Фиктивная жена орка

Глава 1. Чужой

– Это не мой ребенок.

Я слышала его голос, но не узнавала его. Словно не Дарьян стоял передо мной в сером плаще в дорожной пыли, а чужой, холодный мужчина с глазами цвета зимнего неба. В этих глазах я когда-то утонула. Но сейчас они смотрели на меня с ледяным спокойствием.

– Что? – выдохнула я, и мой голос дрогнул.

– Ты слышала, Нина. Ребенок, которого ты носишь, не от меня.

Он сказал это так буднично, так ровно, словно объяснял, что зима сменит осень. Я прижала ладони к животу. Там уже четыре месяца рос наш ребенок. Каждую ночь я шептала имя Дарьяна, которого ждала так долго.

– Дарьян. – Я сделала шаг вперед, но он не двинулся навстречу. – Как ты можешь такое говорить? Я любила тебя. Я ждала тебя. Я была верна тебе каждую проклятую ночь, пока ты был там, в своем княжьем отряде!

– Любила? – В его голосе проскользнуло что-то похожее на усмешку, и это больнее любого удара. – Нина, между нами было всего ничего. Один раз. Одна ночь. И в ту ночь ты не могла забеременеть.

Мир вокруг пошел рябью. Я стояла у старой конюшни, где пахло сеном и прелой листвой, а внутри меня целая вселенная рушилась.

– Не могла? – переспросила я, и пальцы сами сжали ткань платья. – Откуда ты можешь знать, что я могла, а что нет?

– Потому что меня не было здесь четыре месяца, Нина. Четыре. – Он поднял руку и стал загибать пальцы. – А в тот раз… – он замолк, и вдруг его лицо ожесточилось. – В тот раз я принял меры. Я не хотел, чтобы ты ждала меня с бременем.

Земля ушла из-под ног. Я знала, что он врет. Ведь помнила все, что было между нами. Я открыла рот, но слов не нашлось. Только воспоминания, горячие и липкие, накрыли меня с головой.

Глава 2. Тот вечер

Была середина марта. Месяц выдался теплый, но меня это не радовало. Я сидела на завалинке у дома и плакала. Весть о том, что князь собирает отряд и Дарьяна забирают на службу, разбила мне сердце раньше, чем он сам успел сказать хоть слово. Мы были просто соседями, просто знакомыми, просто людьми, которые украдкой смотрели в одну сторону. Но в глубине души я надеялась, что он однажды посмотрит на меня с тем же обожанием, что и я на него.

– Нина? – Его голос застал меня врасплох. Он вышел из-за угла с охапкой дров для бани, но остановился, заметив мои слезы. – Что случилось?

Я вытерла щеки рукавом, но разве это помогло? Слезы текли сами.

– Слышала, что тебя забирают, – прошептала я, – в отряд князя.

Он помолчал. А потом бросил свою охапку наземь, перелез через забор на наш участок и подошел. Он сел рядом. Так близко, что я чувствовала запах хвои, идущий от его рубахи.

– Нина, – сказал он тихо. – Ты чего плачешь-то? Вернусь я.

– А если нет? – всхлипнула я. – Если убьют тебя в первом же бою? Если… если…

Он взял меня за руку. Его ладонь была шершавой, мозолистой, но такой теплой. Я посмотрела на него сквозь слезы и увидела, как его лицо стало серьезным.

– Посмотри на меня, – велел он, и я послушалась. – Я вернусь. Слышишь? Я даю тебе слово. И когда вернусь, пойду к твоему отцу свататься. Я давно уже собирался, просто… – Он усмехнулся. – Все не решался сказать.

Сердце мое тогда сделало кульбит. Я любила его давно, тайно, боясь признаться даже себе. Неужели наши чувства взаимны?

– Правда? – прошептала я.

– Правда, – ответил он и улыбнулся. И я начала таять. – Жди меня, Нина.

А потом он поцеловал меня. И все поплыло: небо над головой, и ветер вдруг стал обжигающим, и мое обещание ждать его хоть вечность проскользнуло между нами. Тот вечер кончился тем, что мы оказались в бане вместе. Я отдала ему себя всю, без остатка, потому что верила: он вернется. И он сказал, что женится.

И моя жизнь стала бы прекрасной. Мечта воплотилась бы в реальность.

И вот он вернулся, но сказки не случилось.

– Дарьян, – теперь мой голос дрожал, но я пыталась взять себя в руки. – Ты клялся мне. Ты обещал. Ты сказал, что любишь меня.

– Я ошибся, – отрезал он. И в этом коротком слове, на меня обрушилась вся жестокость мира. – Нина, я не знаю, от кого ты понесла, но не от меня. В тот вечер я все сделал правильно. Это невозможно.

– Но это был только ты! – закричала я. Несколько деревенских, что работали на конюшне, обернулись на нас. – Клянусь всеми богами, Дарьян, я ни с кем больше! Как ты можешь? Как ты можешь отрицать собственного ребенка?

Он молчал. Просто смотрел на меня сверху вниз. Высокий, чужой, с этой княжьей выправкой, которой раньше не было. И вдруг я поняла: его не было четыре месяца. А я на четвертом месяце. Он вновь считал. Все же не верил мне. Думал, что я намеренно его обманываю.

– В тот раз… – начал он, но я перебила.

– Тот раз был ровно за день до твоего ухода. Я помню каждую минуту того вечера. Неужели ты думаешь, я могла быть с кем-то еще через день после того, как ты уехал?

– Не знаю, Нина. – Он пожал плечами, и этот равнодушный жест добил меня окончательно. – Люди меняются. Я вот изменился за это время.

Я это видела.

Он ушел. Просто развернулся и пошел прочь, хрустя новыми сапогами по веткам, что лежали на тропе. Я смотрела ему вслед и чувствовала тошноту. То ли от беременности, то ли от неожиданного предательства.

А ведь я еще не сказала родителям.

Мать уже трижды за эту неделю заметила, что я «поправилась». Сначала она шутила: «Что это ты, Нина, как купеческая дочка?» Потом хмурилась, глядя, как я отказываюсь от корсета. А вчера она зашла в мою комнату, когда я переодевалась, и замерла, глядя на мой округлившийся живот.

– Нина, – спросила она тогда напряженным голосом. – Что с тобой?

Я солгала. Сказала, что просто объелась пирогов. Она не поверила. Я видела это по ее глазам. Но промолчала. Я верила, что Дарьян вернется и моя жизнь наладится. Что мы будем вместе. Что станем семьей.

А теперь Дарьян все отрицал. Я с его ребенком под сердцем понимала, что сказать правду родителям придется уже сегодня. Потому что завтра может быть поздно. Потому что мой живот уже не скрыть, а мать не дура.

Но что я скажу им? Что отец моего ребенка – тот, кого я любила больше жизни, – назвал меня лгуньей?

Я провела ладонью по животу. Малыш. Наш малыш.

– Он вернется, – прошептала я, но сама не поверила своим словам. – Он передумает.

Вдалеке хлопнула калитка. Я подняла голову и увидела мать. Она стояла на пороге нашего дома, сложив руки на груди, и смотрела прямо на мой живот.

– Нина, – позвала она, и в ее голосе не было вопроса. Только требование правды. – Зайди в дом. Нам нужно поговорить.

И я пошла, потому что прятаться больше нет смысла. Моя жизнь кончилась. Если только не случится чудо.

___

Как думаете, то случится?

Глава 3. Позор

Мать ждала меня в горнице. Свечи еще не зажигали, и серый вечерний свет делал ее лицо похожим на маску: ни гнева, ни жалости, только каменное спокойствие, которое страшило больше любых криков.

– Сядь, – велела она, кивнув на лавку.

Я села. Руки я сложила на животе, прикрывая его, словно это могло что-то изменить. Мать стояла напротив, скрестив руки на груди, и смотрела так пристально, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

– Я ждала, что ты сама скажешь, – начала она тихо. – Думала, у тебя хватит совести. Ты моя дочь, Нина. Я носила тебя под сердцем, я кормила тебя грудью, я учила тебя уму-разуму. И что в итоге?

– Мама…

– Не перебивай! – Голос матери сорвался на крик, и я вздрогнула. – Сколько месяцев? Отвечай.

– Четыре, – прошептала я.

– Четыре! – Она всплеснула руками. – Четыре месяца ты носишь под сердцем дитя, а родители ничего не знают! Ты понимаешь, какой позор ты на нас навлечешь? Что люди скажут? Что ты гуляла непонятно с кем?

– Это не «непонятно с кем»! – воскликнула я, вскакивая. – Это Дарьян! Мы любили друг друга, он обещал жениться!

– Дарьян? Обещал? – Мать горько рассмеялась. – И где же твой жених, Нина? Где кольцо на пальце? Где сваты? Я видела, как он развернулся и ушел от тебя. Весь день сегодня судачат, что Дарьян вернулся. Но что-то он не пришел свататься, а вот ты бегаешь за ним, как полоумная. И что-то радости на его лице я не увидела от новостей, которые ты так старательно скрывала от нас.

– Он просто испугался, – выдавила я, хотя сама уже не верила в это. – Он одумается.

– Одумается? – Мать подошла ко мне вплотную. Ее глаза блестели то ли от гнева, то ли от слез. – Девочка моя глупая. Мужчины, которые отрекаются от своих детей, не одумываются. Они трусы. А ты теперь будешь одна пожинать плоды своей глупости.

Я опустила голову. Слезы катились по щекам, и я не могла их остановить.

– Я думала, он меня любит, – прошептала я. – Он говорил… он клялся…

– Мало ли кто что говорит! – Мать вздохнула, и вдруг ее голос стал усталым, почти безжизненным. – Назад сделанного не воротишь. Теперь нужно думать, что делать дальше. Отец скоро вернется. Ты знаешь его характер.

Я знала. Отец был крут нравом, но справедлив. По крайней мере, мне так всегда казалось.

– Я все объясню ему, – сказала я, вытирая слезы. – Он поймет.

Мать посмотрела на меня с такой жалостью, что у меня дрогнуло сердце.

– Ох надеюсь, – сказала она с тяжелым вздохом.

Вечер тянулся бесконечно. Я помогла матери по хозяйству, но делала все машинально, словно не здесь, не в своем теле. Мы не разговаривали. Только тишина, тяжелая и липкая, стояла между нами.

Мать несколько раз подходила к окну, выглядывая на дорогу. Отец задерживался. Обычно он возвращался из кузницы засветло, но сегодня, видно, работы было много. Или кто-то из соседей перехватил его, чтобы поболтать.

Я боялась этого. Боялась, что отец узнает все не от меня, а от чужих людей. Потому что тогда он воспримет это как предательство. Как удар в спину.

– Иди спать, – сказала мать. – Нечего тебе ему на глаза попадаться.

– Нет. – Я покачала головой. – Я должна сама сказать ему.

Мать ничего не ответила. Только покачала головой и ушла в свою комнату.

Я осталась одна в горнице. Свеча догорала, отбрасывая пляшущие тени на стены. Я сидела на лавке, прижимая руки к животу, и шептала:

– Прости меня, малыш. Прости, что отец твой струсил. Но я справлюсь. Я сделаю все, что понадобиться ради тебя.

На улице залаяла собака. А потом я услышала тяжелые шаги отца.

Дверь распахнулась с протяжным скрипом и громко ударила о стену. Я вздрогнула. Отец стоял на пороге. Широкоплечий, с черными от работы руками, с суровым лицом. Он покраснел, словно от гнева. Таким я видела его всего однажды: когда его обокрали.

– Папа… – начала я, вставая.

– Молчать! – рявкнул он. – Я все знаю. Все! Мужики на конюшне языками чесали, не стеснялись. Вся деревня знает, что моя дочь – шлюха!

– Я не шлюха! – закричала я в ответ. – Я любила Дарьяна, и он обещал…

– А где он теперь?! – Отец шагнул ко мне, и я отшатнулась к стене. – Где твой любимый, а?! Я за ним завтра пойду. Я ему голову сверну! Но это не снимет позора с нашего дома! Ты опозорила меня, Нина. Опозорила всю нашу семью!

– Папа, пожалуйста… – Я упала на колени. – Прости меня. Я не хотела. Я правда верила…

– Верила! – Он расхохотался, но смех был страшнее крика. – Дура ты, а не дочь. Доверилась раздолбаю, раздвинула ноги, а теперь ходишь пузатая и позоришь отца!

Я зарыдала:

– Я любила его! Мы росли вместе, я знаю его всю свою жизнь, он хороший! Я ждала его, я надеялась…

– А надо было дома сидеть! – Отец схватил меня за плечо и рывком поставил на ноги. – Надо было слушать мать! А раз ты решила, что самая умная, то вон из моего дома.

Сердце остановилось.

– Что? – прошептала я.

– Вон, говорю! – Он указал на дверь. – Убирайся. Не хочу видеть тебя, боюсь, пришибу. Грех на душу брать не хочу

– Папа, но куда я пойду? – Я посмотрела на него, надеясь увидеть хоть каплю жалости. Но в его глазах была только злость. – На улице ночь. Мне некуда идти.

– А я не знаю, куда тебе идти! – Он развернулся и ударил кулаком по косяку так, что дерево затрещало. – Вот и иди к своему женишку.

Из своей комнаты вышла мать. Она посмотрела на отца, потом на меня. Ее лицо было белым, как полотно.

– Опомнись. Она же дочь наша. Куда она пойдет ночью? – тихо сказала она.

– А мне плевать! – заорал отец. – И ты молчи! Ты ее воспитала, ты и отвечаешь за нее. Если бы не твоя мягкотелость, сидела бы девицей до свадьбы, а не брюхатой шлялась по деревне!

Мать замолчала. Опустила глаза. И я поняла, что она не заступится. Потому что отец в доме голова, и перечить ему нельзя.

– Я уйду, – сказала я тихо. – Не надо ссориться.

Я вышла в сени. Накинула старый материн теплый, хоть и дырявый плащ. Обулась наспех. Взяла с полки краюху хлеба, которую мать испекла утром.

Отец ждал, его глаза горели гневом. Мать стояла в дверях горницы и плакала, но не сказала ни слова.

Я вышла во двор. Ночь была теплой. Повезло. Звезды горели ярко, но мне казалось, что они смеются надо мной.

Сарай – единственное место, где можно было укрыться. Я толкнула скрипучую дверь, вошла в темноту, пахнущую сухой травой. Нашла в углу сено, сгребла его в кучу, села.

Хлеб я положила рядом. Есть пока не хотелось. Внутри все сжалось в тугой комок.

– Ничего, малыш, – прошептала я, поглаживая живот. – Мы справимся. Это временно. Отец остынет и позовет назад. Он же не зверь. Он просто вспыльчивый.

Но в глубине души я не верила своим словам. Отец гордый. И если он сказал «вон», то назад позовет не скоро. А может, и не позовет вовсе.

Я закрыла глаза и попыталась уснуть. Но сон не шел. Я лежала в сарае, смотрела на щели в крыше, где мерцали звезды, и думала о том, что моя жизнь, которую я так красиво распланировала (Дарьян, свадьба, дом, дети) рассыпалась в один миг.

Остались только я и ребенок. И надежда, что отец образумится.

Глава 4. Чужак в повозке

Прошла неделя. Семь долгих, как вечность, дней.

Я научилась просыпаться затемно, когда небо ещё сизое. В сарае по утрам прохладно даже в середине лета, даже когда днём воздух стоит как кисель. Я натягивала дырявый материн плащ, прятала под него живот и выскальзывала во двор, стараясь не скрипнуть дверью.

Если бы отец застал меня в сарае, то выгнал бы и оттуда. Я не сомневалась.

Дни я проводила в деревне. Но не как раньше с подругами, с песнями, с венками из ромашек. Теперь я была для всех чужой. Прокажённой. Позорной.

Я обходила дворы, стучалась в калитки, предлагала любую работу: полы помыть, бельё постирать, огород прополоть, скотину убрать. Мне не нужно было платы, только еда. Кусок хлеба. Миска похлёбки. Мать меня подкармливала, но я переживала, что отец это заметит и еды резко не станет. Поэтому искала способ достать ту самостоятельно. С утра уходила в лес, а после обеда искала способ раздобыть работу в деревне. Сейчас я еще могла прятаться в сарае, но если отец заметит, то и крыши над головой я лишусь.

Но люди отворачивались.

– Не надо нам таких, – бросали мне в лицо и захлопывали дверь.

– Сама виновата, нечего отца позорить, коли замуж не берут.

– Ступай к своему Дарьяну или кто там отец твоего ребенка, пусть кормит.

Дарьян… О нём я старалась не думать. Но слухи ползли по деревне, как змеи. Его видели каждый вечер в кабаке. Он пил с бывшими сослуживцами, кидался медяками, громко смеялся и обнимал девок, которые раньше на него и не смотрели. Теперь они вились вокруг него. У него водились деньги, которые он охотно тратил, и истории со службы, за которые его уважали. И ему было плевать, что где-то в сарае ночует беременная от него девушка.

– Видели твоего женишка! – крикнул мне как-то Кузьма, сын кожевника, когда я шла по улице. Он сидел на заборе с приятелями. – Он теперь с Варей за стойкой обжимается. Хороша парочка!

Я опустила голову и пошла быстрее. Вслед мне летели камни от детей. Небольшие. Может, для смеха. Но один попал в спину, и я вскрикнула.

– Не ной, брюхатая! – заржал ребенок и рассмеялся.

Дети бежали за мной следом и дразнились:

– Нина – блудница, Нине в дом не войти, Нинин ребёнок без отца будет жи-и-ть!

Я зажимала уши руками, но их визг проникал сквозь пальцы.

Женщины постарше, встретив меня у колодца, замолкали и отворачивались. Только Меланья, старая знахарка, один раз сунула мне краюху хлеба, прошептав: «Держись, милая. Судьба не без милости». Но остальные будто поставили на мне клеймо.

Я искала работу, но никто не брал. Даже к княжескому приказчику на гумно. Там, бывало, брали всех, кому силы хватало. Но приказчик, глянув на мой небольшой живот, махнул рукой:

– С такой только возиться. Иди отсюда.

На исходе седьмого дня я сидела на околице, под старой ивой, и смотрела в поле. В руках у меня был последний кусок хлеба. Я отщипывала от него крошки и ела медленно-медленно, чтобы обмануть голод.

Солнце клонилось к закату. Скоро ночь. Снова сарай, холод, сено и страх, что отец проснётся раньше и застанет меня. Я боялась даже этого сарая лишиться. Потому что куда ещё мне пойти? Я всю неделю пыталась найти новый кров, но ничего не получалось. В лес? Там волки. В поле? Там роса вымочит до костей.

Сейчас середина лета. Еще тепло. Но я с ужасом думала о зиме. Когда придут морозы, когда снег завалит всё, где я буду с младенцем? В сарае? Мы замёрзнем насмерть. Никто не пустит к себе. Никто не пожалеет.

Может, уйти в другое селение? Туда, где меня не знают. Сказать, что я вдова, что мужа убили на княжеской службе. Может, пожалеют. Наймут в услужение. Дадут кров и кусок хлеба для ребёнка.

Я сжимала пальцами подол и раскачивалась взад-вперёд. Страшно. Одна, с животом, в чужих местах. Вдруг там ещё хуже? Вдруг не пустят? Вдруг побьют?

Но здесь оставаться – значит медленно умирать.

Я подняла глаза на дорогу, ведущую в деревню, и замерла. Что-то приближалось, и я напряженно всматривалась.

Пыль столбом. Грохот колёс. Лязг цепей.

Караван.

Я раньше такого не видела, только слышала от странников. Большие повозки. Кони огромные, лохмоногие, как у северян. И охрана. Они не люди, они зеленые.

Я напряглась. Орки в наших краях – редкость. Говорили, они ходят с караванами купцов, нанимаются за золото. Высоченные, плечистые, с клыками и жёлтыми глазами. Детей ими пугали. «Не будешь слушаться, орк придёт и заберёт тебя».

Я смотрела на процессию. Тяжёлые повозки, скрип, крики погонщиков. Четверо орков верхом на мохнатых лошадях, даже в седле они казались великанами. Я видела зелёную кожу, широкие челюсти.

Одна повозка поравнялась со мной. Окно в ней было прикрыто тканью, но ветер колыхнул край, и внутри я увидела фигуру. Тоже огромную. Кто-то сидел там, в полутьме, и смотрел наружу.

На меня.

Я не могла отвести взгляд. Он тоже не отводил. Жёлтые глаза, даже в сумерках горящие, как угли. Лицо широкое, с выступающими клыками. Но в этом лице не было той звериной тупости, о которой шептались бабы. Он смотрел осмысленно. Устало. И будто бы с любопытством.

Повозка проехала мимо. Караван двигался к деревне, оставляя за собой пыль и гул.

А я всё сидела под ивой, и сердце моё бешено колотилось.

Орк.

Он видел меня. А я его.

И отчего-то мне стало не страшно. Только холодок пробежал по спине от странного, неясного чувства. Словно что-то щёлкнуло в воздухе. Словно привычный мир дал трещину.

Я прижала ладонь к животу. Жизнь менялась стремительно, но может не все перемены к худшему?

Глава 5. Ярмарка чужаков

Караван не ушёл.

На следующее утро я выглянула из сарая и увидела их повозки на лугу за околицей. Их выстроили кругом. Близко к деревне, но не пугающе. Лохмоногие кони паслись на привязи. В воздухе пахло дымом и незнакомыми пряностями.

Орки сновали туда-сюда. Я насчитала десять, но могла и ошибиться. Я старалась не смотреть на них слишком долго, чтобы никто не заметил моего интереса.

Первые два дня я пряталась. Не ходила в лес: боялась наткнуться на орков. Вдруг они охотятся там? Вдруг им нужны люди? С детства меня пугали рассказами о зелёных дикарях, которые едят младенцев и пьют кровь девушек. Теперь, глядя на них, я понимала, что страшилки – это просто страшилки. Они вели себя обычно. Носили простую одежду, смеялись, заботились о лошадях. Все, как у людей.

Но я не доверяла своим чувствам, на всякий случай держалась подальше. Все же они чужаки.

Из-за того, что я перестала ходить в лес за грибами и ягодами, еды стало совсем мало. Мать иногда подсовывала мне краюху хлеба или варёное яйцо, когда отца не было рядом. Но она боялась. Я видела это по её глазам. Она металась между жалостью ко мне и страхом перед мужем. Я не винила её. В нашем доме слово отца – закон.

И, к сожалению, отец не просто не смягчался со временем, он ожесточался все больше. В последний раз когда мы случайно пересеклись в деревне, он шел с товарищем и, когда тот заметил меня, то отец плюнул мне под ноги, явно давая понять, что мою беременность он не одобряет.

Так я и поняла, что прощенья не дождусь. Все мои надежды, связанные с родителями, погасли. И на удивление, я не впала в отчаяние, наоборот, стала думать, что делать дальше.

На третий день двое орков пошли к старосте. Они были без оружия, смирные, даже кланялись на пороге. Я сидела за плетнём на задах своего участка и видела их через щель. Один из них старый орк с жёлтыми мудрыми глазами. Второй был пониже и все время двигался, словно не мог стоять на месте, но сдерживался. А его энергия пробивалась через микро-движения.

Они пробыли у старосты около часа. Потом ушли, и больше в тот день я их не видела.

На четвёртый день орки снова были у старосты. И на пятый. Я гадала, зачем они приехали. Может, хотят продать свои товары? Или нанять людей на работы? Или ищут что-то в наших краях?

Слухи по деревне ползли. Бабы шушукались у колодца, мужики хмуро поглядывали в сторону лагеря. Никто не знал правды, но все боялись.

– Говорят, они разбойники, – шепнула мне Меланья, когда я случайно встретила её у околицы. Она сунула мне в руки лепёшку. – Будь осторожна, дочка.

– А ещё говорят, – добавила она, оглядываясь, – что они к старосте приходят с предложением. Якобы хотят торговать. Но они же орки? Все знают, что золото орки себе добывают грабежом. Так что будь осторожна.

Я пожала плечами. Мне было не до того. Я думала о том, как прожить до зимы.

А еще через пару дней всё прояснилось.

Я шла по краю деревни, держась подальше от людных мест, и вдруг услышала грохот. Стук молотков. Гортанные, низкие голоса, но не злые.

Я осторожно выглянула из-за кустов.

Орки разворачивали ярмарку.

Прямо на поляне, где раньше пасли коров, появились грубо сколоченные прилавки. На них лежали ткани, каких я никогда не видела: шёлк с золотыми нитями, плотная шерсть с узорами, меха – лисьи, беличьи, даже песцовые. Были и вещи поскромнее: глиняные горшки, ножи с резными рукоятями.

Орчихи раскладывали товар. Они были ниже мужчин, но тоже широкоплечие, с крепкими руками. Их лица показались мне почти красивыми.

Люди из деревни приходили неохотно. Я видела, как Кузьма с отцом остановились на краю поляны, подозрительно косясь. Несколько баб зашептались и ушли. Только двое-трое смельчаков подошли к прилавкам, но быстро ретировались, когда на них уставились жёлтые глаза.

Мне на ярмарке делать было нечего, но я понимала, что это мой шанс.

Если орки торгуют, значит, они не убивают людей. Если на прилавках товар, то и приехали они не воровать. Они могли бы силой отобрать деньги, если бы захотели. А если они дают работу…

Я пересилила страх и вышла из-за кустов.

Первой меня заметила толстая баба Авдотья. Злая на язык сплетница. Она стояла у своего плетня и смотрела на ярмарку с опаской, но, увидев меня, тут же прошипела:

– Идиотка! Туда же прётся! Ещё и брюхо своё покажет. Срамница.

Я сделала вид, что не слышу. Шаг, другой, третий, и вот я уже на опушке. В лицо пахнуло жареной бараниной и травами. У одного из прилавков орчиха в фартуке резала мясо огромным ножом. Увидев меня, она улыбнулась или оскалилась, но доброжелательно.

– Здравствуй, – сказала она. – Что ищешь?

Я растерялась. Оглянулась на деревню. На меня уже смотрели. Соседи перешёптывались. Кто-то показывал пальцем.

– Я просто посмотреть, – выдавила я. – Никогда не видела такого.

– Смотри, – кивнула орчиха. – Не бойся. Мы не кусаемся.

Её голос был низким, но тёплым. Я вдруг почувствовала, что страх уходит. Или просто отчаяние пересилило всё остальное.

Я подошла ближе. На прилавке лежали тёплые платки. Мягкие и пушистые. Я погладила один рукой. Орчиха, заметив мой взгляд, сказала: