Читать книгу Заира из аула Зубутли (Наталья Владимировна Елецкая) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Заира из аула Зубутли
Заира из аула Зубутли
Оценить:

5

Полная версия:

Заира из аула Зубутли

– Все в порядке, Али Халидович, – отвечает Сапира, – я просто поперхнулась. Ты идешь, Заира?

Когда мы отходим от сельсовета на достаточное расстояние, она спрашивает:

– Что он сказал?

– Ничего.

– Не увиливай. Я слышала, как вы разговаривали.

– Сказал, что не мог поступить иначе. И еще…

– Что?

Я сглатываю. Не так-то легко произнести вслух то, что ранило меня больше всего.

– Что я выйду замуж и буду счастлива.

– Так и будет, Иншалла[12]! – Сапира колеблется, видя, как я расстроена, а потом решительно добавляет: – Забудь о нем, Заира. Меселав сделал свой выбор. Не так уж ты была ему нужна, если он до сих пор не посватался.

– Только потому, что мне еще нет семнадцати!

– У вас могла состояться помолвка. Почти все наши одноклассницы помолвлены, а Диляра и Кубре уже замужем, хотя официально они пока не расписаны. Главное ведь никах[13]. А расписаться в сельсовете можно после совершеннолетия.

– Тебя тоже пока не засватали, – бормочу я, в глубине души сознавая, что Сапира, возможно, не так уж неправа.

– На самом деле отец уже нашел мне жениха, – смущенно признается Сапира. – Только мы еще не виделись. Смотрины на следующей неделе.

– Серьезно? – Я останавливаюсь и удивленно смотрю на подругу. – И кто он?

– Механик из Миатли[14]. Двадцать три года, зовут Имран… Ну всё, всё, не спрашивай! – Сапира сердито взмахивает рукой и прибавляет шагу.

– Постой, не беги так быстро. А если он тебе не понравится?

– Не понравится – откажусь. Отец принуждать меня не станет.

– А если понравится, ты переберешься в Миатли? И мы перестанем видеться?

– Заира, я ведь сказала – не спрашивай! Еще рано о чем-то…

– Тихо. – Я стискиваю руку Сапиры и заставляю ее остановиться. – Слышишь?

Мы стоим на дороге, круто забирающей на пригорок, откуда начинается улица, ведущая к нашим домам. В деревьях чирикают птицы, у обочины жужжит шмель, гогочут пасущиеся неподалеку гуси. Ничего необычного.

Сапира вырывает руку и сердито говорит:

– Идем скорей, дома дел полно, матери скоро рожать, надо воды натаскать и…

– Вот опять!

Раздается глухой рокот, как будто приближается гроза. Но небо чистое, к тому же звук исходит не сверху, а откуда-то из глубины; под ногами ощущается странная вибрация. Рокот длится несколько секунд. Все другие звуки на это время исчезли, словно для того, чтобы мы могли лучше расслышать похожий на далекую оружейную канонаду гул, смолкнувший так же внезапно, как и возникший.

Сапира испуганно распахивает глаза.

– Что это? Землетрясение?

– Похоже. Только очень далеко, как четыре года назад в Касумкенте[15].

– Ладно, идем. Если отец вернется и меня дома не застанет, мне достанется.

Когда я вхожу на кухню, бабушка варит хинкал[16], помешивая шумовкой в огромной кастрюле. На столе стоит тарелка с горячими, смазанными растопленным маслом чуду[17]. Мне становится стыдно: готовить завтраки и ужины – моя обязанность. На часах шесть тридцать, ужинаем мы в семь. В кухне душно, под потолком клубится чад, дровяная плита пышет жаром.

– Бабушка, иди отдохни, я доварю.

– Уже все готово. Ты где была?

– Сапира попросила с ней сходить… – сбивчиво отвечаю я, сообразив, что заранее не придумала правдоподобное объяснение.

– И что ей понадобилось в сельсовете?

– Почему в сельсовете? Нет, мы…

– Не лги, Заира. Тайбат вас видела.

Бабушка Тайбат, родственница моего покойного деда, живет напротив сельсовета. Она целыми днями сидит на скамейке у своего дома и за всеми наблюдает. Ей больше нечего делать, хозяйством занимаются невестка и внучки. Значит, она не поленилась дойти до бабушки, хотя ходит с клюкой, и рассказать, что мы с Сапирой после работы были у сельсовета.

– Ты не Меселава ли проведывала?

Даже не зная наверняка, бабушка почти всегда попадает в точку. Способность видеть людей насквозь особенно сильно развилась у нее после смерти моей мамы, когда бабушке пришлось смотреть за четырьмя детьми, пока отец пытался оправиться от горя.

– Как я могла его проведать, если он заперт? – выдвигаю я, как мне кажется, убедительный довод, но на бабушку он не производит впечатления.

Выражение ее лица не предвещает ничего хорошего. В этот момент входит отец. Я сразу понимаю, что он сильно встревожен.

С мая по октябрь отец после школьных уроков водит учеников средних классов в непродолжительные походы по окрестностям, совмещая спортивные занятия с наглядными уроками по ботанике и зоологии, которые он преподает. Отец отлично знает горные тропы и не водит мальчиков туда, где может быть опасно, поэтому жители аула доверяют ему своих детей, а директор школы оплачивает эти внеклассные часы. Амир и Бахарчи ходят с отцом в те дни, когда у них нет дополнительных занятий (Амир занимается шахматами, Бахарчи – вольной борьбой). Они вбегают следом за отцом – взбудораженные, с горящими глазами и нетерпением на лицах.

– Вы не слышали? – спрашивает отец, переводя взгляд с меня на бабушку и обратно.

– Что? – ворчит бабушка, раздосадованная тем, что ей помешали продолжить допрос, который наверняка закончился бы моим признанием.

– Гул. Минут двадцать назад. Мы как раз спускались…

– Земля задрожала и камни посыпались! – вклинивается Амир. – Это было…

– Не перебивай отца! – одергивает его бабушка. – Где-то в горах произошел толчок, только и всего, – говорит она отцу. – Садитесь за стол, пока все горячее. Заира, достань миски под хинкал. Бахарчи, кликни Хамида, он на заднем дворе играет.

Некоторое время отец молча ест, а потом задумчиво произносит:

– Это был не просто толчок. Я сейчас говорил с Максудом…

Максуд Рахманович живет в соседнем доме. Он преподает географию и замещает директора, когда тот болеет или уезжает на симпозиумы. Несколько лет назад Максуд Рахманович написал книгу о землетрясениях в Дагестане. Она есть в нашей библиотеке.

– Так вот, Максуд сказал, что в предгорьях Экибулака[18] местные пастухи с прошлого года слышат похожие звуки. Словно глубоко под землей взрываются снаряды, а иногда это похоже на треск разрываемой ткани. Скорее всего, разрушаются породы в новом очаге землетрясения. Природа как бы предупреждает о надвигающейся опасности.

Амир и Бахарчи, забыв про хинкал, слушают отца с напряженным вниманием. У Хамида прыгают губы – он пытается не заплакать. Мне тоже страшно, хотя я давно не ребенок. То, что слышали мы с Сапирой, можно было бы счесть чем-то незначительным, но слова отца придают недавнему происшествию зловещий смысл.

– Хватит, Нурудин! – сердится бабушка. – Детей пугаешь, поесть спокойно не даешь. Другого времени не нашел?

Но она не просто рассержена. Я вижу на ее лице отражение собственного страха. Не помню, когда в последний раз видела бабушку напуганной. И от этого мне становится совсем не по себе – настолько, что на какое-то время я даже перестаю думать о Меселаве.

2.

14 мая 1970 г.

Первая половина дня

–Он приехал, – шепчет Сапира, наклонившись ко мне со скамеечки во время полуденной дойки.

– Кто?

– Следователь из Дылыма. И с ним милиционер.

– Откуда ты знаешь?

– Видела, когда домой бегала. У мамы под утро схватки начались, но она не захотела в амбулаторию идти, сказала – еще рано. Вот я и побежала в перерыв ее проведать. Схватки затихли, но скоро наверняка вернутся, а отец уехал в Миатли, чтобы помочь тамошним механикам с ремонтом трактора, вот я и…

– Ну так что, что? – нетерпеливо спрашиваю я.

– Следователь и милиционер вышли из машины и в сельсовет зашли. Следователь такой важный, упитанный, с портфелем. А милиционер молодой, горбоносый, чернявый – на лезгина похож. Наверно, Меселава сейчас допрашивают.

Сапира ждет, что я отвечу, но я молчу, массируя коровье вымя перед началом дойки.

У меня с утра плохое настроение. Я думаю о том, зачем накануне так унизилась перед Меселавом. Что толку, если все, что я от него услышала, – пожелание счастливого замужества? Меселав мог окликнуть меня перед тем, как закрыть форточку, дать понять, что я ему не безразлична… Может, он вообще ничего ко мне не чувствует и я все навыдумывала.

Значит, его увезут сегодня или завтра. Лучше бы сегодня. Лучше бы поскорее. Пока он в Зубутли, мне не будет покоя.

Коровник внезапно содрогается, пол уходит из-под ног. Зорька, секунду назад меланхолично жевавшая сено, испуганно мычит, мечется по тесному стойлу, ударяясь боками о деревянные перегородки, бьет копытом по ведру и опрокидывает его. Со всех сторон слышатся крики, перекрываемые надрывным мычанием сотни коров. Потолочные балки и стальные подпорки стонут под натиском неведомой силы. Стены кренятся в стороны, словно невидимый великан раздирает их гигантскими руками.

Новый толчок. Я падаю со скамеечки и отползаю от задних копыт обезумевшей Зорьки, молотящих воздух в нескольких сантиметрах от моей головы. Вижу белое от шока лицо Сапиры, ее распахнутый в беззвучном крике рот, руки, скребущие по влажной от пролитого молока соломе, кровь на щеке, из которой торчит острая щепка, отлетевшая от разбитой перегородки.

– На выход! – кричит Фатима Рамизовна. – Все на выход!

Это не может происходить на самом деле. Это всего лишь кошмарный сон. Сейчас я проснусь и все будет как прежде. Но проснуться не получается.

Я пытаюсь подняться. Встаю на четвереньки, снова падаю, ползу в сторону выхода. Спохватившись, возвращаюсь и тяну за руку скорчившуюся на полу Сапиру:

– Скорее!

Мы ползем, уворачиваясь от коров, сорвавшихся с привязей и грозящих затоптать доярок, которые, как и мы, не могут подняться на ноги, потому что коровник непрерывно сотрясается. Потолок и пол вот-вот поменяются местами.

Когда внезапно наступает затишье, я вскакиваю и в несколько прыжков оказываюсь у двери, за которой ждет спасение.

Снаружи открывается картина настолько неправдоподобная, что я невольно зажмуриваюсь.

Колхозные фермы – молочная и овцеводческая – расположены на просторном плато, с трех сторон окруженном пологими склонами, на которых зеленеют земледельческие террасы с фруктовыми садами и огородами. Аул с жилыми домами, мечетью, школой, детским садом, амбулаторией и магазином спускается к реке Сулак, а за рекой грозными пиками, протыкающими небо, теснятся скалы.

Я заставляю себя открыть глаза и осматриваюсь.

Каскадные ступени с домами и огородами сползли вниз, люди с криками мечутся от двора к двору, какая-то женщина сидит посреди дороги и, стащив с головы платок, рвет на себе волосы. В фасаде школы зияет трещина, магазин превратился в руины, в пекарне провалилась крыша, минарет мечети накренился под немыслимым углом.

Самое удивительное во всей этой картине – синее небо и яркое солнце, в безмятежных лучах которого паника и разрушения выглядят еще более жутко.

Школа. Там отец и братья!

Наш дом. Там бабушка!

Сельсовет. Там Меселав!

Я бегу вниз, к аулу, забыв про Сапиру и остальных работниц, хотя со стороны коровника, который выстоял благодаря стальным подпоркам и каменной кладке, слышатся крики женщин и мычание разбежавшихся коров.

Я не думаю о том, что в любой момент земля может вновь прийти в движение. Я превратилась в перепуганное животное, движимое инстинктом, а не разумом. Мои ноги бегут так быстро, как не бегали никогда прежде. Кажется, они живут отдельно от тела – как и глаза, выхватывающие из невообразимого хаоса, творящегося вокруг, только самое важное, а все остальное, ненужное сейчас, остается за границей зрения.

Школьный двор заполнен детьми и взрослыми. Малыши, сидя на земле, плачут, дети постарше их успокаивают, учителя проводят перекличку. Толчок случился совсем недавно, еще не все успели покинуть школу. Дети продолжают выбегать из проема двери, повисшей на одной петле. В окнах выбиты стекла, трещина на фасаде вблизи выглядит еще более устрашающей, чем с высоты плато.

Я выхватываю глазами Бахарчи и подбегаю к нему.

– Где Амир и Хамид?

Бахарчи смотрит так, словно не понимает или не слышит. Я хватаю его за плечи, встряхиваю и повторяю вопрос. Он приходит в себя и озирается по сторонам.

– Амир где-то здесь, я его сейчас видел…

– А Хамид? И отец, где отец?

– Не знаю.

Я мечусь по двору и наконец вижу Амира – он сидит на земле рядом с мальчиками из своего класса (даже в такую минуту девочки, согласно традиции, сели отдельно), потом начинаю искать Хамида. Кто-то подсказывает, что первоклашек усадили под деревом. И действительно, Хамид там, целый и невредимый. Ольга Геннадьевна, учительница из Ленинграда, вывела свой класс самым первым, потому что крыло начальной школы находится ближе всего к выходу.

– Вы не видели Нурудина Гаджиева?

– Он вернулся за теми, кто не успел выйти, – говорит Ольга Геннадьевна, стараясь придать дрожащему голосу твердость. – В спортивном зале двери заклинило.

В этот момент от здания с треском отваливается часть стены, падает на землю, подняв столб пыли, и разлетается на куски. Дети визжат. Взрослые издают протяжный вздох, больше похожий на стон. К счастью, все находятся на достаточном расстоянии от школы. Если тряхнет снова, здание рухнет. А отец по-прежнему внутри.

Стиснув руки в беззвучной мольбе, я шарю глазами по окнам спортзала, но отец неожиданно появляется из-за угла вместе с Максудом Рахмановичем, физкультурником и завхозом, в окружении детей в белых футболках и спортивных шортах. Мужчины вывели учеников через запасной выход; задняя часть здания, наверно, не так сильно пострадала.

Я подбегаю к отцу и со всхлипом утыкаюсь ему в грудь. Он стискивает меня в объятиях, потом отстраняет и вглядывается в мое лицо.

– Ты в порядке, Заира?

– Да… Что с бабушкой?

– Не знаю. Надо отправить Бахарчи, пусть сбегает посмотрит.

– В дом лучше не заходить, – предупреждает Максуд Рахманович. – Может произойти новый толчок.

Я вспоминаю, что он знает все о землетрясениях, и дрожащим голосом спрашиваю:

– Вы думаете, это не конец?

– Думаю, это только начало, – мрачно отвечает Максуд Рахманович и, повернувшись к нам спиной, кричит:

– Слушайте все! Учителя: держитесь каждый своего класса. Дети: оставайтесь с учителями, по домам не расходитесь. Ждите родителей, они сами за вами придут.

– Здесь, на открытой площадке, самое безопасное место, – поясняет он взволнованным коллегам, засыпавшим его вопросами.

Отец вместе с другими мужчинами отправляется к детскому саду, расположенному неподалеку, куда со всех сторон уже сбегаются перепуганные матери. Я забираю Амира и Хамида и следом за Бахарчи, который убежал вперед, иду к нашему дому, крепко держа братьев за руки.

На нашей улице большинство домов остались целы, некоторые частично разрушены. Рухнули только самые ненадежные строения, в основном сараи.

Дорога делает поворот, и вот он, наш дом – целый и невредимый! Усадив братьев под деревом и велев им никуда не уходить, я вбегаю на кухню и вижу бабушку, которая заворачивает в чистую холстину еду, оставшуюся от завтрака.

– Что ты делаешь?

– А ты не видишь? Еду собираю.

– Нельзя оставаться в доме! Пойдем скорей. Максуд Рахманович сказал…

– Пусть Максуд своей матери указывает! – сердито перебивает бабушка. – Я и без него знаю, что за первым толчком придут другие. Только неизвестно, когда это случится – через пять минут или через пять часов. А ты своей болтовней только время отнимаешь. Достань из чулана мешки с мукой и крупой, в подполе картошка прошлогодняя осталась, про вяленую баранину не забудь. Да, и мед, Заира, мед!

– А где Бахарчи?

– Матрацы и одеяла сворачивает. Если придется под открытым небом ночевать, они нам пригодятся.

Бабушкина предусмотрительность лишь на первый взгляд кажется чрезмерной. Хотя сейчас середина мая, по ночам до сих пор бывают заморозки. Даже если толчки не повторятся, этой ночью мы вряд ли будем спать в своих постелях. Я не рискну ночевать в доме, и братьев не пущу. Хоть бабушка и считается главной в семье, я помню обещание, данное маме перед ее смертью: заботиться о братьях как о собственных детях, пока они не повзрослеют.

Я собираю продукты с сосредоточенной быстротой. Каждый мой нерв напряжен. Я готова выскочить из дома, как только почувствую дрожь земли. Мне очень страшно. Пожалуй, я еще никогда так не боялась, как сегодня.

Когда я выношу из дома мешки, мальчики сидят не в саду под яблоней, где я их оставила, а на скрученных матрацах у обочины. Бабушка сидит там же, обмахивая потное лицо передником. Бахарчи забирает у меня тяжелые мешки и без малейших усилий несет к дороге. Мускулы у него такие же крепкие, как у Меселава, он ведь тоже занимается борьбой.

Меселав!

В этой суматохе я совсем про него забыла.

Надо сбегать посмотреть, не разрушен ли сельсовет. Но как я оставлю братьев? А главное – что скажу бабушке?

Может, сказать, что хочу разыскать отца? Но бабушка увидит, что я свернула не туда, где школа и детсад, а в сторону сельсовета. Даже в такую минуту, переживая за всех нас и за старшего сына (дядя Самед с женой и детьми живет в Миатли, который наверняка тоже пострадал), бабушка, словно суровый страж, блюдет мою репутацию.

«Будь что будет», – решаюсь я и открываю рот, чтобы в очередной раз солгать, но в этот момент на дороге появляется Сапира с матерью, которую она буквально тащит на себе. Тетя Малика с трудом переставляет ноги и, поддерживая рукой огромный живот, сдавленно стонет.

Меня захлестывает волна стыда. Как я могла забыть про подругу? Как могла оставить ее и убежать? Пусть в тот момент мною двигал животный страх, пусть я думала о своей семье – я должна была убедиться, что Сапира не пострадала.

Я подставляю тете Малике плечо, и она грузно на него оседает, придавив меня своим немаленьким весом. Ее посеревшее от боли лицо усыпано бисеринками пота, на прикушенных губах запеклась кровь.

– Вы в амбулаторию?

– Да, – выдыхает Сапира, которой еще тяжелее, она ниже меня ростом и тоненькая как тростинка.

– А если амбулатория разрушена?

– Цела. Я видела, когда мимо пробегала.

– А где твой брат и сестры?

– Дома.

– Нельзя их там оставлять. Тетя Малика, постойте немножко, хорошо?

Я разворачиваюсь и бегу к дому Сапиры.

– Заира, вернись! – кричит она мне вслед, но я только отмахиваюсь.

На то, чтобы отыскать в одной из комнат и вывести на улицу трехлетнего Саида, пятилетнюю Салиму и десятилетнюю Салмат, уходит не больше пяти минут. Я отвожу их к бабушке и братьям и возвращаюсь к Сапире и тете Малике.

Сегодня улица кажется бесконечно длинной. Шаг, еще шаг, остановка (тетю Малику скручивает очередная схватка), несколько новых шагов, опять остановка. Солнце, поднявшись над горами, сильно припекает; пот заливает глаза, одежда прилипла к телу. Я только сейчас осознаю, что на мне, как и на Сапире, поверх платья надет халат доярки, и поэтому так жарко, но у меня нет сил даже на то, чтобы его расстегнуть.

– Сапира, почему не оставила меня в доме? – стонет тетя Малика. – Я бы родила в кровати. Я тебя родила в той кровати, тогда амбулатории не было…

Сапира молчит, от напряжения ее лицо покраснело, из пореза на щеке сочится кровь.

– Идемте, идемте, тетя Малика! – умоляю я. – Осталось чуть-чуть.

Двор амбулатории заполнен людьми. Очередь начинается от калитки, змеится через двор и пропадает в дверях. Те, кто не могут стоять, сидят или лежат под деревьями. Тут, должно быть, собралось не меньше трехсот человек – четвертая часть жителей Зубутли.

У большинства тех, кто держится на ногах, синяки и кровоподтеки, у некоторых руки продеты в поддерживающие повязки из полотенец или наволочек.

Тетя Малика издает животный крик и валится на землю, увлекая нас с Сапирой за собой. К нам бросаются двое мужчин, подхватывают ее и несут к амбулатории.

Очередь тянется по коридору до регистратуры, а дальше расходится: налево – в женское отделение и направо – в мужское. Тетю Малику сразу отправляют в родильный зал.

Штат амбулатории состоит из пяти врачей (терапевта, педиатра, хирурга и двух акушерок), четырех медсестер и санитарки, но сейчас рук не хватает, поэтому мы с Сапирой предлагаем свою помощь. Нам даже не надо надевать халаты: они уже на нас.

В течение двух часов мы промываем и перевязываем женщинам раны, кипятим воду, бегаем то за одним, то за другим, а заодно успокаиваем односельчанок, которые, как и мы, напуганы и жаждут выплеснуть эмоции. Жены пастухов, которых землетрясение застало в горах, не знают, что сталось с их мужьями, матери и сестры работниц, поднявшихся утром на террасные огороды и сады, гадают, успели ли те спуститься. Я заверяю, что с Анисой (Зухрой, Дилярой, Рашидой…) все в порядке. То же самое я говорю Сапире про ее отца. Он скоро вернется из Миатли, а если в ближайшее время не приедет, значит, остался, чтобы помочь местным жителям разбирать завалы.

Пока руки заняты делом, можно не думать о том, что произошло, а главное, о том, что еще может произойти. Каждый зубутлинец с детства знает, что живет в сейсмоопасном районе. На уроках нам регулярно рассказывали про землетрясения. И все же я не думала, что это когда-нибудь произойдет, да еще так внезапно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сырцовый кирпич, или саман, изготавливают из глины и рубленой соломы. В качестве раствора также используют глину.

2

Чувяки – мягкие кожаные туфли без каблуков, традиционная обувь кавказцев.

3

Меджлис (маджлис) – религиозное или общественное собрание у мусульман.

4

Аят – структурная единица Корана, фрагмент текста, состоящий из одной или нескольких фраз.

5

Абрикосовая каша – традиционное дагестанское блюдо, сытное и питательное; ее часто подают только что родившим женщинам для восстановления сил.

6

Село Зубутли расположено на второй ступени Сулакского каньона, на левом берегу реки Сулак.

7

Хубар – село в Казбековском районе Дагестана, в состав которого входит Зубутли.

8

Дылым – село в Дагестане, административный центр Казбековского района. Находится в 108 км к западу от Махачкалы.

9

Тандыр – уличная печь-жаровня круглой или кувшинообразной формы, традиционный атрибут внутреннего двора кавказских народов.

10

Бурчак-шурпа – дагестанский суп из баранины, бобовых и картофеля.

11

Годекан – общественный центр в дагестанском селе, площадь, на которой собираются мужчины для проведения досуга и обсуждения насущных вопросов.

12

Иншалла – «если будет на то воля Аллаха» – молитвенное восклицание в мусульманских странах.

13

Никах – исламский обряд бракосочетания.

14

Миатли – село в 18 км от Зубутли, расположенное на берегу реки Сулак у подножия горы Салатау.

15

Имеется в виду 7-балльное землетрясение, произошедшее 20 апреля 1966 г. в Южном Дагестане. Эпицентр находился между населенными пунктами Касумкент, Курах и Хив, в 240 километрах от Зубутли.

16

Хинкал – традиционное дагестанское блюдо, отваренные в мясном бульоне клецки, подаваемые с вареным мясом (обычно бараниной) и соусом.

17

Чуду – тонкая лепешка с начинкой из мяса, сыра, картошки или зелени.

18

Экибулак – село в Буйнакском районе Дагестана.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner