Сдаюсь сибирскому спецназу

— Лара по тебе скучает.

С подъебом.

Выключаю плиту. Сую в рот сигарету. Глотаю дым. Слепо смотрю в окно. Не выходит Ника. Примерзла там что ли?

— Я по ней нет.

Сухо отвечаю. Пиздец. Была и была. Пусть дальше моделью работает. Ей это ближе и роднее.

— Она нашла меня, Макс. Просила, чтобы передал тебе. Просит о встрече.

Две глубокие затяжки затуманивают мозги. Достаю турку, отмеряю арабику. О встрече? Ну да. Обязательно.

— Нет, – прибиваю слова, как гвозди. – Я ей все давно сказал. И хватит свахой подрабатывать.

— Твое дело. Бывай, Макс. На связи.

Кладу трубку на место. Много стоит не разбить аппарат о стену. Успокаиваю подгулявшие нервы. Стерегу пенку, чтобы не пролилось ничего.

Сколько еще будет мозги канифолить? Выбрала жизнь, живи ее, в мою не лезь. Был шанс. Не захотела, да и пошла ты.

Приблуда там приморозилась?

Раскладываю завтрак по тарелкам. Кофе по маленьким чашкам разливаю. Неплохо. Кто сказал, что суровые сибирские мужики не эстеты? Еще какие.

Ника открывает дверь. Даже через стекло вижу вылупленные глаза. Что там произошло? Губы шевелятся, лицо напряженное и …

Упала что ли?

Еле идет, тяжело переставляя ноги. Твою мать, она мои валенки обула. Сорок шестой размер! А у нее едва тридцать семь. Оценил, пока пятки водкой натирал.

Она сама в этот валенок поместится.

Около обувной полки обувь в ряд стоит. Там и меньше имеется и тулупы поменьше висят. На хрена все мое было брать?

С острым раздражением продолжаю смотреть, как волочется. Вот на хрена она мне? Ответственность, все дела. Чувствую обязательность за нее. Знать не знаю, а чувствую. Солдат ребенка не обидит? Хотя из нее ребенок, как из меня балерина. Особенно когда футболка задралась и съехала. Вот где обзор так обзор был.

Но меня это не касается.

На хер этих баб. В смысле в жопу. Да сука! В смысле пусть идут на …

Так. Все. Отставить перечисления. Пошлятина одна получается, как ни крути. Но только в мыслях.

Выглянув в окно, едва не лопаюсь от злости. Доколе? Доколе я спрашиваю эта белобрысая будет меня изводить?

Сидит в сугробе. Упала и не может подняться. Чертовы валенки никак не соберет в кучу.

Завтрак безнадежно стынет, пока я, собирая маты, натягиваю одежду иду забирать неумёху. Не успеваю подойти, как она вся красная и злая поднимается. Коленки красные, руки в царапинах.

— Ты что не мог сказать, что под снегом гололед? Я разбилась вся в этих говнодавах! – трясет ногами и валенок слетает.

Взваливаю ее на плечо, быстро несу в дом. Простудится окончательно, зараза приблудная!

Глава 6.

Шикарно!

Апартаменты огонь. Дыра в полу — эт прям мечта. Нет, я понимаю, тайга, лесник или кто он там, дровосек. Может егерь! Не знаю! Неприхотливый и все дела. Но!

Дыра в полу! Пусть там все круто отделано, завитушки, деревяшки, вензеля. Но это что за народное творчество?

Брехня, что мы тут девушки тоже суровые. Мы нежные. Мы продвинутые. Мы хрустальные! Можно нам условия организовать человеческие? Дом-то ого-го какой. Забор огромный. Территория аховая. Нельзя было в самом доме все организовать?

Возмущению нет предела.

Внезапно вспоминаю свою машину. Замерзла небось там до оледенения. Тронь и расколется. Как ее забрать?! Или фурой какой встречной снесло в канаву и разбилась она к чертовой матери. Я за нее еще кредит конский не выплатила. Не проценты, а кабала вечная-перевечная, как мерзлота. Жесть.

Еле слезаю с пьедестала. Ноги в разные стороны. Околела вся, как строганина. Самая тонкая стружка из меня получится. Макай в соль, да ешь. Кое как отпираю дверь. Чувал, а не дверь. Бронебойная. Упираюсь, валенки скользят. Стопы елозят туда-сюда.

Едва вывалившись оттуда, снова поскальзываюсь на занесенной тропке. Волк не сожрал, так здесь убьюсь.

— Ааах! – ныряю в сугроб.

Задохнувшись от колкого снега, ору. Холодно. Мерзкий снег обжигает. Барахтаюсь в нем, как в клею каком. Обезумев от борьбы, взлетаю вверх. Валенок падает. Хлопаю по спине громадину. А это он! Да!

— Ты что не мог сказать, что под снегом гололед? Я разбилась вся в этих говнодавах!

Про пьедестал молчу. Нечего рассказывать. Там позор один.

Меня вносят в дом, рушат снова на кровать. Дракула лесная молча подходит к шкафу и достает спортивный костюм. Я два раза могу в него обернуться. Но другого ничего нет.

— На, – швыряет. – Надевай. И не ори ради бога, – морщится, – ты меня оглушила. Маленькая, а орешь пиздец, как шатун зимой.

Штааа?! Закипаю в секунду.

Так меня … еще никто … не оскорблял! Ар-р-р! Шатун? Облезлый шатун в паразитах?! Я?!

От возмущения глаза расширяются. Оглобля невозмутимо удаляется.

— Эй!

— Я не «эй», – осекает. – Я Макс.

Деловой какой. Ну Макс и Макс. Я вообще-то сказать спасибо хотела. Как умею, так и хотела. За спасение.

Нет так нет. Молча подворачиваю огромные штаны и рукава толстовки. Отыскиваю носки. Затягиваю на штанах веревку и вроде жить можно.

Плохо, что расчески нет и зубы я так и не почистила. Но в целом сойдет.

Разделяю волосы на пробор пальцами, плету косы. Скручиваю и закрепляю. Волосы послушно держатся, хотя бы в этом мне повезло. Сажусь на кровать обратно. А из кухни такие запахи, аж голова кругом.

Не сидеть же. Я тоже есть хочу. Надо сбавить спесь, иначе от голода конец настанет.

Медленно иду к Максу. Неторопливо обозреваю хоромы. А тут очень даже прилично. Шкуры там всякие, чучелА. ЧУчела?! Подхожу ближе. Ну ничего себе, вот это сова. Красота нереальная, как живая.

Замираю над ней. Очень хочу потрогать, но не буду. Не буду, конечно. Я ж в гостях.

Буду. Я передумала.

Поднимаю палец. Какое крыло великолепное. Загляденье.

— Ооо, – восхищаюсь.

— Стоять! – резкий окрик остужает порывы.

Замираю. Остановленное сердце снова начинает стучать.

В проеме маячит Макс. Подпирает плечом притолоку, как Атлант землю.

— Иди на кухню. Все стынет.

Молча семеню за ним. Ладно. В другой раз рассмотрю получше.

Мне бы такую домой. Я бы ее на стол поставила и любовалась. А дома теперь кошмар. Падает настроение тут же. Там Гриша козел и его козлиха. Пусть я его бросила, но все же. Дух предательства долго не выветривается. Да и встречусь с ним в городе по любому. Пока не готова в наглые глаза смотреть.

Сажусь и ни слова не говоря, ем. Запихиваю в себя еду, не чувствую вкуса настолько расстроилась. Отпиваю кофе. А вот кофе божественный. Такой не в каждой кофейне сварят. Все пропорции идеальны. Восторженно закатываю глаза, позабыв печали.

Я такая, да. Отрезаю мысли. Иначе не смогу. Свалюсь и долго-долго болеть буду. Откуда у меня привычка уметь терпеть душевную боль? Хм … Лучше не знать. Я как барон Мюнхгаузен могу вытащить себя за волосы, так что такие дела. Жаль врать так не умею.

— Вкусно, – впервые улыбаюсь мужчине.

Макс серьезно смотрит на меня. Его тарелка пуста. Кофе выпит. Руки свободно лежат на столе. Огромные плечи, как бетонные плиты с изящной волной. И взгляд его особенный.

Взгляд суровый и от того кажется, что пронизывает насквозь. Видит кто я и что я на самом деле. Это и страшно и завораживает одновременно. Так пристально смотрит. Глаза необычного зеленого цвета. Редкие. Солнце бьет прямо в окно и расцвечивает изумруды Макса, но легче не делает. Меня неожиданно прибивает к стулу.

— Что-то случилось? – отбрасываю привычную дурашливость. Впервые за все время, что здесь, становлюсь серьезной. Защита юмором спадает легкой завесой. Беспокойно ерзаю. – Макс?

— У тебя пенка здесь, – басовито рыкает и перегибаясь через стол стирает пальцем.

И снова этот взгляд. Нет в нем нет ничего дурного. Нет пошлости и хамской грубости. Есть иное.

То, чего я никогда не видела в мужчинах.

Молча воспроизвожу в рецепторах прикосновение. Боже. Ну какие руки. Мужские и … Ооой.

Глава 7.

— Нарушив мой земной покой, – бормочу под нос. Сидя в сарае, чищу стволы. От «пенки у рта» ушел куда подальше. – Ты от какой отбилась стаи. И что мне делать с тобой такой. Я не знаю. (песня И. Талькова – прим. авт. Да-да, Ерема романтик иногда)

Любопытная мартышка весь дом излазила. То туда сунется, то там зацепится. Вроде взрослая. А дури в голове жесть. Мозгов, как курица насрала. Сиськи выросли, а серое вещество нет. Хотя сиськи зачет, я заценил. Очень сильно заценил. Отвечаю. Дыньки так и манят потрогать.

После отвара футболка задралась выше некуда. Всю обсмотрел. Еле уснул потом.

Так. Не отвлекаться.

Складываю патроны. Все от деда досталось. Храню гладкостволку как зеницу ока. Много есть из навороченного, но эта милее и ближе сердцу. Дед был человек с большой буквы. Я в него, кстати. Насчет большой буквы в отношении себя не знаю, а вот роста всех дел – да. Все прям на «Б!».

Хруп. Хруп. Хруп.

Да ёб …

Раздраженно вздыхаю.

— А можно я посижу тут?

— Садись, – хмуро показываю на низкий табурет.

Без шапки. Ну не балда?

Льняные волны спадают вниз. Переливаются в утреннем морозном солнце. И глазищи невероятные. Блестят, как топазы. И губёхи её. Отвожу взгляд. Продолжаю заниматься суровым делом. Нечего баб разглядывать. Если только как эстетику и все.

— А вы куда?

— У нас вроде не учительская. И мы не педагоги. Можно на ты, – отчищаю тряпки. – Забыла, что перешли уже грань?

— Извини, – беззащитно и открыто улыбается. – Забыла. Ты куда-то собираешься?

— Куда-то да.

Ника снова улыбается. Отложив промасленную ветошь, невольно залипаю. Опять светится. Реально красивая девка. Не такая, как моя бывшая. Там больше стервозности и женской хитрости. Хотя какая Лара бывшая. Вон встречи просит. А у меня уже никак. Зачем? Я не прощаю таких вещей. Это хуже предательства.

На душе становится тяжелее. Хотя куда уж зашкварнее, когда в город вернуться нельзя. Че-т заебался ждать, пока там со всех бычка сойдет. Бывает в моей профессии … никто не от чего не застрахован. Сорвался. Ни первый ни последний раз. А нечего из себя бога корчить, может тогда и прокатило бы без мордобития с последствиями.

— А куда?

— Ник, там женщинам делать нечего, – пресекаю возможность напроситься.

Холкой чувствую, как намыливается. Засовываю в рот сигарету, со смаком вдыхаю дым. Маню пальцами, чтобы поднялась, я уже здесь закончил.

— На охоту, да?

Грустная сразу сделалась. Губехи бантиком свернула и стоит бровки жалобно подняла. Непонятная херня шпарит под ложечкой. Меня будто в сплетение тараном засаживает. Молчу. Не от того, что бычу, просто тянет под ребрами сильно. Мгновенное кислородное голодание. М-да.

— А машину мы заберем хоть когда-нибудь? Мою.

Машина ее еще. Помню. Не забыл.

— Я же объяснял, что ты свернула не туда. Ты вообще в аппендикс заехала. Не волнуйся, никто ее не заберет. Если только волки обоссут немного, – успокаиваю. – Мои приедут, привезут деталюги и пригоним на буксире. Подшаманим.

— Позвонить им нельзя, – хлопает глазами, – чтобы побыстрее? Бабушка с ума сходит. У меня и телефон там остался. И все-все-все.

Можно. Но тогда мне пиздейшен.

Ника, конечно, симпатичная, но не до такой степени, чтобы моих парней отследили и за ними сюда приехали. Они сами связываются, а мне табу. И хер знает, что от нас тут может остаться. Кто простит сломанное мажористое лицо? Так что ответ — нет.

— Ты в курсе сколько отмахала? – съезжаю с темы. – Добраться будет проблематично. Плюс еще местонахождение. Координат точных нет. Рискуем заблудиться и быть сожранным тем волком, который тебя не дожрал.

— Ясно, – уныло тянет. – Может возьмешь меня с собой? – умоляюще. – Я от скуки помру.

Теперь я впадаю в уныние. Таскать за собой? Ну возьму. Потом «дай стрельнуть» и дальше? А нихера дальше. Все испортит и домой пойдем. Бабы – зло!

Но с другой стороны. Сломает здесь все и спалит к чертовой матери дом.

Продавливаю фейспалм.

— Пошли, поищем тебе что-нибудь из одежды.

— Да я в своей могу. Высохла небось.

— Обязательно, – подталкиваю к двери. – Еще раз жопу наморозишь, а потом «йижик» будем «шчаем» греть.

Идет и молчит. Не оговаривается. Правильно делает. Плавные бедра покачиваются. Мой тулуп хлопает ее по ногам. Даже при большом объеме скрывающей Нику овчине, все равно угадывается плавная поступь лебедушки. Ооо, понеслась косая в баню. Лебедушка. Понес чего зря. Клянусь, все от недотраха.

Специально задерживаюсь на крыльце. Загребаю горсть снега, протираю лицо. Мне бы не только лицо протереть, а кое-что пониже. Чисто физиология шалит. Нечего придумывать. Все просто как два плюс два. Недоеб это. Вот и мерещится всякое.

В коридоре снова гремит. Ну не девка. Сейсмическая активность просто. Как пить дать опять нагребнулась где-нибудь. Снимаю с самой верхней полки валенки поменьше. Это тоже сохран от деда. Слежались немного, а так нормально.

— Ника, – захожу даю ей. Сидит на стуле, трет коленку. Едва не закатываю глаза. – Примерь.

Пока натягивает, собираю в шкафу плюс-минус хаботья, которые можно подвернуть и затянуть. Возвращаюсь со стопкой. Сидит довольная.

— Ну как?

— Как раз.

Западаю на белозубую улыбку. Сам себе поражаюсь. Луплюсь как на восьмое чудо света. Такая она необычная. На кусочек солнца похожа.

— Макс? – прячет зубки, беспокойно хлопает ресницами.

Молча отдаю ей одежду.

Смывается. Ловлю свое отражение в небольшом зеркале. Глаза неадекватные и поплывшие. Бери себя в руки, Ерема. Ох, бери. А то настреляешь в лесу белок-шишек. Доведет тебя до греха приблуда белобрысая.

Глава 8.

Меня взяли! Ура!

Как красиво. Иду за Максом, похрустывая снегом.

Красиво тут. По краю очень-очень увлекающе бело. Все блестит и переливается. Мы будто в сказке. Пушистые ветви укутаны блескучими подушками. При лучах солнечного света глазам смотреть больно.

Завороженно трогаю богатство. Боже. В душе восторг и детская радость. Я снова маленькая. Папа брал меня несколько раз с собой. Навсегда осталось в памяти. И больше ничего. Вот так.

Для меня такая редкость соприкоснуться с природой. Проникнуться ей и насладиться как следует. Господи, какие сугробы. Выше меня ростом. Снег слепит, отражает блики. Роскошь природных бриллиантов.

Замираю. Вдыхаю морозный и чистый воздух. Его хоть ешь, хоть пей.

Отстаю немного от Макса. Он прибавил шаг. А я не могу налюбоваться волшебством. Меня распирает.

— Он бежал и сильные рога, – тихо пою, комкая снег. – Задевали тучи-облака. И казалось, будто бы над ним. Становилось небо голубым* (слова Ю. Энтин – прим. авт.) Вернись, лесной олень. Ооой! – утыкаюсь носом в Макса.

Он нависает надо мной.

А чего морда такая злая, а?

— Ты чего?

— Какие рога? – опасно вспыхивают глаза.

— Где?

— Ты сказала про рога.

— Тьфу, ты. Я песню пела.

— Мда? – прищуривается.

— Лесной олень, – напеваю ему.

Лицо Макса разглаживается. Он слушает еще куплет, который старательно исполняю. Жалко табуреточки нет, может конфетку бы дали. Договариваю последние слова, и он снова шагает вперед.

Чешу нос.

С чего такая реакция? На рога-то? Может ему кто изменил?

От дурной мысли останавливаюсь. Да разве такому можно изменять? Он красавчик. Молчаливый и грубоватый, но чувствуется в нем ошалелая мужская сила. Стержень есть. Он пахнет кожей, сталью и порохом. Да Макс как Бэтмен, но наш. Лесной Бэтмен.

Пффф. Но мне-то изменили. А я тоже если что не самая страшная партия. Правда на рога почему-то так бурно не реагирую.

Хрупаю по снегу. Странно жизнь виляет. Я в тайге. Одна. С почти незнакомым мужчиной. Я застряла фиг знает насколько и что? Ничего. Почти не боюсь. Правда в городе переживала, если приходилось из темного двора в подъезд бежать. Гриша встречал, но редко. Занят был. Собой. Не мной. Да и холодно ему всегда было.

И вот еще нюанс. Отчего-то мне с Максом спокойнее. Может сошлись полюса. Бывает же, что люди знакомятся и сразу проникаются. Я вон так прониклась, что в первую ночь с ним в одной кровати провела. Правда так надо было по медицинским народным показателям. Сама бы по своей воле ни-ни.

Макс останавливается.

— Кто там? – шепотом спрашиваю.

Стою у него за спиной. Увидеть что-то из-за этой стены нереально. Высовываю нос сбоку.

Никого.

— Макс.

— Тихо, – прислушивается.

Стою. Жду. Наконец он отмирает.

— Макс, – зову.

— Ну?

Ну и шапка у него. Огромная. Он как великан, а я кнопка в сравнении. Глазищи зеленые-зеленые, будто инопланетные. Чуть водянистые. Таких глаз — одни на миллион.

— Дай пострелять, – завороженно шепчу.

В глазах блещут смешинки. Склоняется ниже, почти моего носа своим касается и хрипло рычит.

— Нет.

Обидно.

— Почему?

— Ты когда выстрелишь, тебя отдачей на сто метров отнесет.

— Какой отдачей? – не понимаю.

— Пой песню, Ник, – усмехается. – У тебя это лучше получается.

— То есть я дура незамутненная? – возмущаюсь. – Я между прочим Кундалини занимаюсь! И Хатхой!

Макс усмехается.

— Кунда … что?

— Да иди ты! – бешусь. – Не нужно мне твое ружье.

— А-ха-ха! – смеется, злит еще больше. – Сектантка?

— Ты чего дурной?

Придурки несовременные. Да я гнусь лучше любого гимнаста. Асаны знаю такие, что и не снились. Ненавижу, когда унижают мои увлечения. Я может и пробежала тогда столько благодаря дыхательным практикам. Включились на автомате.

Ухожу от него. Пусть бродит один и стреляет сколько влезет. Тяжелые шаги и рывок. Подтягивает меня к своему лицу. Злой, как собака.

Мне становится не по себе. То смеется, то рычит. Может у него все же биполярка?

— Никогда от меня не убегай. Будь всегда рядом. Поняла?

Это он про сейчас или про всегда. Не поняла.

А куда он … лезет?

Ой, мамочки … Я не … Ммм … Его губы …

Горячооо.

Глава 9.

«Будь рядом» это как?

Как пьяная шатаюсь от прикосновения губ медведя в огромной шапке. Это ж невозможно, чтоб первый встречный так варварски приятно целовал. Пусть немножко совсем, пусть прям капелюшечку, но поцеловал же.

Застываем взглядами. Мой голубой скрещивается с его колдовским зеленым. Как рыбка губами хлопаю, молчу. Из-под нависшего меха сверкают водянистые изумруды. И брови его … Ошалело тяну варежку к лицу. Макс не двигается. Хмурится.

Чего же теперь хмуриться, если губищи свои влепляет во что попало. То есть я не что попало, просто это …

Тааак!

Смаргиваю одуревшее состояние. А чего это Шаталова ты так растеклась подтаявшей снежинкой. Он чужой вообще-то. Он черт знает кто? Изнасилует тебя сейчас у елочки, плачь потом.

— Испугал? – расстреливает взглядом.

— Да иди ты, – толкаю его в грудь, гордо иду мимо.

Отлично. Давай еще тут поссорься с ним, чеши по тайге одна. Пусть тебя дожрут уж, что размениваться.

А нечего меня целовать без спроса. Может я правда сектантка какая или с особенностями. Нервными, например.

А губы у Макса, конечно, м-да … Ох, какие губищи. Голова кругом. И не только голова. Да я чуть в обморок не грохнулась. Упругие. Захватнические и такие властные. Настоящие мужские губы. У Гриши не такие. Тот манерничал больше.

Да что ты несешь, Шаталова?! Злюсь на себя.

— Стоять, – железный хват за воротник.

Неловко взмахиваю руками.

— Ты озверел? – едва нахожу равновесие.

Макс молчит. Разворачивает за плечи и строго распинает взглядом. Долбаный колдун. Не пошевелиться от зеленого гипноза. Даже рот сохнет. Невольно облизываюсь. Ресницы Макса смыкаются. Распахивая глаза, пристально смотрит теперь на мои губы.

О, госпааадиии. Как мне устоять в скользких валенках.

— Нельзя? – совсем немного улыбается.

Тело начинает выдавать немыслимое. Плавлюсь под двусмысленным взглядом мужчины. Он такие флюиды источает, что от переизбытка вот-вот отрублюсь. Витаю в необъяснимой эйфории и в глубине души отчаянно жалею, что стою перед ним в дебильной одежде, наряженная как кочан капусты и в шапке дурацкой.

Хочу быть красивой.

— Я не целуюсь с первыми встречными, – лепечу, покраснев до кончиков ногтей.

— Это был обогрев, – невозмутимо. – Чтобы снова не замерзла.

Опускаю глаза долу. Мда уж. Брехло. Запал на меня и признаться боится, да?

Пряча улыбку, отворачиваюсь. По тропинке летит белый комок. Летит прямо к нам под ноги. Оглушительно визжу и поскальзываясь заваливаюсь набок, утягивая Макса за собой.

— Что ты творишь? – рычит. – Это заяц.

Упираясь руками по бокам, проваливается в снег, наваливается на меня. Лицом к лицу. Близко-близко.

— Тихо, – хрипло шепчет.

Замолкаю.

Все проваливается прочь. Мы падает в странный вакуум. Лишь он и я в пространстве. И вибрации. Мое тело поет как тибетская чаша. Звук тех самых вибраций то ускоряется, то затихает. Сама себя не ощущаю. Я нерв. Оголенный поющий нерв.

— Макс, – шепчу. Наклоняется ближе. Смешивает наше дыхание. – Ты же не собираешься …

— Собираюсь.

И все.

Сметает поцелуем. От первого касания наглого языка сама не своя делаюсь. Как гулящая кошка выгибаюсь на встречу. Меня так никто никогда не целовал. Нежно и грубо одновременно. Властно и мучительно эротично.

Парень — бог поцелуев. Официально.

— Ммм, – нечаянно вырывается.

Чувствую его улыбку.

Завороженно трогаю лицо. Веду пальцами по линии челюсти. Задыхаюсь от остроты ощущений. Это не мужик, это атомная бомба. И мне не стыдно это признавать. Боже, да он просто огонь.

Шаталова, ты падшая женщина.

Разве так можно? Укоряет внутренний голос.

Иди на хрен! Посылаю его куда подальше. Меня тут бог секса целует.

Бедра бессовестно сводит. Задыхаюсь от напора Макса. Мои трусики снова промокают. Уже не от растаявшего снега. Я истекаю от другого. Стыдно, но стыдно у кого видно? А меня все закрыто. Ааа! Верните мне мозг.

— Замерзнешь, – насмешливо.

Уже все? Обескураженно таращусь осоловелыми глазами на зеленоглазую мечту женщин. Хочется воскликнуть, эй, я могу еще полежать немного, но тогда точно клиника.

Точно. Я падшая. Впервые в жизни веду себя, как кошка гулящая. Смущаюсь окончательно. Вылезаю из-под Макса. Молча поднимаюсь и иду в сторону дома.

Так себе из меня соблазнительница.

Глава 10.

— В баню собирайся.

— Чегооо?

Поджимаю ноги. Чего это я по баням должна расхаживать? Нет, конечно, хочется, но нет. После того, как пришли Макс даже в мою сторону не смотрит. Точнее, смотрит, но мне от этих грозных стрел страшно и ужас как некомфортно.

Я его не понимаю!

Поцелуи его эти провокационные. Руки распускает.

Бросает в пот от воспоминаний про поцелуи. Это нечто из космоса. Не знаю, как выразить. Это как будто тебя миостимуляцией с мгновенным эффектом приложило и выбросило в кувыркающейся капсуле за пределы ощущений. Ну не может так женщина реагировать, он мне точно что-то подсыпал в чай. Не зря же там это мокрое сено было. Приворотная трава не иначе.

Стягивает свитер. Дурацкие штаны сползают на бедра. Он ведет себя так, будто меня нет. Спокойно идет через комнату в кухню. На пояснице умопомрачительные ямочки. А спина вообще преступно брутальна.

— Оделся бы, – с досадой выпаливаю, пересаживаясь с бедра на бедро.

— Зачем? – несет пушистые полотенца. Бросает поверх черные боксеры. – Купаться же.

Вот-вот. У меня и было-то передыха час, когда он топил эту чертову баню. О, боже, когда уже отсюда уеду. Когда там его медведи приедут и привезут детали на машину. Пешком идти нельзя, я же не самоубийца.

А с ним оставаться становится опасно. И ни хрена это не стокгольмский синдром.

Официально заявляю, можете считать меня ужасной и плохой, но Макс опасный и будоражащий. Мне ох как неспокойно с ним. Понятия не имею как себя вести. Таинственный, как граф Монте Кристо и грозный как Росомаха. Там такой симбиоз намешан, что пространство взрывается и никакая нидра-йога не поможет. Хотя очень хочется прям вот в эту минуту сесть в асану и хотя бы немного сердечный ритм восстановить.

Опасливо кошусь на Макса. Выгонит небось тогда. Где он и где йога. Как палец и жоп … Ой!

Я и так на него впечатления не очень произвожу, несмотря на поцелуй. Это была случайность. Дразнил! Вот и вся морковь! Если в асану сяду, боюсь вызовет экзорциста. Хотя мысль, с ним можно как раз и уехать.

Пальцы сами по себе складываются в мудру. Позвоночник выпрямляется, и макушка тянется к солнцу. Ноги-лотос.

Вдооох. Задержали дыхание. Раз. Два. Три. Четыре …

— Ты идешь или нет?!

Сдуваюсь. Гад. Че еще сказать. Никакого уединения и освобождения сознания.

— Я медитирую! – сквозь зубы говорю.

— На меня? – лыбится.

— На Бхаджана (йог и предприниматель – прим. авт.) – злюсь.