Пришелец

Пришелец

Вначале я не увидела, а почувствовала присутствие нового и неизведанного. Казалось это чувство странным и волнующим, – а это как раз то, что более всех иных ощущений притягивает человека на земле к другому человеку. Это не было страхом, но чувства сменяли друг друга, подобно отражению в запотевшем стекле, казалось, это и предчувствием любви не было, разве нет иных аспектов бытия, больших, чем любовь… Я не ждала никакой любви, несмотря на ее лабиринты: наука давно стала не освоением, а необходимостью выживания, и уже экзотикой стала любовь, но ждать ее мучительно. Чувство было непонятным, только стоять в вагоне метро, не реагируя на импульсы Вселенной, было возможно для кого угодно, но не для меня.

«Подумаешь, под землей! Это же не значит, что вне цивилизации!» – думала я, охваченная тревожным и будоражащим ощущением приближения нового, неожиданного и оттого притягательного. Раньше мне думалось, что нет ничего прекраснее рассветного часа, когда зимой еще не погасли фонари ночного освещения, а воздух светел, над серыми ветвями и крышами домов восстает скрытое облачной дымкой солнце над голубизной неба, лежащего на заснеженных крышах. Эта красота зимнего рассвета подобна наслоениям жизненных коллизий: между голубизной небесной нежно-розовые рассветные облака, переходящие в малиновую свежесть и снова полоска голубизны, отраженная в снежном покрове, по которому скачут черные птицы, взмахивая флажками своих крыльев. И так очаровательны горящие оранжевым светом лампы фонарей, будто леденцы, подвешенные в воздухе, как сало для синиц.

Мне вовсе не хотелось перемещаться в иную атмосферу или увидеть в ней, иной и непривычной, черты старой бессмыслицы существования. Это чувствуешь изнутри, не кожей и обонянием, – подкоркой, сердцем, может быть, пищеводом и даже ступнями. Приближение чуда.

Влитые, будто железные плечи с выступающими бицепсами, крупный, но подтянутый торс, охваченный широким ремнем с короткими золотыми шипами, странное оружие, привинченное застежками к ремню, мускулистые ноги, обтянутые металлического цвета джинсами, обувь… Обувь, не похожая на сапоги или высокие кроссовки. Обувь спортивного типа, но с претензией на высший класс, даже на интеллигентность и непререкаемость положения хозяина. Даже осанка и умение держаться в пространстве выдавало в нем элиту, но не простых приверженцев обывательского образа жизни, а объединенных смыслом, собственной ноосферой.

Взглядом он коснулся меня, и я загорелась еще более, ощущая то жар, то холод, и попеременный ток магнетического притяжения.

Во мне сидел заяц, прижавший уши и боящийся охоты, но я успокаивала его. Что мне сделает этот незнакомец? Не убьет же среди людей, в метро, не ограбит, глядя прямо в мое лицо. Может пригласить в кино или на художественную выставку, в театр или в цирк. В кафе или в ресторан как—то неудобно, еще рано, не зная человека, не пойдешь с ним в волшебное место релаксации. Но в кафе на чашу кофе можно, а уж в ресторан – ни за что! Несмотря на волны магнетического притяжения и лучистую улыбку. Особенно при их наличии! Это похоже на намордник для собаки: искусственный самозапрет на блажь и шик.

Сюрпризов жизни в предновогоднюю ночь я не ожидала, но все ощущения я отнесла к предпраздничной суматохе, и необычное влияние на меня этого незнакомца на расстоянии, тем более.

В окнах электрички мелькали люди, елки, сумки, группы детей, спешащих на свои карнавалы.

На голове незнакомца я рассмотрела маску, но надетую не на лицо, а поднятую на макушку, – это было заметно по выступающим выпуклым линзам, предназначенным для глаз.

Я уже готова была придумать ему имя, когда заметила на его лице улыбку, и глаза тоже искрились улыбкой. Эта невероятная улыбка лучилась сквозь него, даже с его предплечий в металлического цвета ткани исходило сияние, и вся его фигура была, бесспорно, обращена ко мне. Руками он держался в прямом смысле за воздух: стоял крепко, не занимая синими перчатками место на поручнях.

В приближении к трезвому разуму, охлажденному опытом, это был удачный карнавальный костюм – и только, а сияние создавал гель, аккуратно нанесенный на область возле глаз. И при чем тут любовь и влечение?! Это простые и надежные грабли, и наступать на их кверху поднятые острия опасно, они действуют, как бумеранг. Наступишь – и получишь удар, солнечный и лунный сразу. Может, его очки на голове специально для скрытия будущих фингалов от грабель, расставленных на пути к нему?!

«Но может, у него есть то, что ты ищешь и втайне ждешь?», – был шепот гнома из кармашка.

«Ничего я не жду!», – отвечала я гному, и мысленно дула на сердечный вихрь. Но напрасно. Один только шаг отступления – и вновь пылание изнутри беспощадно выжигает запреты и сокращает расстояние. Эта борьба чувств и разума выносит мозг, отдавая его шутливой обезьянке, пьющей остатки самообладания.

Моему лисенку

Смешливый и готовый посмеяться над реальностью, мой парень создавал для меня атмосферу тепла и добра, и накануне Нового года спасал мое сердце шутками и надеждой на то, что когда—нибудь настанет человеческая жизнь. Хотелось непременно тепла и уюта, изнуряли ежедневные выстаивания на автобусной остановке в ожиданье автобуса. И настал счастливый день, когда он сообразил приехать ко мне встречать Новый год. От радости, после его сумбурного телефонного звонка, чтобы слегка успокоиться, я наготовила разных салатиков и даже испекла быстрые тартинки. Он пришел, как бы свысока поглядывая на пресловутый домашний уют, к которому не влекла его жизнь, издалека начал шутками подгребать разговор к смене моего места жительства. Бабушка услышала наш разговор, и осторожно задала ему вопрос о будущем. Так мы узнали о его предстоящей карьере. Бабушка расстроилась, ей хотелось видеть меня счастливой и беззаботной, помогать нянчить правнуков, а мысли моего парня четко делили пространство на желаемое предстоящее, возвышение карьериста и хрупкая действительность, состоящая из проблем.

И я поняла, что лет через двадцать он спокойно пройдет мимо меня, как машина с чуждой мне музыкой, тупо двигая шестеренками. Другая женщина в глубине его сознания съест его сердце, так же как грязь съедает снег. И я не узнаю его вначале, – так отрешен будет его вид снаружи, что изнутри он станет просто невозможен. Это воздух иной стратосферы, это луч, взявший на себя право дождя пронизывать чувством холода и одиночества. Но даже через тридцать лет он стремился увидеть близко мои глаза и понять меня, как понимают смысл жизни вне земной оболочки.

«Дети вредные, они приносят вред людям», – так он сказал однажды, и я поверила.

Когда через полтора года внезапно познакомилась с хорошим парнем, встретила своего в доску парня, моего личного лисенка, то сказала ему эту фразу, а он рассмеялся и купил нам билеты на Новогоднюю ночь во дворце культуры.

На сцене во время представлении я видела того пришельца, взгляд и магнетизм которого привлекли мое внимание сейчас в метро. Я вспомнила его бицепсы и заокеанское провозглашение себя, такое, что издалека проявлялось напором на пространство. Он был в таком же костюме, но маска была на лице, а не на макушке, как сейчас в метро. Танцуя, пришелец водил по стенам лазерным ружьем, рисуя цветы, птицы, город, звездные знаки, планеты, – изображения оставались на несколько мгновений, и сменялись другими.

Закончилось представление, и мы, увлеченные толпой новогоднего народа, устремились в другую половину дворца, к танцам и в кафе. Идиотская привычка курильщика оставила меня на несколько минут одну, и я почувствовала взгляд на спине. Это был он, пришелец приближался ко мне океаном своих глаз, в которых потерялись мои сомнения.

Мы улетели на другую планету на сверхскоростном поезде, летящем по волнам голубого инопланетного сияния. Это были мы, и то была я, но иная, – невозможно было оказаться прежней в новогоднюю ночь с пришельцем из иных миров. Наша планета была названа именами наших детей в слиянии имен. Купаясь в сиянии, мы насыщали свои организмы лучами звезд, но метро – иное пространство, ранящее звуком и выносящее за скобки часть предметов бытия сверху. Иное пространство существует как судьбинные карстовые провалы, где неожиданно в полном сознании я очутилась перед невероятной и завораживающей аурой пришельца, будто в лунном сиянии на волнах тепла и света.

Волк тамбовский

Человек и смеситель, есть ли более похожие субстанции для смешивания горячего с холодным, кислого с пресным, а несъедобного с удобоваримым?!

Разговорились мы как—то раз с подругой о мужчинах, и поведала мне Катя свою историю, точнее даже не только свою, но и ее мамы.

Когда почти умирал отец подруги, лежа дома с одышкой и градусником, у них на кухне сильно капал кран, и понадобился слесарь заменить кран бутсу в смесителе. Мама вызвала из ЖЭКа мастера, и между нехитрым уходом за папой: подаванием ему таблеток, воды и поправлением одеяла, ровным устраиванием колющей дорожки на поясницу для обезболивания йогой, и более серьезного йоговского коврика для стоп, спокойно смотрела телевизор, пока ремонтник слесарил. Катя в это время возвращалась из магазина домой, и когда вошла в квартиру, на пороге слесарь встретил ее словами, от которых подруга моя опешила и чуть не села прямо в прихожей на сломанную табуретку. Вот грохота было бы! Но удержалась за что—то, непонятно за что, скорее всего, энергия возмущения и негодования остановила падение, благодаря чему Катя стояла, подобно электрическому столбу и сопротивлялась обстоятельствам. Энергия удивления, негодования и жадности довлела над всем. Клубки энергий в сплетении и взаимодействии обостренно сияли в мозгу, питая тело закалкой борьбы и вместе с тем, соблюдая ровное дыхание растущей медленно медиумической силы. Могла ли дочь йога уронить свое и папино достоинство?! Конечно, нет!

Катя обратила внимание на оттопыренные карманы мужичонки, приземистого и увертливого, в сером, как подобает мастеровому, крепком костюме измятого вида, чтоб не спёр кто из подсобки. Крепко сжимая пуговицу на спецовке своими крючковатыми загребущими пальцами в трещинах и курительной темноте на коже и ногтях, слесарь отбивал внутреннюю чечетку всеми своими истрепанными и нервными органами. Мужичонка худенький, да захапистый, набил вместительные карманы столярным инструментом катиного деда. Любил дед сколачивать табуреточки, ремонтировать обувь всей семье и соседям, вот и оставил в наследство все свои щипцы, гайки, пассатижи и молотки, столярный клей и темную резину для подметок, почив на летнего Николу девять лет назад. И вот этими инструментами набил свои грязные карманы слесаришко, приговаривая и втираясь в доверие к Катьке:

– Ничего, доченька, умрет папка, я тебя в обиду не дам!

– Э, служивый, ты ничё не путаешь? Какая я тебе доченька, ворюга ты подзаборный! Волк тамбовский тебе доченька! Здесь следовал длительный выдох. Очищайся от токсинов, хотя главный твой токсин – голова! Вдох. А ну вынимай весь дедов инструмент из карманов, а не то я сообщу в твой ЖЭК начальнику, что ты грабишь людей! Не отдашь по—хорошему, пожалеешь, распутник! Выдох. И к мамке клинья не подбивай, понял?! Мы папу любим, и не смей гадить нам! Вдох, и на одном дыхании: Ишь, выискался мне приемный отец! Пригрел задницу в коптёрке? Я те вместо теплого ЖЭКа устрою холодную частную слесарную компанию, по блату! Будешь, как миленький, отрываться от сиденья, и хоть в стужу, хоть в зной обслуживать население, лентяй такой! Далее следовал затяжной выдох и частичное умиротворение.

Слесарь попятился, быстро и старательно разгружая карманы спецовки, пока умиротворение Кати было частичным. Эта полезная процедура заняла менее пяти минут. Зато нашлись потерянные, было, таблетки от тараканов, нить для очищения межзубного пространства и сухой обмылок в бумажке, номер телефона женщины одной хорошей, наскоро записанный огрызком простого карандаша на обрывке юмористической газеты «Вытирай—ка слезы лучше!». На газете как заглавие написано было: «Вытирай—ка». «Слезы лучше!» – как подзаголовок, и за буквами слова «слезы» стояло слово «сопли», так что своеобразная двойственность в названии говорила о быстром выздоровлении, переходе соплей в слезы, а далее – в здоровый смех. Это слесарь выговорил на одном дыхании, чтобы смягчить накаленную обстановку внезапного конфликта. Катя молчала, неотступно глядя ему прямо в глаза.

– Так лучше! – напористо отчеканила она, но все же, не унималась, ярость выкипала в темно—синих ее глазах, и вид девушки нельзя было назвать спокойным и умиротворенным. Отчаяние и злоба полыхали внутри. – И сюда больше ни ногой, понял? Кроме тебя есть мастера. Выдох.

Слесарь ушел. Катя с мамой так рассмеялись, а папа всё слышал и смеялся вместе с родными. После этого случая отец быстро пошел на поправку, доказав еще раз целебные свойства юмора.

Вычитание влаги

Дождь – вычитание слёз. А плакать зачем? Разве что от смеха. Смешные мы, людишки, бегаем таракашками, стараемся не промахнуться в свой карман, держим его наготове, а деньги хитрые, ни заботу о себе любят. Вот, глядите, бежит пятитысячная купюра в единственном желании облобызать ее будущего владельца, в сознании которого гнездятся способы веселых заработков. А человек чуть только зазевался – и всё проморгал. Облетели денежки его фигуру, хотели прицепиться к уху, – не получилось, – так он наловчился за лето комаров и всякую нечисть типа мелких мух отгонять от себя, что взмахнул ладонью, а деньга стукнулась головой о его запястье и упорхнула. Только ее и видели.

Другая купюра перебегала на красный свет стыда щек владельца – и сгорела заживо от пылания натуры. Говорили ей, не беги посуху, ожидая, когда клиент вспотеет, а она своё: «Раньше попасть в карман – дольше жить в тепле и сухости!» Мечтать не вредно! Видали мы сухость в мокрую погоду, когда только соберёшься пожарик малюсенький устроить увеличительным стеклом совести перед красивой девушкой или статным юношей, – а прыткая купюра куда—то бежит не навстречу, а по диагонали улепётывает с вытаращенными глазами и оглядываясь на растратчика, готового истратить сразу всё её достоинство. А она старалась, духи от Кутюр, платье от подруги шефа. Но тут – пожалуйста! И так вот, за «спасибо» лежать в пластиковом черном гробике с ячейками, который захлопывается с грохотом, почище вулкана Везувия. Это вам не джаз! Так отгрохает все челюсти, что есть нечем будет, а пить не с кем будет, и насмарку вся суета! А ведь хотела как у людей! Чтоб праздник, фейерверк под полночь, чтоб у соседей пробки электрические вышибло, и бежать за аварийной машиной, как за призом, долго и настораживающе: добегу или нет?! А если не добегу, так что стараться, незачем? И зря вся молодость прошла в полете за карманом!!! Мама!!! Папа!!! Я не хочу быть деньгой, это не престижно! Лучше быть королевной с пряником и ждать добра молодца у окошка с занавесками в цвет купюр дневной печати! А водяные знаки под глазами вытру и просушу феном. Это они проступили от температуры в быстром беге. Пройдут. Пройдут, как вся суета, названная жизнью. Как море, названное влагой, а нарисованное на сухой глянцевой бумаженции в турпоходе за совестью, присущей только человеку. Одному ему. Не трактору загребущему.

На вилах Нептуна

Так ли шумело сердце мое, и так ли раскалывалась голова от вида грязи, увиденной в глазах, в которых кроме грязи не просачивались иные облики бытия не молодой и совсем не удовлетворенной жизнью сущности… Когда—то бывает в жизни двуногих и двуруких такое мучение объяснений с листовым железом ледяных сердец, замороженных в скитаниях по транспортной вертикали. Она протягивает впереди своей жалкой фигуры, облаченной в странное тряпье, кассовый аппарат, зловеще помигивающий навстречу мне своими бестолковыми цифрами. А я в своих заоблачных витаниях упустила момент оплаты проезда. Теперь виновато улыбаясь и еще не предвидя колючей проволоки ее загребущих пальцев, когда сползать ниже некуда, а вставать, чтобы расплатиться с дьяволом экономики, бесполезно, так как отсчет на секунды побежал резвой прытью и вцепился мне в ухо чудовищной хваткой воспитательницы детского сада в ясельной группе.

Железо гремело под автобусом, аплодируя не оправданному гневу контролерши, истасканной по инстанциям совести с налетом легкого оправдания и не гнева, а своеобразного гневца, возникшего от невозможности понимания между мной и ею, такой сильной и беспечно угрожающей мне кассовым отбойным молотком. Чуть выше висел электронный аппарат в рай, улыбчиво грабящий уставший заспанный народ, злящийся на мешающую спать и не думать о плохом тетеньке из ада. Она явно возникла из ада, даже не из чистилища, – оттуда выходят с прочищенными чакрами, и не такой наглой улыбкой. С чуть более доброжелательной, и не с такими злющими и хитрыми глазищами, в которых тлеет уголь отверженного сердца. Эта же приготовилась содрать живьем кожу со всех, не оплативших проезд, так же, как я, уставших за день и медленно ехавших в своих мечтах о доме, тепле и уюте.

Хотелось просунуть ей между невидимыми прутьями что—то доброе, может, кусочек лакомства или деньги за проезд, который она не давала мне оплатить спокойно, и еще это ее рявканье ежесекундно ломало прутья ее внезапно подступившим и воинственным высокомерием. Прутья ее клетки искрили током, вышибали в воздух петардные залпы, а контролерша всё не унималась, и позор застилал воздух, не давая вдохнуть кислорода.

Наигранные возгласы театрально сплетались в пространстве и не предвещали хорошего, а еще раз показывали порывистость натуры и резкость ее замыслов. Явно в ее приоритете были мечты о горячей пище и обильном питье, а не шатания маятником борьбы и отчаянья по воющему песнь сумрачной дороги автобусу. Он улыбался бамперами спереди при свете, как скелет. В уголке ее памяти стояла дерзкая мечта угнать автобус и возить в нём картошку для семьи, кататься с воплями «Мы ехали домой!» зимой по насту с моста вниз по трассе, и мурашками по спине заслонять ужас и радость, одновременно захлестывающие несчастное человеческое существо в нежданном луче блеснувшей надежды на отдохновение.

А ей выдалось быть прыткой осьмиручкой, стремящейся удержать шатающуюся свою фигуру между поручней автобуса и чуть ли не кланяться в пол с гордым видом игрока в покер, проштрафившегося уловками, навыками бандитской шалавы, добывающей себе хлеб насущный.

Глядя на нее, мне расхотелось витать выше автобуса. Чуть приподнявшись и желая встать с сиденья для оплаты проезда, я качнулась, и волна центробежной силы вновь усадила меня обратно, отдав резкую боль под коленными чашками, а точнее чашами, утраченными на пире отцов.

Кто создал для человека боль, вовлекая его в игру случая и обрекая на бесправие и неравенство перед бодро шагающими в рай счастливчиками? Очевидно, это был не добрый человек или шутник, ждущий от своей жертвы воздаяния в виде одобрения или шутки, запомнив которую, он стал бы душой кампании, покоряя сердца дам и оракулов, дающих свободу совести. Оракул сказал так, и значит, сопротивляться бесполезно: был тряпкой – человеком не станешь, а был человеком – есть надежда стать зверем в схватке с экономикой страны, активно роющейся у тебя за пазухой, заботливо вычищающей углы твоих карманов и готовящей тебя ко встрече с динозаврами эпохи неолита в виде такой вот стервозной тетки, какая не давала мне оплатить мой проезд, а пихала в лицо свой ампутирующий совесть аппарат в страшных воплях, будто от душевной боли, раздирающей ее сердце. Тетка выдергивала взглядом из меня иголки ежиков, попутно прицепившихся ко мне от ее воплей, унижающих мое человеческое достоинство. Я уже ехала не дамой сердца, а даже не помню кем, но то название было так стыдно и вовсе не приклеивалось ко мне, а скорее, подходило ей самой, стоящей посреди автобуса и нечеловеческими повизгиваниями пытающейся вызвать, как минимум, рвоту всех пассажиров, понос и лихоманку, температуру и воспаление вилочковой железы для Нептуна ее душевных слёз, накалывающего нас всех вместе с ней на срединный шип вил.

И человеческая рыба исступленно мотает хвостом и жжет руки ловца чешуей, издающей и тиражирующей последний яд не победившей в схватке мяса и кожи.

О ЛЮБВИ

Однажды меня о том, что такое любовь, спросил… не поверите!… слесарь из жэка. И взгляд его был таков, будто он желал вынуть из меня сердце или еще что-либо, но обязательно получить желаемый ответ. И никакие отговорки его не устраивали. Ситуация была подобна капкану: человек в силу своих ограниченных интеллектуальных способностей требовал от меня ответа на животрепещущий вопрос, и всё, что вылетало из моих уст, было подобно бабочкам или птичкам, которых сразу же на выходе поедал хищный кот. Я чувствовала такой напор на свою сущность, будто кран прорвало и затопляет весь подъезд. И что было делать, если ответ требовался и ожидался так неистово? Гормоны у парня зашкаливали, тестостерон явно был в норме. Но как было выкрутиться? А очень просто, сделала я невинное лицо, и выпалила: "Я не знаю, что такое любовь! Не знаю, и быть ее не может! Уйдите, уйдите сейчас же! Я не порванная труба, которая требует починки. И не надо меня ремонтировать!"

Не думать же о слесаре теперь, проучившись в вузе шесть лет и заполучив миллионы комплиментов за жизнь!

Роскошная обстановка "Шоколатье", – уютное кафе на людной площади. Сижу с композитором и наслаждаюсь горячим шоколадом. Наслаждаться, собственно, больше нечем. Неожиданно в кафе входит… слесарь. Немая сцена. Картонные фигуры. Зрители в ожидании. Композитор допивает свою чашку, раскрывает одним щелчком свой портфель с нотами и бесцеремонно кладет чашку в портфель, туда же довольно толстую трубку для поглощения шоколада, салфетки со стола и… плед, которым там, в кафе, в случае заморозков, можно укрыть ноги или плечи. Я ошарашено смотрю в глаза композитору и одновременно на картонную фигуру застывшего посреди кафе слесаря. Мгновение выбора действий. Воспользовалась минуткой припудрить носик и удаляюсь в дамскую комнату. Композитор говорит, что подождет меня, когда я вернусь, а сам тем временем кладет в свой портфель и мою чашку с блюдцем. Плед мой не уместился, слава Богу!

Выхожу – слесарь испарился, – может, он был видением?.. Скорее всего, это так. Абсурда не ждали. Подхожу к шоколатье и покупаю шоколадных медведей для внуков. Разворачиваюсь: композитор смотрит на меня, как слесарь с половым вопросом во время аварии. Не прекратит – отвечу ему на вопрос о том, что такое любовь.

Как любая жена, супруга композитора звонит ему в карман пиджака. Он желает ей "доброго дня, милая"! А кто тогда я?

Бестия, чей плед не умещается в его портфель? Задаю вопрос по поводу разгрузки портфеля. Все это длится считанные секунды, – и мы выходим из кафе в майский солнечный день, счастливые, молодые, полные задора и полного отсутствия равновесия! Фонтан на площади куролесит своими огнями изнутри воды и музыкой! Музыкой! Композитор отвечает на мой вопрос неожиданно, когда я уже не жду ответа. Понимаю, нет, не понимаю! Надо было всё выложить.

– Чашка шоколада в кафе не стоит таких необозримых затрат! могу поделиться чашкой.

– Не стоит. Она грязная.

Оказывается, он даже помыл эти чашки в туалете и протер бумагой, пока я пудрила носик.

– Это они воры, а не я! Они бестрепетно лезут в мой карман и выуживают из него необходимое им.

Слава Богу, что мы платили за шоколад по отдельности. Бог милосерден. Композитор верующий. Он молится каждый день и активно провозглашает постулаты ценностей.

Так, ангелами летим над крышами, заглядываем в пентхаус и поселяем там свои мечты.

Хитр0мир быстроножки в 5-ти частях

Режим быстроножки. Часть 1.

Опытная быстроножка резвится даже с неприподъемным грузом на плечах, шутя, что это ей сгрузили для красивой посадки головы вместо ее пересадки с одних плечей на другие. Проштрафившаяся быстроножка в силу спортивных своих способностей сгружает свой подгруз, на особей другого производства, ежедневно ей доставляемый. Пока те, иные, играют ушами, оттягивая стрелки часов, чтобы положить на стрелку свои обиды, боли и хвори в виде мелких цветных шариков, а после максимального оттягивания амортизирующую стрелку резко отпускают – и летит радужная мелочь в виде мячиков обещаний, не исполненных никем, кто свои обещания бросает на ветер, как осень листья.

Жил так вольготно мячиком в корзинке Хомяч—беляк, был умелым быстроножкой и обстреливал из укрытия банковский конвой, шутя, хватал он чемодан с деньгами у раззяв из—под их модельных усов и тяжелых челюстей, и бежал в Африку спасать аллигаторов от подкожного сраусиного грибка.

Со страусами Хомяч—беляк познакомился на ферме во время мастер—класса по езде на их спинах. Происходило это следующим образом, то есть, образом, следующим за Хомячом—беляком с повадками быстроножки. Собирались желающие прокатиться возле кассы, оплачивали свой проезд наличными от места посадки до места увековечивания проехавшихся в книге вечной страусиной памяти, оставленной потомкам страусов для быстроножек—хомячей беляков и всех мастей к ряду вдоль плинтуса.