Развод. Цена его ошибки

Он моргает. Улыбка гаснет.

— Я же сказал... я был пьян.

— Тогда ответь мне, — продолжаю я, делая шаг ближе, — почему в твоей машине были чужие трусики? Женские, что-то я не помню, чтобы ты сам такие носил. И хоть убей, не могу придумать ситуацию, когда кто-то снимает бельё у тебя в машине, если не будет горячего приложения.

Он замирает. Кофе в чашке не тронут, но Лёшка продолжает его помешивать.

Молчание тянется так долго, кажется, что даже Аня вдруг перестаёт сопеть в детской.

Алексей стоит, как будто я ударила его чем-то тяжёлым. Не по лицу, по совести. Он не отводит взгляд, но я вижу, как внутри него всё напряглось. Как он пытается найти выход или подбирает слова.

Но ничего не находит.

— Яна... — говорит он наконец, и голос звучит странно. — Я же сказал, что выпил лишнего, и сейчас мне кажется, что ты пользуешься моим положением. Если я не помню, что было, то можно мне всё на свете навесить?

Я не даю ему договорить.

— Ты бредишь или не до конца протрезвел?

Я моргаю. Не понимаю, что он сказал.

— Что?

— Да, ты меня слышала, — он делает паузу, потом вздыхает, как будто это я заставляю его терпеть эту глупость. — Ты сама себе что-то напридумывала. Видела бог знает что, это тебе показалось.

Я невольно делаю шаг назад.

— Ты серьёзно? — шепчу я. — Ты хочешь сказать, что чужие трусики в машине — это у меня в голове? Что женщина, которая вышла из твоего автомобиля и знала тебя в лицо — мне почудилась?

Он не отвечает сразу, только качает головой.

— Я. Был. Пьян, Яна. — он чётко чеканит слова. — И всё. Может, кто-то и подходил ко мне, может, кто-то пытался заговорить. Но это не значит, что между нами что-то было. Ты слишком много думаешь, смотрела бы меньше всякое, вот и мозги бы работали нормально.

Он говорит это спокойно. Даже с лёгкой издевкой. Как будто я истеричная жена, которую нужно просто успокоить и отослать в угол.

Внутри у меня всё ломается.

— Ты думаешь, я этого хотела? Твоя мама меня отправила к тебе, может, она знает то, чего не знаю я? — продолжаю я, делая ещё шаг вперёд. — Что мне легко быть дома и разбираться с ребёнком одной, пока ты веселился с кем-то ещё? Что я рада, что мои слова для тебя всего лишь фон?

— Я же сказал: ничего не было! — он повышает голос. — Просто ты уже давно живёшь в каком-то своём мире: учишься, книги читаешь, себя потеряла. Может, тебе бы отдых взять, погулять, меньше думать о всякой ерунде.

Его слова режут. Мне не больно, но очень мерзко. Будто он плюёт на мои чувства, на мою реальность.

— Ты вообще понимаешь, сколько я для тебя делаю? — Лёшка вдруг резко срывается на крик.

В детской начинает плакать Аня. Бегу к ней, Лёшка идёт за мной. Беру дочку на руки, пытаясь утешить её, но его голос за спиной рвёт всё это хрупкое спокойствие.

— Что? — переспрашиваю, оборачиваясь.

Он стоит посреди кухни, уже не смущённый, а разозлённый. Щёки покраснели, взгляд тяжёлый.

— Я оплачиваю тебе учёбу! — говорит он, повышая голос. — Ты вообще работаешь? Нет. Ты сидишь дома, читаешь свои книжки, пишешь какие-то рефераты, и при этом ещё хочешь быть равной?

Его слова бьют больно. Особенно потому, что он знает, что они должны задеть.

— Я воспитываю дочь, — говорю я тихо, но в нём нет ни капли сомнения. — И пытаюсь стать лучше.

— Да ладно, — фыркает он. — Чтобы ты без меня была? Кто ты без меня, Яна? Женщина с ребёнком, без денег, без карьеры. Без будущего!

Мне становится холодно. Даже с Аней на руках, даже с её маленьким горячим дыханием на шее.

— Так вот оно что, — шепчу я. — Ты считаешь, что я должна быть благодарна? За то, что ты позволяешь мне жить в доме, который сам же и разрушаешь?

— Я пашу, как проклятый! — рявкает он. — Работаю с утра до ночи, чтобы вы ни в чём не нуждались! А ты тут со своими моральными уроками! Если у меня появляется слабость, ну, допустим, я захочу вечером пивка, или футбол посмотреть, или иногда провести время с друзьями — ты должна закрыть рот! Потому что я заслужил этот отдых!

Я смотрю на него. Смотрю так, как будто впервые вижу. И понимаю: он действительно так думает, что я ему должна?

— Ты... — я замолкаю на секунду, собираясь с мыслями. — Ты думаешь, что я должна терпеть, потому что ты платишь за мои маникюры? За мои курсы? За мою жизнь?

— Я оплачиваю всё! — шипит он. — И если я хочу иногда расслабиться, пусть даже с кем-то, кто меня не осуждает, то да, это моя слабость. Но ты не имеешь права делать из этого трагедию!

— Ты называешь это слабостью? — спрашиваю я, почти шёпотом. — А я бы назвала предательством.

Он вздыхает, как будто объясняет ребёнку очевидное.

— Это не предательство, если ты возвращаешься, а, как видишь, я всегда остаюсь с вами.

— А я больше не хочу быть тем местом, куда возвращаются, — говорю я.

Аня начинает беспокоиться, чувствует напряжение. Её маленькие ручки дёргаются, она всхлипывает.

Лёшка делает шаг ко мне, хочет что-то сказать, но я поднимаю руку.

— Не подходи, — говорю я. — Не говори ничего, просто уйди.

Глава 6

— Ты думаешь, я первый такой? — продолжает он. — Посмотри вокруг. У всех так. Просто умная женщина делает правильные выводы и живёт дальше. Не цепляется за какие-то принципы, а просто кайфует от жизни. Вот, давай ты тоже пересмотришь свои позиции, и будем жить счастливо. У тебя же есть какое-то классное желание, колечко или сумочка? Так, давай я как моральную компенсацию всё возмещу.

Теперь я чувствую не только боль, но и сильнейшее отвращение к тому, как легко он превратил наш брак в шутку. Как презрительно отнёсся к моим чувствам, к нашей дочери, к нашему домашнему уюту, который я берегла, даже когда была готова рухнуть от усталости.

— Такую речь я уже слышала, — говорю я наконец. — Твою маму вчера ночью слушала. Она тебе точно эту же песню напела. Про то, что ты такой, какой есть, что мужчина имеет право, что я должна терпеть.

Лёшка замирает. Смотрит на меня.

— Ты сравниваешь меня с ней?

— А разве не так? — спрашиваю я тихо. — Вы оба считаете, что я должна...

Он фыркает:

— Ну конечно. Своя жизнь. В декрете. На мои деньги. Ты вообще...

— Представляю, — говорю я. — И я справлюсь, даже если это будет медленно и очень больно. Потому что я знаю одну вещь лучше, чем ты.

— Что? — спрашивает он с вызовом.

— Что настоящая боль — это не когда ты остаёшься одна. А когда ты живёшь рядом с человеком, которому больше не можешь доверять.

Он открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент Аня снова начинает плакать. Громко. Резко. Её маленькое сердце чувствует напряжение, страх, разлад.

Я беру её на руки. Прижимаю к себе. Шепчу ласковые слова, глажу по головке. Она сразу успокаивается.

Он не уходит.

— Ты манипулируешь, используешь дочку как щит.

Стоит посреди кухни, как будто имеет право быть здесь. Как будто это я врываюсь в его дом, а не наоборот.

Иду в нашу спальню, достаю самый маленький чемодан. Держа в одной руке дочь, начинаю складывать одежду.

— Ты серьёзно? — говорит он, почти смеётся. — Угрожаешь уйти из-за одной ночи, одного глупого момента?

— Это был не один момент, — говорю я, голос дрожит, но я выдавливаю каждое слово сквозь зубы. — Это было начало, и ты знаешь об этом.

— Нет у меня никакого начала! — резко отвечает он. — Это ты придумала себе историю, чтобы уйти красиво! А на самом деле ты просто не можешь принять, что мужчина иногда хочет быть свободным!

Я сжимаю кулаки. Стараюсь дышать медленно. Глубоко. Потому что если я сейчас закричу, то не остановлюсь. Может, ты просто думаешь, что я всю страсть на стороне оставил. Котик, так это не так. И сейчас я тебе это докажу.

Он подходит ближе, хватает за запястье.

— Отойди от меня, — прошу я, прижимая её к себе. — Просто... отойди.

Но Лёшка не отходит. Берёт меня за плечо. Хочет заглянуть в глаза. Обнять. Как будто мы всё ещё те люди, которые могут друг друга обнимать. Всем телом наваливается на одну мою сторону. Не могу его оттолкнуть, ещё сильнее боюсь выронить дочь.

— Лёш! Перестань! Я этого никогда не прощу!

— Яна, ну хватит уже, — говорит он, почти ласково. — Мы же вместе. Мы семья. Неужели ты всё испортишь из-за какой-то ерунды?

Его прикосновение вызывает во мне отвращение. Я резко отстраняюсь.

— Не прикасайся ко мне, — шепчу. — Не смей. Больше никогда. Ещё не придумали способа, чтобы мужика после измены отмыть.

Он моргает. Его лицо на секунду теряет уверенность. Но потом он снова усмехается.

— Да ладно тебе, — говорит он, делая шаг к столу. Берёт в руки чужие трусики. Подбрасывает их, как будто играет. — Вот, смотри. Всё, что тебя так задело. — Он бросает их прямо в мусорное ведро. — Изволь. Больше нет проблемы.

Мне хочется ударить его. Просто взять и ударить. Не потому, что он их взял. А потому, что он считает, что можно стереть предательство одним жестом. Будто боль, которую он причинил, можно выбросить вместе с нижним бельём другой женщины.

Внутри всё кипит.

— Я тебе клянусь. Это было всего один раз. Я был очень пьян и ничего не помню!

— Ты врёшь!

«Ты даже не знаешь, что я знаю», — хочу сказать я.

Хочу крикнуть, что я всё уже знаю, видела, твои «одна ночь», которых по переписке, которую я успела прочитать, было не меньше десяти.

Лёшка ходит по комнатам, рычит. Звонок в дверь, оба переглядываемся.

Входит свекровь, за эту ночь она как будто изменилась. По её взгляду сегодня не я, а она пришла посмотреть, «что теперь будет». Всё в ней напряжённое: осанка, взгляд, даже дыхание. Она пришла не помочь. Не поддержать. Она пришла решить судьбу нашей семьи сама.

Алексей стоит у окна. Услышав шаги, поворачивается. Он молчит несколько секунд, потом говорит.

— Янка решила уйти.

Его голос звучит почти равнодушно. Как будто он уже смирился. Или, может быть, даже обрадовался.

Свекровь смотрит на меня. Медленно. Пронзительно. Потом переводит взгляд на сына. И произносит:

— Ну и замечательно.

Эти слова ударяют так больно, что я невольно делаю шаг назад. Словно меня вычеркнули из жизни.

Они говорят обо мне, как будто меня нет в комнате. Как будто я просто фон для их диалога.

— Жизнь Яны меня не интересует, главное, чтобы Аня осталась здесь, — говорит свекровь.

Мне становится холодно. По-настоящему холодно.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я тихо.

Она поворачивается ко мне, говорит спокойно.

— То, что ты сама знаешь. Ты не справишься одна. У тебя ни денег, ни опыта, ни сил. А у нас есть всё. Мы сможем дать девочке нормальное детство. Без лишений, без истерик, без матери, которая вместо того, чтобы заботиться о ребёнке, лезет в чужие телефоны и воюет со своими страхами.

Я чувствую, как внутри всё начинает рваться. Каждое её слово, как удар, она пытается забрать у меня единственное, что у меня есть.

— Аня — моя дочь, — говорю я, стараясь говорить твёрдо. — И я никуда без неё не уйду.

— Ой, ну конечно, — фыркает свекровь.

Лёшка молчит. Смотрит на меня, ждёт реакцию.

— Значит, ты тоже считаешь, что я плохая мать, — говорю я, сдерживая истерику.

— Я ничего такого не говорил, — шепчет он. — Но выбор за тобой.

Свекровь смотрит на меня, как будто оценивает. Будто решает, достойна ли я вообще бороться за свою дочь.

Глава 7

Алексей

Яна выходит из комнаты.

Дверь закрывается тихо, почти беззвучно, но мне кажется, что дом содрогается.

Лежу на кровати, но глаза открываются сразу. Не спалось. Ни минуты. В голове мысли, которые давят, как бетонная плита. Как я мог так лохануться! Ну это же пипец: столько лет походов, а тут и секса толком не получилось, ещё и жена застукала. Теперь дерьма и на ведро, и на большую ложку хватит.

Под подушкой телефон, шарю рукой — нет, провожу ещё раз — пусто. Отрываю голову от подушки, всё шумит, во рту кошки ночевали. Мой телефон на прикроватной тумбочке. Тянусь за ним, проверяю вызовы — ничего нового. Сообщений тоже нет, открываю переписку с моей малышкой. Оказывается, сообщения были, но прочитаны.

Янка! Она видела.

Меня пробирает холодом. Я перечитываю последние переписки, будто они могут рассказать мне больше. Она бы тогда уже закричала. Обвинила. Устроила скандал.

А так… она просто ушла. Она слишком честная.

И почему-то именно это вызывает во мне стыд. Дура, надо было ей разораться. Если бы она промолчала, если бы позволила мне сохранить лицо, я потом, возможно, загладил вину. Купил цветы, сумочку получше. Пообещал больше не повторять, наверное, даже бы соврал красиво, и она поверила бы. Поверила бы потому, что хотела верить. И эта клуша ещё трусы свои раскидала, подставила, тварина.

— Ты трусы свои зачем раскидала, подставить решила? Так, я тебе сразу сказал, что из дома уходить не буду. Ещё раз так сделаешь, я тебя финансирования лишу.

— Коть, так это ты их от меня спрятал, — малышка отвечает сразу. Ну хоть у Янки не стала вместо меня переписку вести, если бы я такое узнал, я бы нашёл этого бобра и зубы ему проредил. — Ты ж в порыве их снял и куда-то бросил, а как я там в темноте и узком платье должна была искать?

— Ладно, потом верну.

— И поцелуй за стресс, я чуть не поседела. Если бы твоя мадам окно разбила и меня башкой по капоту бы поелозила. Она у тебя мадам мощная, я думала, ты любишь утончённых.

Хм, я никогда не смотрел на жену в таком ракурсе. Иду на кухню.

Она сидит за столом. И правда, она стала чуть полнее, чем была. На лице ни капли жизни, только тёмные круги под глазами и взгляд, полный разбитой надежды.

Мне хочется сказать что-то. Объясниться. Оправдаться. Даже попросить прощения. Но я молчу. Потому что знаю: ничего из этого не будет иметь значения.

— Яна… — начинаю я, но она даже не смотрит на меня.

— Не надо, — шепчет она. — Просто… не надо.

И я чувствую себя самым большим ублюдком на свете.

Пока я завариваю кофе, телефон вибрирует.

Сообщение от мамы:

«Ты вообще нормальный? Что ты опять натворил?»

Усмехаюсь. Всё по-старому. Она всегда знает, что я где-то напортачил. И всегда первым делом спрашивает, не я ли виноват.

Отвечаю коротко:

«Не твоё дело, я сам всё исправлю».

Через пару секунд прилетает следующее:

«Я не против тебя, сынок. Но ты ведёшь себя как скотина. Только знай, что я готова прикрыть твою задницу. Нужно, я наеду на Яну. Сделаю так, чтобы ей было легче уйти самой, чем нас судить. Но сама бы ремня тебе по голой заднице дала, паразит».

Я долго смотрю на экран. Потом пишу:

«Спасибо, лучше если ты не будешь встревать, я сам всё разрулю».

— Ян, давай поговорим. Ну мы же нормально живём, любим друг друга, что вот это начинается?

Яна на меня не реагирует, смотрит на дочку. Аня на руках вертится, чувствует напряжение. Не плачет, ноет тихо, нудно, но со временем становится громче. Яна прижимает её к себе, шепчет что-то ласковое, но ребёнок не успокаивается.

— Перестань раздувать проблему, — говорю я, стараясь говорить спокойно. — Ничего страшного не случилось. Мы же взрослые люди, всё можно решить.

Она даже не смотрит на меня.

— Решить? — повторяет она тихо. — Что ты хочешь решить, Лёша?

— Ну вот, опять! — вырывается у меня. — Ты делаешь из этого трагедию. А между прочим, это была одна ночь. Один глупый момент. И ты уже хочешь всё разрушить?

— Одну ночь ты провёл с другой женщиной? — говорит она, наконец поднимая глаза.

Мне становится не по себе, но я не могу показать ей свои переживания. Буду стоять до конца.

— Я был пьян, — снова бормочу я, почти автоматически. — Не было ничего серьёзного, я даже не помню, кто это.

— Значит, теперь ещё и пьянство оправдывает себя, — фыркает она. — Как оригинально.

— Да хватит уже! — повышаю я голос. — Ты что, считаешь, что идеальных мужей полно? Что другие женщины живут лучше? Я работаю, содержу вас, не требую многого. А ты заладила одно и то же…

Аня начинает плакать громче. Яна резко встаёт, отворачивается, чтобы покормить или переодеть ребёнка.

— Может, тебе вообще немного отдохнуть? — бросаю я, сам не понимая, почему говорю это. — Съездить куда-нибудь. Отвлечься. С Аней пока побуду я. Или мама.

— Мамой? Я уже вижу, как она тебя воспитала? — Яна оборачивается. — Чтобы она сказала мне, какая я плохая мать? Как я тебе не пара? Нет уж, Лёша.

— Да я не об этом! — раздражаюсь я. — Просто видно, что ты вымоталась. Может, мама сможет посидеть с ней пару дней? Дать тебе передышку.

— Передышку? — переспрашивает она, и в её голосе появляется лёд. — Ты серьёзно? Твоя мама два часа не смогла присмотреть за внучкой нормально. А ты предлагаешь, чтобы она жила с нами? Чтобы воспитывала моего ребёнка?

— Я просто пытаюсь найти решение, — говорю я, чувствуя, как ситуация выходит из-под контроля.

— Реши тогда вопрос, который важнее, — говорит она. — Почему твоя мама направила меня на корпоратив? Почему хотела, чтобы я увидела всё собственными глазами?

— Чего ты добиваешься? — спрашиваю я, стараясь не показывать замешательства.

— Хочу знать, — говорит она, подходя ближе. — Что твоя мама задумала? Почему решила «открыть мне глаза»? Она думала, что я должна узнать? Или… хотела, чтобы я ушла?

Глава 8

Свекровь ходит за мной по пятам, как тень, заглядывает в глаза.

— Ян, ты же сама виновата, — говорит она, складывая руки на груди. — Мать тебя не научила быть мудрой. Если хочешь счастья в жизни, немного гонор убери. Мужчина есть мужчина. Они такие. С ними надо уметь ладить.

Я не отвечаю. Просто продолжаю собирать вещи. Складываю в сумку футболки, пару носков, зубную щётку, то, без чего не смогу прожить первую ночь вне этого дома.

Она не унимается.

— Чтобы ты ни говорила, а Лёшка же хороший отец. Ты куда пойдёшь? Куда с ребёнком? Ты же сейчас не о себе думать должна, Аня потом тебе спасибо не скажет.

— Уйдите, — шепчу я. — Пожалуйста.

— Да что ты заладила своё! — повышает она голос. — Женщина должна быть мудрее. Терпеть, прощать, понимать, тогда и муж будет рядом. А ты вот... вот так вот. Всё испортила.

Мне становится больно. Не от её слов, они уже давно не задевают. Больно от осознания: она права, я плохая жена, я плохая мать, и не знаю, как защитить дочку.

Я сижу на полу в гостиной, прислонившись к стене. Аня спит у меня на руках, тёплая, дышит глубоко и размеренно. Её пальчики сжаты в кулачок, будто она цепляется за что-то во сне.

Пишу сообщение сестре, мы с ней после моей свадьбы не слишком близки. Может, она сразу увидела, с каким человеком я связываю жизнь, вот и самоустранилась, чтобы не капать мне на нервы?

— Янусь, привет, — по голосу сестра, как всегда, в хорошем настроении. Несмотря на небольшую разницу в возрасте и то, что мы росли вместе, она всегда была другой: более яркой, взрывной, Лёшка называет её сумасбродной.

— Можно, мы у тебя с Аней поживём пару недель, — шепчу и поджимаю губы. Стыдно признаться, что меня растоптали.

— Конечно! А что этот засранец натворил? — слышу, как сестра заводится.

— У него другая женщина. Давно. Оль, если это не очень удобно, я всё пойму, — говорю быстро, сбивчиво. Слишком много эмоций, слишком мало сил. — А свекровь сказала, что мне надо быть мудрее. Что мужчина есть мужчина, что если хочу счастья, пусть он делает, что хочет, а я должна терпеть. И никто другой меня не возьмёт...

Голос срывается. Я прижимаю Аню к себе чуть сильнее, будто боясь, что меня услышали.

— Ян... — Оля говорит тихо. — Ты где сейчас?

— Дома, — шепчу я. — Я на эмоциях собрала вещи, а теперь не пойму, куда мне уходить. К родителям ехать не ближний край, я одна с Аней. Да и мама помнишь, что сказала.

В день, когда я привезла Лёшку знакомиться с родителями, мама мне сказала, что вот этого привезла, другого нам уже не надо, хорошие и приличные девочки не меняют мужиков, как перчатки.

— Забей, мало ли что сказала мама. Мне она сказала, что я ей не дочь, когда первую тату сделала, ничего, так же огурцы и помидоры передаёт, как и тебе. Я выезжаю. Сиди, не дёргайся. Сейчас буду.

— Не надо, — говорю я. — Я справлюсь.

— Я знаю, что ты справишься, — отвечает она мягко. — Но ты не одна. Никогда не была. И не будешь. А это мы ещё посмотрим, кто и кого притеснять будет.

Ухожу в спальню, закрываю дверь, делаю вид, что укладываю Аню.

— Вот, головой подумала, молодец. Я тебя научу премудростям, чтобы жизнь как мёд была. — В дверях снова появляется свекровь. — Вот представь, если бы вместо ругани ты мужу с утра окрошки или соляночки налила, они с похмелья хороши. Два солёных бочковых огурчика, которые до глубины души продирают, на блюдечко. Потом в душ сходит, к телу подпусти. Ты думаешь, от такой женщины муж гулять будет?

Что в голове у этой женщины, какой к телу, если на него даже смотреть противно.

— За Аню обидно, ты непутёвая, и она ж такая вырастет, по твоим следам, — свекровь не отстаёт.

Через полчаса слышу, как звонит домофон, нажимаю на кнопку. Лёшка выглядывает, проверяет, кто там пришёл.

— Ну? — с порога спрашивает сестра, входя внутрь. — Где этот герой?

Я только качаю головой.

— Ну вот, — говорит он, складывая руки на груди. — Приехала «спасительница», сейчас всё разрулит.

— Привет, Лёшенька, — улыбается Оля, хотя в глазах темнота. — Как жизнь?

— Отлично, — фыркает он. — Тебя каким ветром занесло?

Я стою рядом, не вмешиваюсь.

— Ты чего такая худая? — спрашивает Оля, глядя на меня. — Поела сегодня?

— Какая она худая? Посмотри, какой кардан наела, она раньше стройнее была, — муж шутит, а мне становится тошно.

— Не хочу есть.

— Рот закрой, — Оля поворачивается к Лёшке, переводит взгляд на меня. — Это плохо, пойдём на кухню, пока ты обедать будешь, я поговорю с этим полудурком. Ой, а тут и мама его, так хорошо, одной моралью сразу всё стадо прибьём.

Алексей фыркает.

— Яна всегда была эмоциональной, а ты ей подыгрываешь. Может, сама завидуешь? У тебя ведь ничего не сложилось: ни муж, ни детей. Вот и тянешь её в своё болото.

Оля даже не оборачивается. Просто смотрит на него долгим взглядом. Так, как будто видит насквозь.

— Ты такой умный, Лёша, — говорит она мягко. — Такой уверенный в себе. Только вот жену потерял. А с ней и человечность, думаю, пора заняться твоим воспитанием, если эта старая карга сыночку упустила. Ян, я думала, что ты поедешь ко мне. Нет, этот план отменяется, — Оля ухмыляется. — Я переезжаю сюда. Лёш, ну теперь пободаемся, посмотрим, ещё кто кого?

Глава 9

— Мама, вам кажется, домой пора, — Оля встаёт напротив моей свекрови. — Вам пора своего сыночка отпустить, долго вы его косяки заглаживать будете?

Оля, как всегда, идёт напролом. Она никогда не была из тех, кто сдерживает эмоции. С самого детства резкая, прямая, без пауз перед ответом. И сейчас, когда она стоит посреди нашего дома, держа Аню на руках, а я сижу на полу у стены, будто выжатый лимон, сестра делает то, что должна была сделать я сама давно.

— Вы вообще нормальный человек? — говорит она свекрови, которая снова пытается вмешаться в наш разговор.

Та останавливается на полушалке, чуть напрягается:

— Это дом моей сестры. И если вы решили, что она сейчас уставшая, вы можете сесть ей на голову? Я имею право высказаться. Вы только и делаете, что давите, — Оля кладёт Аню обратно в кроватку, чтобы та не проснулась от громких голосов, и поворачивается к ней лицом. — Сидите здесь, как чёрный ворон, трещите про терпение, про мужскую природу, про женскую долю... Да вы сами-то свою долю прожили?

Свекровь открывает рот, но Оля не даёт ей слова вставить.

— Вырастили сына, который считает, что может предавать и быть правым.

Я слушаю их диалог, почти не поднимая головы. Мне хочется закрыть глаза и провалиться в сон, который будет длиться дня три. Неделю. Месяц. Чтобы проснуться и забыть, что всё это было.

Но Оля не даёт мне опустить руки.

— Тебе нужен покой, — говорит она мне, присев рядом. — Не ссоры, не истерики, не обвинения. Просто два дня отдыха. Два дня, чтобы просто поспать, поесть и понять, как двигаться дальше.

Я смотрю на сумки в углу. На свои вещи, аккуратно сложенные в чемодан. Маленькие пакетики с детскими вещами. И впервые за этот бесконечный день мне становится легче.

— Два дня, — шепчу я. — Просто два дня, сейчас они звучат как молитва.

Наверное, сестра права. Сейчас у меня просто нет сил, то небольшая температура у Ани, и я не могла спать, всё её проверяла, то у меня мигрень и снова нет сна и спокойствия.

— Да, — кивает Оля. — И не одной слезы, пока ты отоспишься, я с Аней погуляю, покормлю тебя потом вкусным завтраком.

Мне нравится эта идея. Она кажется мне подарком, которого я заслуживаю.