
Полная версия:
Заира из аула Зубутли

Наталья Елецкая
Заира из аула Зубутли
Когда земля содрогнется от сотрясений, когда земля извергнет свою ношу, и человек спросит, что же с нею, в тот день она расскажет свои известия, потому что Господь твой внушит ей это.
(Коран 99:1–8)
Серия «Семейная сага»
В оформлении обложки использована репродукция картины Тимура Кагирова
Имена и персонажи вымышлены, любые совпадения случайны

© Наталья Елецкая, текст, 2026
© Тимур Кагиров, ил., 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
Пролог
17 июня 2020 г.
Смотрю на развалины дома и пытаюсь понять, что же я чувствую.
Сказать «ничего» – значит покривить душой. Но и тех переживаний, которых я так боялась, все откладывая и откладывая поездку, я не испытываю. Только смятение, не более.
Хорошо, что Зайнутдин остался у машины и не видит сейчас мое лицо.
Неужели мне настолько все равно? Неужели я такая бесчувственная?..
От дома остался фундамент, заросший бурьяном в половину человеческого роста. Все остальное – крыша, балки, оконные рамы, двери – или сгнило, или разобрано на дрова, или вывезено на свалку после разбора завалов.
Я стою на тропинке, едва заметной среди давно не плодоносящих фруктовых и ореховых деревьев. У нас был большой участок и добротный дом, построенный на века. Кладка из сырцового кирпича[1] казалась нам, детям, такой надежной, такой нерушимой.
Я бы, наверное, и дальше тянула с поездкой, придумывая все новые причины для оправдания своего малодушия. Плохое самочувствие, хозяйственные заботы, свадьба внучки, ливневые дожди, размывшие дорогу на перевале…
Но неделю назад мне начал сниться отец.
Прежде он никогда не снился, а тут стал приходить каждую ночь. Войдет в спальню, встанет у изножья кровати и смотрит грустно и строго, словно хочет что-то сказать, но не может. На нем та же одежда, что и в тот вечер: рубаха из небеленого полотна, шаровары, подпоясанные плетеным шнуром, стоптанные чувяки[2]. Вот только волосы не черные, а седые, из-за этого я не сразу его узнала. Подумала во сне: что за мужчина посмел войти в мою спальню? Хотя я давно разменяла седьмой десяток, все равно неприлично. Что люди скажут, если узнают? А потом присмотрелась и мысленно спросила: «Отец?» Он кивнул. Постоял немного и исчез.
После четвертой ночи я поняла: надо ехать, раз уж не сделала это на годовщину.
В день годовщины, 14 мая, в Зубутли состоялся меджлис[3] с посещением старого кладбища и чтением аятов[4] из Корана над могилами погибших. Туда поехали многие мои односельчане. Сапира и Имран звали меня в свою машину, но я отказалась – сказала, сердце прихватило. Сердце у меня действительно ныло, но не из-за болезни, а от страха. Чего только не довелось мне пережить за прошедшие полвека! Несколько раз под смертью ходила, а так сильно, как в день поминовения, не боялась.
Наши страхи по поводу будущего зачастую не обоснованны. Люди страшатся грядущего события, а после того, как оно произойдет, понимают, что боялись напрасно. Но сегодня мой главный многолетний страх, связанный с возвращением в Зубутли, не только воплотился в реальность, но оказался даже сильнее, чем я предполагала.
Сперва Зайнутдин отвез меня на кладбище. Я постояла у общей могилы, в которой были захоронены погибшие в тот день мужчины, и среди них – мой отец. Потом отправилась разыскивать могилу матери. Долго плутала меж покосившихся надгробий, некоторые из которых датированы еще десятым веком. Зубутли – очень древний аул с богатой историей. С малых лет я гордилась, что родилась именно здесь. Была уверена, что проживу в Зубутли всю жизнь и упокоюсь на этом кладбище.
Я мысленно поговорила с мамой, рассказала ей обо всем, что происходило в моей жизни на протяжении нескольких десятилетий. Хотя она, конечно, и так все про меня знала. Но мне стало легче. Словно я скинула бремя тяжких признаний, которые не могла доверить ни одной живой душе.
Когда я вернулась к машине, Зайнутдин спросил: «Куда теперь, мама?» Я хотела ответить: «Домой, отвези меня домой!», но вместо этого сказала: «Видишь тот пригорок? Там когда-то был наш дом. Поехали туда».
Осознав, что неподвижно стою посреди тропинки, я убираю руку со ствола старого абрикоса, под которым девочкой собирала падалицу для каши[5], и иду дальше. Шатер из тесно сплетенных ветвей расступается, открывая пронзительно-синее небо с барашками белых облаков. Солнце отражается в потускневшем осколке зеркала, торчащем из щели меж двух камней фундамента. Это мое зеркало, внезапно понимаю я и снова останавливаюсь, наконец почувствовав то, что должна была почувствовать еще в тот момент, когда машина, спустившись со склона, начала петлять по узким улочкам заброшенного аула.
На меня обрушивается волна боли. Я пытаюсь сделать вдох и не могу; боль, словно ястреб, вцепилась в грудь и рвет ее когтями. Я смотрю на обточенные ветрами, выбеленные солнцем, заросшие сорняками камни, но вместо всего этого вижу развалины дома, слышу крики и плач, а потом внезапно наступает тишина, и я задыхаюсь в бессильном ужасе, зная, что последует за этой неестественной тишиной: глухой нарастающий гул, переходящий в громовой раскат; земля вновь задрожит в смертельной агонии, словно настал Судный день.
Мои глаза привычно сухи. Я выплакала все слезы в тот день, когда из-под завалов достали отца, и с тех пор ни разу не плакала, хотя поводов было достаточно. Врач в Кизилюрте, к которому возил меня Зайнутдин, заверил, что с моими глазами все в порядке, никакой патологии, причина в моем внутреннем состоянии. «Неудивительно, – сказал врач Зайнутдину, – учитывая, что пришлось пережить вашей матери». Он пообещал, что я непременно запла́чу, когда настанет весомый повод. Я хотела спросить: что это должен быть за повод, если, даже похоронив двух мужей, я не проронила ни слезинки, но промолчала.
– Пойдем, мама.
Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Зайнутдин подошел неслышно и из-за моего плеча смотрит на фундамент. Ему не понять, думаю я. И хорошо, что он не понимает. Не дай Аллах пережить нынешним детям то, что пережили их бабушки и дедушки, когда сами были детьми.
Мы возвращаемся к машине, оставленной на обочине грунтовой дороги. Это даже не дорога, а скорее глубокая колея, распаханная джипами, в которых привозят туристов, чтобы покатать их на катерах по реке Сулак[6], и грузовиками, доставляющими стройматериалы.
Аул (хотя теперь правильнее говорить – село) начали восстанавливать лет десять назад. Местные потихоньку возвращаются на родовые земли, хотя здесь пока нет ни мечети, ни магазина, ни амбулатории. Но со временем…
– О чем ты думаешь, мама? – выдергивает меня из размышлений голос Зайнутдина.
– О том, что когда-нибудь сюда вернется жизнь.
Зайнутдин с сомнением качает головой.
– Чтобы восстановить Зубутли, нужны большие деньги. У аула нет статуса поселения, нет администрации, поэтому и деньги никто не выделяет. Все делается усилиями добровольцев, а разве им под силу за несколько лет сделать то, что создавалось веками?
Понимая, что своими словами причиняет мне боль, он мягко добавляет:
– Мама, ты же видела эти руины. Сюда даже газ не провести. Да и кому это нужно? Возвращаться в прошлый век, шить при свете керосинки, топить печь дровами…
– Пообещай, что восстановишь наш дом.
– Что?
От неожиданности Зайнутдин резко выворачивает руль, машина опасно кренится набок. Ветка дерева хлещет по стеклу, словно возмущаясь этим грубым человеческим вмешательством.
– Пообещай, что восстановишь дом, в котором я выросла.
– Зачем, мама? Ты ведь не собираешься тут жить?
Догадавшись по моему молчанию, что именно этого я и хочу, Зайнутдин поворачивается ко мне. Уважение и такт не позволяют ему озвучить свои мысли, но я и без слов понимаю, о чем он думает.
Зайнутдин хороший сын: добрый, заботливый, почтительный. На его месте я бы, наверное, думала так же. Что моя просьба – не более чем старческая блажь. Что дать обещание – значит взять на себя слишком много. Дело не только в деньгах, но и во времени, которого у Зайнутдина, как у всякого работающего мужчины, всегда не хватает, и в физических возможностях. Я знаю от Салимы, что Зайнутдина беспокоит то одна болячка, то другая, хотя он делает вид, что здоров.
– Пообещай, что восстановишь дом, – в третий раз говорю я.
Что-то в моем голосе заставляет Зайнутдина изменить ответ, готовый сорваться с его губ. Он смотрит на свои руки, лежащие на руле, потом оглядывает улочку и останавливает взгляд на недавно отстроенном доме с синими ставнями и геранями на подоконнике, с импровизированным прилавком у калитки, на котором стоит ведерко со спелыми абрикосами, собранными тут же, возле дома, и выставленными на продажу.
– Хорошо, мама. Я обещаю.
Машина вновь трогается с места. Я оборачиваюсь и провожаю глазами ведерко с абрикосами, ставшее для меня символом возрождения Зубутли.
Я уверена, что рано или поздно вернусь.
Вернусь, чтобы остаться насовсем.
1.
13 мая 1970 г.
С самого утра все мои мысли о том, что теперь будет с Меселавом.
Новость о вчерашнем происшествии разлетелась по аулу, обрастая все новыми подробностями. Я знаю то, что слышала от двоюродного брата Сапиры, которому рассказал кто-то, кто видел своими глазами, как все произошло. Этот пришлый из Хубара[7] получил по заслугам, но Меселаву придется заплатить за свой поступок высокую цену.
Джамиля сама виновата, шепчутся работницы фермы. Строит глазки каждому встречному, одевается неподобающе. Почему Джамал не выдал ее замуж сразу после школы? Теперь он лишился старшего сына и главного помощника. Столько лет обучал Меселава кузнечному делу – и все напрасно. Ждать, пока другие сыновья подрастут, здоровья не хватит. Джамал с возрастом совсем хворый стал, еще с войны грудью мается. Ранение получил тяжелое, пуля прошла через легкое, оставив под лопаткой шрам размером с яйцо. На Зареме-то он вторым браком женат, первая семья во время войны погибла.
Я не считаю, что Джамиля виновата. Она просто очень красивая, вот и всё. Неудивительно, что тот парень – и каким ветром его занесло в Зубутли? – захотел с ней познакомиться. Плохо, что, получив отказ, он не отступился, а попытался схватить Джамилю за руку. Это увидел Меселав и набросился на чужака, защищая честь сестры. Он его даже не бил – обхватил поперек туловища и бросил на камни. А силы ему от рождения отмерено немало. Слава о победах Меселава в соревнованиях по вольной борьбе, когда он учился в школе, гремела на весь район. Он несколько раз ездил в Махачкалу и каждый раз привозил медали; дядя Джамал с гордостью рассказывал соседям о победах сына и приглашал их посмотреть на очередную медаль.
Меселав еще ребенком был выше и крепче своих сверстников (тетя Зарема едва не умерла, когда рожала его), а теперь, в свои восемнадцать, выглядит как взрослый мужчина. Под рубахой бугрятся мускулы, плечи широченные, а шея такая мощная, словно способна удержать не одну голову, а сразу несколько. Хотя Меселав числится в учетной ведомости как помощник кузнеца, на деле он выполняет почти всю работу, оставляя отцу только самую легкую.
Точнее, выполнял. До вчерашнего дня.
При мысли о том, что Меселава посадят в тюрьму и в следующий раз я увижу его через несколько лет (если вообще когда-нибудь увижу), я спотыкаюсь и опрокидываю ведро с надоенным молоком.
– Ты что наделала? – испуганно ахает Сапира. – Если Фатима Рамизовна увидит, из зарплаты вычтет, а у тебя за этот месяц и так одни слезы вместо рублей.
Она поспешно закидывает молочную лужу лежалой соломой, втаптывает потеки в земляной пол, потом берет свое ведро и выливает половину надоя в мое опустевшее.
– Зачем? Не надо.
Мне действительно все равно. Пусть я снова не выполню план, пусть вычтут из зарплаты, какая теперь разница, если Меселав не сможет ко мне посвататься. А я так надеялась, что это случится в сентябре, когда мне исполнится семнадцать.
Я не представляю, каково это: не видеть его хотя бы один день. Дорога к ферме проходит мимо кузницы, и это единственное, что примиряет меня с необходимостью работать: возможность утром и вечером, проходя мимо распахнутых дверей кузни, видеть Меселава. Каждый раз, как я появляюсь в поле его зрения, он опускает молот и провожает меня взглядом, от которого мое лицо вспыхивает жарким пламенем, словно я сама стою у кузнечной печи.
– Может, обойдется, – сочувственно говорит Сапира, имея в виду, конечно, не молоко.
Она единственная, кто знает о моих чувствах к Меселаву. Будь жива мама, я бы и ей не призналась. И помыслить невозможно рассказать кому-то о своей любви. Девушка должна ждать, пока парень не выразит намерение к ней посвататься. И хотя за весь год мы с Меселавом не перекинулись и парой слов, я знаю, что нравлюсь ему и единственное, что его останавливает – мой возраст. Он, как и я, ждет, когда мне исполнится семнадцать.
Точнее, ждал. До вчерашнего дня.
Неумолимый внутренний голос вновь напоминает о том, что все изменилось. Меселав заперт в одной из комнат сельсовета, ожидая прибытия из Дылыма[8] следователя и сотрудника милиции, который по окончании расследования отвезет его в райцентр, где его будут судить за непредумышленное убийство. Хотя и расследовать-то нечего, сказал отец за завтраком. Трое свидетелей видели, как Меселав приложил чужака о камень – тот даже опомниться не успел. Нет бы оттащить его на окраину аула, подальше от чужих глаз и ушей. Там бы пусть делал с ним что хотел. Ярость не должна застить глаза, особенно если Аллах наделил недюжинной силой. Но Меселав всегда был таким: вначале делает, потом думает. Ни уговоры, ни наказания не могли удержать его в узде. И вот к чему это привело.
В голосе отца звучало сожаление. Меселав был одним из его любимых учеников и самым способным в классе. Физику и биологию знал на отлично. Ему бы дальше пойти учиться, но он решил продолжить семейное дело и стать кузнецом.
Подавая домашним завтрак, я напустила на себя равнодушный вид, чтобы никто не догадался, что творится у меня в душе. Но бабушка Джавгарат все равно почуяла неладное. Хотя ей за восемьдесят, видит она отлично, даже без очков. От ее глаз ничего не укроется.
Я вышла во двор, чтобы достать из тандыра[9] очередную порцию лепешек. Полной грудью вдохнула прохладный утренний воздух, напоенный медвяным ароматом цветущих абрикосов, бросила привычный взгляд на кажущиеся одновременно близкими и далекими скалы каньона, над которыми голубело небо, подернутое белесой дымкой. Завораживающая красота, к которой невозможно привыкнуть, даже если живешь здесь с рождения, сегодня оставила меня равнодушной. Сняв лопаткой лепешки со стенок тандыра, я понесла блюдо на кухню.
Каждое утро, встав засветло, я выпекаю не меньше двадцати штук: трем моим братьям, которые активно растут, нужно столько еды, что хватило бы на целый полк, шутит отец. Сам он ест мало, а бабушка и того меньше: плошка творога со сметаной и зеленью – вот и весь ее завтрак.
Когда я вернулась на кухню, отец заканчивал начатую в мое отсутствие фразу:
– …наверняка сочтут отягчающим обстоятельством.
– Что сочтут? – не удержавшись, спросила я.
– Меселав борьбой занимался, значит, воспользовался своей силой, – ответил тринадцатилетний Бахарчи, намазывая маслом горячую лепешку и с такой поспешностью отправляя ее в рот, словно не ел два дня.
Десятилетний Амир и семилетний Хамид последовали его примеру. Они во всем подражали брату, и Бахарчи иногда нарочно, чтобы их позлить, делал что-то, что им пока не под силу, каждый раз получая нагоняй от отца.
– И что теперь с ним будет?
– Получит лет пять или больше, если адвокат попадется неопытный. Все будет зависеть от показаний свидетелей. Гудула, Бахтияра и Эльмурада наверняка вызовут в суд. Надо бы Джамалу потолковать с ними – что можно говорить на суде, а о чем лучше умолчать.
Из слов отца я поняла, только что Меселав не скоро вернется домой. К тому времени я уже буду замужем. Почувствовав, как задрожали губы, я испугалась, что не совладаю с собой, развернулась и направилась к двери, ведущей на женскую половину.
– А ты почему не садишься завтракать, Заира? – спросила бабушка.
– Я не голодная.
– Так не пойдет, – сказал отец. – Давай-ка быстренько поешь, а то на работу опоздаешь.
– Ты смотри сам в школу не опоздай, Нурудин, – хмыкнула бабушка.
Этой шутке больше двадцати лет. Она появилась в год, когда мой отец, окончив педагогический техникум, вернулся в местную школу учителем. Школьником отец любил поспать, поэтому часто опаздывал на уроки. В первый рабочий день бабушка разбудила его привычным: «Быстро вставай, Нурудин, а то в школу опоздаешь!» С тех пор так и повелось: бабушка шутит, отец смеется. Как-то раз я спросила у него: «Почему ты не скажешь бабушке, что давно вырос и шутка перестала быть смешной?» Отец ответил: «Потому что, если я это слышу, моя мать все еще жива».
Моя мама умерла семь лет назад от послеродовой инфекции, когда Хамиду исполнилось четыре дня. Хамид из-за этого испытывает чувство вины, хотя отец говорит ему, что он ни при чем, такова была воля Аллаха. Бабушка хотела, чтобы отец, выждав положенный срок, снова женился, даже присмотрела ему невесту, но он предпочел остаться вдовцом. Хамида выкормили овечьим молоком. Может, поэтому он похож на барашка: такой же кудрявый, с широко расставленными глазами и нескладными руками и ногами.
Я взяла лепешку и принялась через силу жевать. Отец и братья ушли на мужскую половину, собираться в школу. Позавтракав, бабушка обычно идет во двор и садится под яблоней, но сегодня она осталась за столом. Под ее пристальным взглядом я поперхнулась и закашлялась. Она налила в кружку молока из кувшина и поставила передо мной.
– Возьми себя в руки, Заира. Не хватало еще, чтоб другие заметили.
– Что заметили?
– Меселав, конечно, парень видный, – продолжила бабушка, словно не услышав вопрос. – Любая бы за него пошла. Но посватался бы он именно к тебе. Ты ведь этого ждала, да?
Я вспыхнула и, опустив глаза, кивнула, словно признавалась в преступлении.
– Тогда хвала Аллаху, что уберег тебя от этого брака! Ты за кого замуж захотела? – рассердилась бабушка. – За буйного, которому ярость глаза застит? А ну как он прибил бы тебя из ревности такими-то кулачищами? Долго бы ты прожила с таким мужем?
– Зачем ты так говоришь, бабушка? – глотая слезы, пробормотала я. – Меселав бы меня пальцем не тронул. Я бы ему повода не давала…
– Ревнивцу повод не нужен. Он бы тебя сперва пристукнул, а потом спохватился – виновата ты или нет. – Бабушка помолчала и спокойно добавила: – Не переживай, без мужа не останешься. Найдется жених и получше Меселава!
Я вбежала в коровник в половине восьмого (работа на ферме начинается с семи). Сапира и другие девушки заканчивали дойку. Бригадирша Фатима Рамизовна отругала меня за опоздание и пригрозила, что в следующий раз пожалуется председателю. Мои коровы недовольно мычали. Надев халат, я села доить. Закончилось все опрокинутым ведром.
Желание в последний раз увидеть Меселава к полудню стало нестерпимым. Я решила, что сделаю это после работы и неважно, что он обо мне подумает.
За обедом Сапира спросила, что я задумала. Она умеет читать по моему лицу не хуже бабушки Джавгарат.
– Ничего не задумала, – ответила я, уткнувшись в свою тарелку с бурчак-шурпой[10].
– Не обманывай. Мне-то можешь рассказать.
– Ладно. Хочу повидать Меселава, прежде чем его увезут.
– И как ты это сделаешь? Он ведь заперт.
– Придумаю что-нибудь. Ты пойдешь со мной?
– Пойду. Но мне это не нравится, Заира. Если тебя увидят, представляешь, что будет?
– Мне все равно.
Если я что-то решила, обязательно сделаю. Такое упрямство не раз выходило мне боком, но я лучше буду жалеть о том, что сделала, чем о том, что могла бы сделать, но побоялась. Отец говорит, с таким характером мне надо было родиться мальчиком. Я стараюсь вести себя скромно, как подобает аварке, но иногда характер (а точнее, упрямство) берет верх над разумом.
После работы мы с Сапирой не возвращаемся, как обычно, домой, а спускаемся к реке. Некоторое время идем берегом, потом поднимаемся по склону, заросшему деревьями, и выходим к сельсовету.
Сельсовет располагается в одноэтажном каменном доме, выстроенном буквой «П». Перед зданием – площадь, на которой по праздникам и разным поводам проходят общие собрания, а в обычные дни это годекан[11]. Вот и сейчас под раскидистым дубом сидят старики, опираясь на свои посохи и что-то обсуждая.
Стоя в отдалении, мы наблюдаем за дверью, в которую постоянно кто-то входит и выходит.
– И что дальше? – спрашивает Сапира. – Ты пойдешь туда и спросишь, где Меселав?
Меселава считают преступником, значит, недостаточно держать его просто под замком, он ведь может выбраться в окно и убежать. В сельсовете есть только одна комната с решеткой на окне: бухгалтерия, где хранятся деньги и отчетные документы. Меселава наверняка поместили туда, а бухгалтерию временно перевели в другой кабинет.
В Зубутли нет отделения милиции, потому что преступления у нас случаются очень редко, а если и случаются, то незначительные. Убийств на моей памяти ни разу не было. Зубутлинцы стараются решать спорные вопросы мирным путем, а если конфликт затягивается, вмешивается имам и говорит последнее слово, которое для спорщиков является более значимым, чем закон.
– Пойдем, – говорю я Сапире, демонстрируя уверенность, которой не испытываю.
Мы неторопливо идем к сельсовету, делая вид, будто прогуливаемся, и заворачиваем за угол. Окно бухгалтерии, забранное железной решеткой, выходит на клумбу с цветущими маками. Я останавливаюсь и смотрю на него.
– Думаешь, он там? – спрашивает Сапира шепотом, хотя поблизости никого нет.
– Не знаю. Подожди здесь. Если кто-то пойдет, кашляни.
– Ладно. – Сапира всем своим видом показывает, насколько ей это не нравится.
Я подхожу к окну, встаю на цыпочки и смотрю через прутья решетки, но вижу только очертания мебели. За столами никого нет, что подтверждает мою догадку. В это время бухгалтерши должны находиться на своих местах, рабочий день еще не кончился.
Я стучу по стеклу. Сердце колотится так, словно вот-вот выскочит из груди. «Что ты делаешь? – вопрошает внутренний голос. – Зачем позоришь себя? Что он о тебе подумает?»
За стеклом появляется Меселав.
– Заира, ты что тут делаешь?
Я не слышу голос – читаю по губам. Что ответить? Дальше этой минуты я не думала, все мои мысли были сосредоточены на том, чтобы просто увидеть Меселава. Молча смотрю на него, стараясь запечатлеть в памяти лицо. Мне мешает решетка. Из-за нее кажется, будто Меселав в тюрьме. Но он и будет в тюрьме, внезапно осознаюґ я и закрываю лицо руками, чтобы Меселав не увидел слезы отчаяния, готовые прорваться наружу.
Он открывает форточку и повторяет:
– Ты что тут делаешь?
– Я… Я просто…
Слова застревают в горле. Зачем он спрашивает?! Неужели сам не понимает? Разве парню пристало задавать девушке такие вопросы?
Внезапно меня охватывает злость. Отец и бабушка правы: необузданный нрав Меселава стольких людей обрек на страдания! Меня, дядю Джамала, тетю Зарему и Джамилю, родителей того парня…
– Зачем ты это сделал? – говорю я совсем не то, что хотела сказать. – Зачем его убил?
Меселав мрачнеет. На его скулах играют желваки, глаза вспыхивают гневом.
– Будь у тебя старший брат, он поступил бы так же. А если нет – значит, он был бы трусом, неспособным защитить честь сестры.
– Тебя посадят в тюрьму.
– Не переживай, со мной все будет в порядке.
– А со мной? – вырывается у меня.
Меселав долго молчит, а потом отвечает:
– С тобой тоже. Ты выйдешь замуж и будешь счастлива.
Сапира громко, неестественно кашляет.
– Я тебя дождусь, – быстро говорю я, удерживая его взгляд. – Слышишь, Меселав?
Сапира снова кашляет.
На дорожке появляются ветеринар Али Халидович, друг отца Сапиры, и помощник агронома Иван Кондратьевич, молодой специалист, приехавший в колхоз по распределению.
– А я говорю, нельзя кормить коров сурепкой! – размахивая руками, горячится Али Халидович. – От этого у них животы расстраиваются… Эй, ты зачем кашляешь, Сапира? Заболела? Почему в амбулаторию не сходишь?
Я отскакиваю от окна и склоняюсь над клумбой, делая вид, что любуюсь маками. Меселав закрывает форточку. Он не успел ничего ответить. Или не захотел.

