Бог знает почему! Благодаря влиянию самого Гревилла она служила кухаркой в одной из многочисленных семей, связанных родством с Гамильтонами и Гревиллами. Он не вполне одобрил приезд девушки в Лондон. Её восторженность и энергия не столько согревали его прохладную кровь, сколько тревожили. Он соглашался видеть её только в присутствии миссис Кадоган и, хотя снисходительно ободрял в духе своей нравственно-безнравственной морали, держался настороже. Стремление к материнскому обществу могло ввести в заблуждение сэра Гарри, но не его.

После последнего приезда миновали месяцы; пришло ещё одно или два письма, затем наступило молчание. Разумеется, ему было неприятно думать, что о нём могли забыть и что она так уютно устроилась у сэра Гарри, что все прочие интересы постепенно поблекли. Однако это было возможно. Короткие письма, во всяком случае, не обнаруживали ни следов занятий, ни успехов: следовательно, его наставления она стала ценить меньше. Почему-то это его задевало. Были затронуты и любопытство, и тщеславие; нарушив правило, от которого почти никогда не отступал, он написал ей несколько дружеских строк — не более.

Однажды утром он сидел в своём лондонском доме, в расшитом турецком халате, и приводил в порядок небольшой шкафчик с геммами и инталиями, принадлежавшими его дяде, сэру Уильяму Гамильтону. По прибытии коллекции в Лондон Гревилл взял на себя заботу о ней. Рядом на столе лежало письмо, в котором он сообщал о её получении.

«Дорогой мой Гамильтон, — начиналось оно: так он всегда обращался к дяде, который был ему почти братом, — я никогда не видел ничего прекраснее этой Медузы на агате. Обыкновенное ваше везение по-прежнему вам сопутствует…»

И так далее. Все его мысли были заняты коллекцией; тонкими пальцами он передвигал и перекладывал прекрасные окаменелости античного искусства. Ему очень хотелось, чтобы хотя бы часть их принадлежала ему самому: накануне вечером перечень расходов доставил ему некоторое беспокойство, и теперь предстояло выбирать — отказаться от кое-каких предметов роскоши или продать одно-два сокровища, чтобы свести концы с концами. Младший сын знатной семьи часто сталкивается с подобными небольшими затруднениями. Нелегко быть одной плоти и крови со старшим братом и видеть, как все деньги, земли и почти всё общественное почтение текут в его русло, оставляя младшее сухим.

«Богатая жена? Верно, но тогда…»

Сейчас, однако, его занимали геммы. Он склонился над шкафчиком, всецело поглощённый работой, когда слуга принёс письмо, написанное неровным почерком и запечатанное; по бумаге были разбросаны капли сургуча, словно отправитель пребывал в крайней спешке и волнении.

В эту спокойную, уединённую атмосферу изысканной культуры и тишины оно упало, как метеор из другого, более вулканического мира потрясений. Но Чарльз Гревилл не поторопился, хотя и узнал почерк. Он продолжал своё тонкое занятие, пока всё не было аккуратно разложено, шкафчик заперт, а ключ убран в карман. Лишь после этого разрезал бумагу серебряным ножом и развернул перед собой большой лист. На почтовом штемпеле значился Честер, что несколько его удивило.

Господи! Этот грубый зверь сэр Гарри! Он выбрасывал её в мир — беременную, без единой гинеи, семнадцатилетнюю девушку! Но ещё прежде, чем Гревилл дочитал письмо, осмотрительность подсказала ему: весьма вероятно, она сама навлекла на себя эту участь какой-нибудь непростительной легкомысленной выходкой. Осторожность, осторожность! На этом основывались все его мысли при чтении. Письмо звучало как крик истерзанного, неразумного животного — зайца, попавшего в капкан и ожидающего своего убийцу. Сам заяц не тронул бы его, но это письмо всё же несколько взволновало.

«Только вчера получила я ваше доброе письмо. Оно немного меня ободрило, потому что, поверьте, я почти обезумела. От сэра Г. я ничего не слыхала, и теперь его, я уверена, нет в Лечстере. Я написала семь писем, и никакого ответа. Что мне делать? Боже милостивый, что мне делать? В город я приехать не могу, нет денег. У меня ни фартинга за душой, и мне кажется, мои друзья смотрят на меня холодно. Мне так кажется. О, Г., что мне делать? Ах, как меня тронуло ваше письмо, когда вы пожелали мне счастья. О, Г., будь я у вас или у сэра Г., какой счастливой девушкой я бы была! Девушкой, да! Кто же я ещё, если не девушка в беде — в настоящей беде. Ради Бога, Г., напишите в ту же минуту, как получите это, и только скажите, что мне делать. Адресуйте туда же. Я почти сошла с ума. О, ради Бога, скажите, что со мной будет. О, дорогой Гревилл, напишите мне. Напишите мне. Г., прощайте и верьте, что я навеки ваша, Эмили Харт. Не говорите моей матери, в какой я беде, и дайте мне хоть немного утешения».

Странное письмо для человека его возраста — ведь лично его оно не касалось. Он сидел и смотрел на него с неприязнью, к которой примешивалась жалость. Девушки, не имеющие никакой защиты в мире, созданном мужчинами и для мужчин, должны быть готовы к страданиям; но всё же она была очень молода, а сэр Гарри, при всём своём изобилии, — скотина.

Он долго сидел: обдумать предстояло многое, и даже больше для себя, чем для неё. Мысленно составил две колонки — за и против того, о чём она явно молила. Девушка ему по-своему нравилась; её послушание доставляло удовольствие; её страстное, покорное преклонение перед его величием покоряло; красота волновала сильнее любой другой, какую ему доводилось видеть. Тут он остановился, быстро перебрал прошлое и, решив, что это несомненно так, перешёл к следующему соображению.

Если снять для неё небольшой дом в предместье и сделать его своим главным местопребыванием, можно продать или сдать этот большой особняк на Портман-сквер и провести некоторое время в скромной экономии, пока не найдётся вполне подходящая наследница. В конце концов ей предстояло стать достопочтенной миссис Чарльз Гревилл и предоставить ему неограниченные средства для приобретения художественных редкостей. Подобная экономия в настоящий момент могла оказаться чрезвычайно полезной.

И наконец, оставалась жалость. Сердце Гревилла всё-таки не было таким же минералом, как предметы его коллекций. Оно должно было бы окаменеть насквозь, чтобы безнадёжное положение отчаявшейся юности не вызвало в нём сострадания. Но до этого ещё не дошло.

Он вспомнил большие страстные глаза, влажные от слёз, которые смотрели в его глаза в вечнозелёной рощице. Вспомнил долгое объятие. Вспомнил её почти исступлённую радость, когда во время поездок к матери, именовавшей себя миссис Кадоган, она выходила из почтовой кареты в Лондоне и видела его ожидающим — с безукоризненными манерами знатного господина, который роняет подобные милости, словно пустяки, с холодных высот. Как она была прекрасна — сияющая, улыбающаяся, трепещущая, радостная, словно нарцисс под весенним ветром!

Он вспомнил также — ибо осмотрительность была главной добродетелью этого джентльмена, — что присутствие миссис Кадоган в Лондоне избавит его от немалой доли забот, если он решит проявить великодушие. Кроме того, ему доводилось слышать, что она непревзойдённая кухарка. При необходимости мать, естественно, разделит судьбу дочери и станет верной блюстительницей её интересов.

Однако в другую колонку следовало занести ненадёжность подобной связи. Разумеется, на его собственной репутации она не отразится, но он знал переменчивый нрав Эмили; а её поведение с ним, пока она принадлежала сэру Гарри, несомненно давало основания предполагать легкомыслие, которого он не потерпел бы ни минуты. Но, с другой стороны, почему он должен был бы его терпеть? Весьма скромное содержание всегда позволит ему освободиться от неё, особенно если на заднем плане останется миссис Кадоган.

И хотя денег на бесцельное расточительство у него не было, для удовольствий, устроенных с разумной осмотрительностью, средств вполне хватало. Прежде всего он возлагал все надежды на послушание Эмили и на потрясённую благодарность, которая при малейшей снисходительности теперь накрепко привяжет её к нему. Он уже представлял, как она бережёт каждый пенни, с нежной покорностью ловит каждый его взгляд, прекрасная, обожающая, — более кроткая Ева, заключённая в раю, куда не войдёт ни один другой мужчина. Разве стал бы он подвергать её ухаживаниям компании гуляк, подобных приятелям сэра Гарри? Никогда!

Но последней мыслью, окончательно укрепившей его решение, было то, что никому ещё не доставалась более удивительная ученица. Чем дольше он рассматривал и разбирал её достоинства, тем твёрже убеждался: перед ним необработанная драгоценность большого веса, способная засверкать множеством граней. Огранить, отполировать, сделать из неё даму, светскую женщину сомнительной репутации, блистательную Аспасию, которая поёт, принимает выразительные позы, играет, становится предметом всех желаний, — это принесло бы ему славу и зависть в его кругу, а мужлану, выбросившему её, словно обыкновенный камешек, — презрение.

Наконец он увидел свой путь. Подвинул к себе письмо, прочитал ещё раз и принялся за ответ. Словом, он решил, что сумеет ею управлять.

«Дорогая моя Эмили, я не оправдываю поведения сэра Г. по отношению к вам; и хотя я советовал вам заслужить его уважение хорошим поведением, признаюсь, лучшего я от него никогда не ожидал. Вашим долгом было заслужить хорошее обращение, и меня весьма огорчило ваше неблагоразумие, когда вы впервые приехали из деревни. Поскольку то же поведение повторилось и во время последнего вашего пребывания в городе, я начал терять надежду на ваше счастье. Чтобы доказать, что обвиняю вас не напрасно, напомню лишь о пяти гинеях и половине гинеи на экипаж. Но, дорогая моя Эмили, поскольку теперь вы, по-видимому, совсем несчастны, я хочу принести вам не тревогу, а утешение. Поэтому скажу: я забуду ваше дурное поведение по отношению к сэру Г. и ко мне и не пожалею о своей доброте, если увижу, что опыт научил вас ценить себя и сохранять друзей хорошим поведением и привязанностью.