Девушка в красных сапогах

Здесь существовали свои негласные законы. Если ты надела новое платье — это либо «попытка кого-то подцепить», либо «трата денег, которые лучше бы вложить в квартиру». Если ты задержалась на работе — «выслуживаешься перед начальством», если ушла вовремя — «ленивая и безответственная».

Вероника быстро поняла, что в этом серпентарии любая личная информация, случайно оброненная в разговоре, через час становилась достоянием общественности, обрастая выдуманными подробностями. Она научилась держать оборону: минимум личного, максимум рабочих фраз, взгляд в пол и неизменная вежливость, за которой пряталась глухая стена.

Она привыкла быть послушной дочерью и исполнительным работником. Внутри нее, под слоями воспитания и страха показаться «неправильной», жила Вероника, которая иногда мечтала надеть что-то яркое, распустить волосы и хотя бы раз в жизни сделать что-то совершенно безумное. Но пока что ее самым безумным поступком был переезд в бабушкину квартиру подальше от материнских советов. И вот теперь, столкнувшись с соседом-меломаном, она впервые за свои двадцать пять лет почувствовала, как привычный, выверенный до копейки мир начинает давать трещину. И, к ее собственному удивлению, этот мир пугал ее меньше, чем ожидалось.

Мы выбираем, нас выбирают

Вероника постояла у двери, а потом плотно закрыла ее на замок. В квартире воцарилась давящая тишина, и она принялась рассеянно раздумывать, чем бы занять эту неожиданно свободную субботу. Однако долгих раздумий не получилось: резкий звук входящего звонка вспорол тишину, заставив ее вздрогнуть. Вероника, еще не успевшая до конца остыть, потянулась к гаджету. На экране высветилось «Аня».

Аня была из тех людей, которых невозможно не заметить, даже если очень постараться. Высокая, чуть полноватая, с копной блондинистых волос, настолько пережженных краской, что они напоминали мочалку; она вечно собирала их в небрежный пучок, но непослушные сухие пряди всё равно торчали во все стороны. Она говорила громко, смеялась ещё громче.

Вероника вспоминала, как вчера вечером сидела с Аней в кафе, подперев щёку ладонью, и слушала её непрерывную болтовню вполуха. Аня рассказывала о своей новой работе в каком-то агентстве, о начальнике, который «просто душит своим интеллектом», о том, что она опять села на диету, но сегодня позволит себе чизкейк, потому что «ну не могу я, Вероника, я же человек». И всё это с такой интонацией, будто они лучшие подруги, будто не было той давней дурацкой истории, о которой Вероника старалась не думать.

Аня всегда была такой. Ещё в школе она липла к Веронике, как репейник. Садилась за одну парту, хотя в старших классах Вероника больше общалась с одноклассницей Мариной, и сидела она с ней за одной партой. Аня любила делиться «секретами», рассказывая про мальчиков, про ссоры с мамой, про то, что у неё «опять прыщ на подбородке, кошмар».

Вероника тогда была тихой, стеснительной девочкой, которая не умела отказывать. Вот Аня и пользовалась — не зло, нет, скорее, как-то по-свойски, по-детски, будто имела на неё право.

А потом, в конце августа, случилась та неприятная история.

В начале сентября они разъехались — Вероника в Минск, Аня тоже в Минск, но в другой университет. Встречались пару раз в родном городе, но как-то сухо, издалека. А потом обе вернулись в город — маленький, уютный, где все друг друга знают. Вероника надеялась, что прошлое останется в прошлом. Но нет — Аня, будто ничего и не было, ворвалась в её жизнь снова.

Вероника иногда встречалась с Аней, та приглашала ее в кафе, на прогулки, но внутри у нее при каждой встрече было муторно. Она хотела забыть. Хотела, чтобы та история растворилась, как сахар в чае. Но Аня не давала. Веронике каждый раз хотелось сказать «нет». Но Аня смотрела на неё с таким ожиданием, с такой надеждой, что Вероника чувствовала себя неловко. Опять побеждала эта старая привычка — уступать.

«Почему я никак не могу от неё отделаться?» — думала Вероника. И сама себе отвечала: потому что Аня — как старая рана, которая не заживает, потому что каждый раз, когда она видит её, Вероника невольно вспоминает ту историю — и себя, тогдашнюю, испуганную, слабую, которая позволила, чтобы её втянули в эту неприятную игру. Или она сама виновата? Вероника уже и сама не была уверена. Иногда ей казалось, что злость на Аню — это просто злость на саму себя.

Сейчас, глядя на телефон, Вероника, буркнула себе под нос:

— И почему я всегда попадаю в такие истории?

Телефон не умолкал.

— Алло? — голос у Вероники был звонким, адреналин еще бурлил в крови.

— Вероника! Ну что? — голос Ани в трубке звучал бодро. — Я жду подробностей. Ты вчера так быстро исчезла, что я даже не стала вечером звонить, чтобы спросить, как доехала. Как он? Максим этот?

Вероника села на диван, чувствуя, как в груди неприятно кольнуло. Вчерашний вечер, который начинался как нечто интригующее, теперь казался неудачной сценой из второсортного фильма.

— Ань, если честно, лучше бы я вызвала такси сразу после того, как вы с Антоном уехали, — тихо сказала Вероника, потирая виски.

— Так, — тон Ани мгновенно сменился с любопытного на сосредоточенно-серьезный. — Это звучит не как «мне было скучно». Рассказывай. Что случилось?

Вероника замялась. Рассказывать о том, как Максим, еще полчаса назад галантно отодвигавший стул, превратился в хама, ей не хотелось. Это казалось постыдным. Будто она, взрослая девушка, совершила глупую ошибку, поверив в сказку.

— Да ничего особенного, — она вздохнула, стараясь говорить ровно. — Оказалось, что он совсем не джентльмен. Скорее, наоборот.

— Что он сказал? — голос Ани стал жестче.

— Ты же знаешь, я не люблю конфликтов, но он… он откровенно оскорблял меня. Причем так быстро переключился с комплиментов на грязь, что я даже не поняла, как это произошло.

— Боже, Вероника, какой кошмар, — Аня возмущенно выдохнула. — Ты его хоть послала?

— Я просто ушла, — ответила Вероника, глядя в окно на серую многоэтажку напротив. — Не стала ничего доказывать. Мне стало так противно, что я была рада просто уйти. Честно, Ань, я еще легко отделалась. Если бы я повелась на его очарование дольше, чем на час, думаю, проблем было бы больше.

— Ну и правильно, — Аня явно успокоилась, но в ее голосе все еще звучала злость. — Знаешь, я Антону вчера еще по дороге домой сказала: какой-то тип подозрительный. У него взгляд был такой… хищный. Антон еще смеялся, мол, я придумываю. А вот видишь? Интуиция меня не подвела. Хорошо, что ты не растерялась.

— Я просто хочу об этом забыть, — призналась Вероника. — Это напомнило мне, почему я вообще ни с кем не знакомлюсь. Спокойнее быть одной.

— Не говори глупостей! — отрезала Аня. — Один придурок не делает всех мужчин такими. Просто Максим — неудачный экземпляр. Главное, что ты поняла это сразу, а не через месяц отношений. Мы с Антоном сегодня вечером планировали зайти в ту же кофейню, если хочешь — присоединяйся, посидим, выпьем латте, забудем про этого хама.

— Спасибо, Ань, — Вероника слабо улыбнулась. — Но сегодня я, пожалуй, останусь дома. Нужно привести мысли в порядок.

— Ладно, — согласилась Аня. — Но если что — сразу звони. Мы с Антоном тебя в обиду не дадим.

Вероника нажала кнопку отбоя и отложила телефон. В комнате снова стало тихо. Она давно уже не чувствовала себя виноватой за то, что «не понравилась» или «не оправдала ожиданий». Она просто была собой, и этого оказывалось достаточно, чтобы вовремя увидеть фальшь. И этот случай, хоть и неприятный, вдруг показался ей всего лишь случайным стечением обстоятельств.

Вероника тяжело вздохнула, глядя на запотевшее стекло окна, за которым по-прежнему моросил дождь. Мысли о Максиме были липкими, как дешевый сироп, и она отчаянно пыталась переключиться на что-то светлое, пусть и слегка горчащее. Она вспомнила Аню.

Перед глазами всплыла картинка: полтора года назад, то же самое кафе «Черный кот». Они тогда сидели за тем же угловым столиком, пили латте, и Аня, смеясь, рассказывала что-то о работе. Именно в тот вечер появился Антон. Тогда он показался Веронике совершенно «не ее» типажом: долговязый, слишком худощавый, с какой-то почти мальчишеской, суетливой улыбкой. В нем не было той внешней уверенности или «брутальности», на которые Вероника всегда неосознанно западала.

Но с Аней у них всё сложилось удивительно легко. Как пазл, который сложился с первого раза.

За эти полтора года Антон поразительно изменился. Худоба ушла, сменившись подтянутостью, плечи расправились, а в глазах появилась та самая взрослая, спокойная глубина, которая делает мужчину интересным. Он не просто возмужал внешне — он стал человеком, с которым хочется разговаривать часами, чье мнение кажется весомым и честным. Вероника узнала его лучше, видела, как заботливо он подает Ане пальто, как внимательно слушает её, даже если она несет полную ерунду.

И вот теперь, сидя в одиночестве, Вероника почувствовала, как под ребрами зашевелился тонкий, холодный червь зависти. Это чувство было неприятным, колючим, но таким отчетливым, что его невозможно было игнорировать.

Ведь на месте Ани могла быть она. Антон был тем типом людей, которых начинаешь ценить не сразу, а распробовав, как дорогое вино. А теперь он принадлежал не ей. Аня была счастлива — по-настоящему, без драм и пошлых сцен, с которой Вероника столкнулась вчера.

Она глубоко вздохнула. Вопрос, который она боялась задать себе вслух, вдруг прозвучал внутри с пугающей ясностью: что с ней, Вероникой, не так? Почему её «радар» раз за разом настраивается на тех, кто в итоге пытается сломать её личность, в то время как рядом с Аней оказался человек, способный строить и беречь?

— Значит, дело не в них, — прошептала она едва слышно. — А в том, кого я позволяю себе выбирать. И почему я до сих пор соглашаюсь на меньшее, чем заслуживаю.

Червь зависти на секунду затих, уступая место холодному, отрезвляющему осознанию, от которого внутри стало еще неуютнее.

Дождь за окном не собирался заканчиваться. Стекло, испещренное длинными, извилистыми дорожками воды, искажало реальность, превращая городской пейзаж в абстрактное полотно. Вероника стояла на кухне. Внизу, в серой пелене, мелькали цветные пятна — чьи-то ярко-желтые, синие, красные зонты. Люди торопливо перепрыгивали через лужи, их движения казались механическими, лишенными какого-либо смысла.

Машины проносились по мокрому асфальту с глухим, шуршащим звуком, выбрасывая из-под колес веера грязных брызг. Вероника наблюдала за ними, но видела совсем другое. Перед глазами всплывала вчерашняя сцена: лицо Максима, перекошенное от раздражения, его резкие слова, которые, казалось, до сих пор висели в воздухе этой квартиры тяжелым, непроветриваемым слоем. Она снова прокручивала в голове их диалог, анализируя интонации, жесты, пытаясь найти тот самый момент, где всё пошло не так, где их общение свернуло на кривую дорожку.

В квартире было слишком тихо, и эта тишина давила на уши.

Вероника не выдержала. Она взяла телефон, экран которого привычно вспыхнул, осветив её лицо тусклым светом. Палец сам собой потянулся к иконке Instagram1. Она открыла ленту, но сторис друзей, пестрящие «идеальной» жизнью — завтраки с круассанами, спортзалы, путешествия — вызвали лишь глухое раздражение. Она пролистала их за секунду, даже не вчитываясь в подписи.

Переключившись на Threads2, она надеялась найти там что-то живое, искреннее, какую-то мысль, которая отозвалась бы внутри. Но и там была лишь бесконечная череда чужих рассуждений, шуток и попыток казаться остроумными. Бессмысленный скроллинг стал для неё своего рода защитной реакцией: она просто сдвигала пальцем реальность вверх, надеясь, что где-то там, за очередным постом, прячется ответ на её вопросы.

Но ничего не цепляло.

Тексты мелькали перед глазами, как размытые огни автомобильных фар за окном. Одно предложение о продуктивности, другое о любви, третье о политике. Всё казалось пустым, картонным. Вероника чувствовала, как внутри растет пустота, заполняя собой всё пространство — от кончиков пальцев до груди. Она вдруг осознала, что ищет в телефоне подтверждение своей значимости, ждет, что какой-то случайный алгоритм подкинет ей мудрость или утешение, но всё, что она получала — это лишь нарастающее ощущение оторванности от жизни.

Она заблокировала экран. Телефон погас, превратившись в черное зеркало, в котором отразилась её собственное унылое лицо. Дождь за окном продолжал барабанить, упорно пытаясь достучаться до неё, но Вероника лишь крепче сжала пальцы, чувствуя, как внутри, под слоем этой странной апатии, медленно закипает совсем другое чувство — злость на саму себя за эту беспомощность.

Гулять под дождем

Стены квартиры, еще утром казавшиеся уютной крепостью, к обеду начали давить. Вероника не могла никак успокоиться, она прохаживалась по квартире, слонялась из угла в угол, чувствуя, как внутри нарастает зудящее беспокойство. Ей требовалось движение. Ей нужно было пространство, свобода.

За окном серый город тонул в затяжном осеннем дожде. Люди на улице, если верить выражению лиц прохожих, проклинали небо, но Вероника всегда верила в одну простую истину: не бывает плохой погоды, бывает плохая одежда.

С решительным вздохом она распахнула створки шкафа. Ее взгляд скользнул по привычным офисным блузкам и строгим жакетам, пока не остановился на ярком, почти вызывающем пятне. Красные резиновые сапоги. В комплекте к ним шла такая же дерзкая, алая куртка-дождевик. Это было именно то, что нужно.

Вероника быстро натянула черные лосины, которые плотно облегали ее длинные, стройные ноги, добавила легкий хлопковый лонгслив и пару плотных носков. Надела сапоги, поправила куртку. В зеркале отразилась высокая, подтянутая девушка, чья яркая одежда словно бросала вызов мрачному пейзажу за стеклом. Она схватила огромный черный зонт — массивный купол, который станет ее личным небом в этот дождливый серый день.

Выйдя из подъезда, Вероника сделала глубокий вдох. Влажный, прохладный воздух ворвался в легкие, вытесняя остатки напряжения. Капли дождя с сухим шорохом забарабанили по куполу зонта — ритмичная дробь, которая сразу задала темп прогулке.

Она вышла на улицу, не спеша, будто давая себе последнюю секунду на сомнение. Внутри что-то трепетало — не страх, а ожидание, как перед прыжком в неизведанное.

Сначала Вероника двигалась осторожно, огибая лужи привычным, выученным за годы движением — так ходят все, кто с детства усвоил: чистота важнее, мокрые ноги — это плохо, взрослые не одобряют. Но эта осторожность была уже чужой, наносной, как старая кожа, которую хочется содрать.

Она остановилась у самой большой лужи на тротуаре. Та лежала перед ней — тёмная, зеркальная, вбирающая в себя серое небо. И вдруг что-то щёлкнуло внутри, какая-то дверца распахнулась. Вероника шагнула — прямо, без разбега, без борьбы с собой. Сапог встретил воду, и та послушно расступилась, взметнувшись в стороны веером тяжёлых сверкающих брызг. Звук — сочный, глубокий, почти неприличный в своей откровенности — ударил в уши, и она засмеялась. Не тихо, не смущённо, а раскатисто, по-детски, на всю пустую улицу.

Ощущение было странно телесным, почти чувственным. Вода облепила голенище, холод проник сквозь резину, но не укусил, а скорее погладил, напоминая, что она живая, что тело — не просто оболочка, а инструмент для радости. Брызги осели на штанинах, на руках, на лице — мельчайшая прохладная пыль, и каждая капля казалась крошечным освобождением. Вероника поняла: все эти годы она не просто обходила лужи — она обходила саму себя, своё право быть неаккуратной, громкой, настоящей.

Вторая лужа была уже не случайной — она выбрала её, прицелилась, шагнула с размахом, и вода рванула в стороны, как вспугнутая стая. Улыбка стала шире, в глазах загорелся азарт. Теперь она не шла — она охотилась за лужами. Третья, четвёртая, пятая — каждая встреча с водой была маленькой победой, каждым шагом она смывала с себя чужую осторожность, чужое ожидание быть удобной. Она специально искала лужи поглубже, и с каждым шагом она чувствовала, как из неё выходит прежняя Вероника — тихая, незаметная, послушная. И входит новая — та что знает цену себе и не боится запачкать сапоги.

Напряжение, которое еще полчаса назад сковывало плечи, начало таять. Оно стекало вместе с дождевыми каплями, уходило в землю, растворялось в серых потоках на асфальте. Вероника чувствовала, как с каждым шагом становится легче, как мысли, до этого спутавшиеся в серый колючий клубок, выпрямляются и выстраиваются в ровный, спокойный ряд.

Редкие прохожие, попадавшиеся на пути, казались ей персонажами немого кино. Они кутались в шарфы, вжимали головы в воротники, прятали лица от летящей влаги, озабоченные лишь тем, как быстрее добраться до тепла. Вероника смотрела на их хмурые, сосредоточенные лица и чувствовала странную, почти ликующую разницу. Она была здесь не вопреки дождю, а вместе с ним. Она была частью этой стихии.

Ее красные сапоги ритмично шлепали по асфальту: шлеп-шлеп, шлеп-шлеп. Звук казался ей самой лучшей музыкой. Внутри разливался восторг — чистый, детский, безудержный. Это была не просто прогулка — это было очищение. Вероника глубоко вдохнула влажный, пахнущий мокрым асфальтом и опавшей листвой воздух, и впервые за долгое время искренне, по-настоящему улыбнулась дождливому небу. Ей больше не нужно было сидеть взаперти. В этом дожде она была свободна.

Час пролетел незаметно, словно не было никакой городской суеты, а только ритмичный танец капель по куполу зонта. Вероника остановилась у края проезжей части на переходе. Она взглянула на свои красные сапоги — теперь они были покрыты мелким каплями брызг. Это были следы ее маленькой победы над самой собой.

Внутри царила тишина. Тяжелый ком в груди, который с самого утра был связан с именем Максима, его колкими словами просто испарился. Казалось, дождь вымыл не только пыль с улиц, но и саму память об этом утреннем осадке. Всё, что казалось неразрешимым, вдруг стало незначительным, почти призрачным.

— Странно, — прошептала она сама себе, и ее голос прозвучал удивительно спокойно.

Она развернулась в сторону дома. Походка стала легче, пружинистее. В голове начали возникать уютные картины будущего вечера: как она скинет мокрые вещи, как достанет из холодильника те самые спелые томаты для пасты, как наполнит квартиру ароматом свежемолотого кофе. Это было возвращение. Не просто в квартиру, а к самой себе — к той Веронике, которая умеет получать удовольствие от простых вещей, которая живет здесь и сейчас, а не в своих тревогах.

Она шла мимо припаркованных машин, прислушиваясь к тому, как приятно шуршат шины по мокрому асфальту на проезжей части рядом. Дождь стал тише, перейдя в мягкую, почти ласковую морось. Она улыбалась — искренне, открыто, чувствуя, как на щеках оседает влага. Жизнь снова стала понятной, осязаемой и вкусной.

В этот момент ее внимание привлек свет фар, мягко скользнувший по мокрым стенам домов. Мимо нее медленно проплывал темный внедорожник. Вероника привычно скосила взгляд, следя за движением транспорта.

Окна машины были опущены на пару сантиметров, и через стекло она увидела профиль водителя. Знакомый силуэт, черная косуха, внимательный взгляд. Это был сосед с третьего этажа.

Он смотрел на неё. В салоне блеснул свет приборной панели, парень, узнав соседку в ярком дождевике, на долю секунды замедлился. Он поднял руку в приветственном жесте — короткий, дружелюбный взмах ладонью, — и в его глазах, на секунду встретившихся с её взглядом, промелькнуло удивление, смешанное с искренней теплотой.

Еще утром Вероника хотела устроить скандал. В ее сознании он был олицетворением всего раздражающего: шума, беспорядка, эгоизма. Она вынашивала гневные фразы, готовилась к «серьезному разговору», чувствуя, как внутри закипает праведный гнев.

Но сейчас, глядя на его сосредоточенный профиль и внимательный взгляд, она вдруг почувствовала, как эта утренняя злость вызывает у нее… улыбку. Не насмешливую, а добродушную, мягкую. Как это могло казаться таким важным? Как она могла тратить свои нервы на этот пустяк, на эту выдуманную войну?

Вероника не раздумывала. Она машинально махнула в ответ, и ее улыбка стала еще шире, став настоящим, живым ответом на этот простой жест. Машина плавно набрала скорость и, обдав ее легким потоком влажного воздуха, растаяла в пелене дождя. Она осталась стоять на тротуаре, глядя вслед удаляющимся красным огням габаритов.

Она поняла: даже случайный взгляд соседа, который еще пару часов назад казался врагом, теперь ощущался как часть этого мира, к которому она только что вернулась. Мир перестал быть полем битвы. Он оказался просто живым. И она была его частью.

Девушка в красных сапогах

Дворники с монотонным, чуть раздражающим ритмом сгребали потоки воды с лобового стекла. Илья привычным движением положил ладонь на руль, чувствуя, как внедорожник слегка вздрагивает при каждом попадании в глубокую лужу. Улица была узкой, а дневной дождь превратил ее в подобие полосы препятствий, поэтому он ехал медленно, вглядываясь в серую пелену.

В салоне было тепло, тихо играл едва уловимый рок — музыка помогала отвлечься от рутины. Илья любил эту машину, любил чувство уверенности, которое она давала, и, честно говоря, ему нравилась эта тихая рутина после бешеного ритма последних лет.

Он вернулся в дом, где родился и провел детство, чуть более полугода назад, когда осознал, что жить с родителями в их просторном загородном коттедже тридцатилетнему мужчине — все равно что носить детскую пижаму: вроде и удобно, но не по размеру. Поэтому он выбрал свою старую квартиру, ту, где прошло его детство. Квартира была «уставшей», как сказал бы любой другой, но Илья, будучи инженером-строителем, видел в ней только возможности. Три недели назад он окончательно закончил ремонт. Делал всё сам: от замены проводки до укладки плитки в ванной. Ему нравилось прикасаться к результатам своего труда, чувствовать плотность бетона и идеальность выровненных стен.

Когда он только заселился, то почти сразу столкнулся с соседкой со второго этажа. В памяти всплыл тот неловкий момент: он тогда только припарковался, загородив проезд, а она вышла из своего крошечного авто. Илья, человек прямой и привыкший к легкому общению на стройке и в компании друзей в спортзале, решил пошутить. Что-то вроде: «О, а это у вас машина или букашка на колесиках?»

Она тогда даже не улыбнулась. Посмотрела на него так, словно он был назойливой мухой. Илья мысленно хмыкнул — «мымра». В памяти запечатлелся образ: сжатые губы, светлые тусклые волосы, стянутые в узел на затылке, колючий взгляд темных глаз, строгая юбка до колен, блузка, застегнутая на все пуговицы, и жакет, который добавлял ей лет десять. «Типичная бухгалтерша, скучная и предсказуемая,» — подумал он тогда. С тех пор их встречи ограничивались холодными кивками, хотя Илья и не догадывался, что для нее он стал едва ли не врагом номер один. Он вообще не придавал значения этим соседским трениям, считая их чем-то вроде фонового шума.

Автомобиль плавно проехал мимо очередного скопления воды, подняв веер брызг. В свете фар, пробивающихся сквозь дождевую завесу, вдруг мелькнуло что-то яркое.

Илья прищурился. Прямо на тротуаре, в самом эпицентре непогоды, шла девушка. Но она не куталась в серый плащ, не пряталась от дождя, натянув капюшон на глаза. Она была одета в ярко-алый дождевик, а на ногах у нее красовались сапоги такого же вызывающе-красного цвета.

Она шла под огромным черным зонтом прямо по лужам, не пытаясь их обойти, и лицо ее… Илья невольно нажал на тормоз, замедляясь еще сильнее. Она улыбалась. Не просто вежливо или сдержанно, а по-настоящему, с каким-то детским восторгом, словно этот дождь был для нее лучшим подарком.

Он присмотрелся внимательнее и, узнав черты лица, на секунду даже забыл, как дышать. Это была она, его соседка. Та самая «бухгалтерша» в строгом жакете. Сейчас, в этом ярком, почти дерзком наряде, с мокрыми прядями волос, прилипшими к щекам, она выглядела совершенно иначе — живой, настоящей, какой-то поразительно красивой.

Илья невольно нажал на кнопку, опуская стекло. В салон ворвался влажный прохладный воздух. Он замедлился до минимума, почти поравнявшись с ней. Когда их взгляды встретились, он увидел в ее глазах отражение своих фар, а затем — удивление и самую искреннюю улыбку.