Осколки зеркала

Ника с благоговением взяла папку. Данные были бесценны. Такие вещи не просто так раздают.

– Спасибо огромное, это… неожиданно щедро, – проговорила она искренне.

– Не за что. Хороший материал нуждается в хорошей основе, – он откинулся в кресле, сложив руки на столе в замок. Платиновое кольцо блеснуло тусклым, неярким светом, как напоминание о закрытой двери. – Вчера вы сказали про «дно как точку опоры». Меня зацепило. Это чистая психология выживания, прикладная. Редко кто из журналистов заглядывает так глубоко. Обычно всё сводится к экономике и инфраструктуре. К видимой грязи.

Он говорил с ней как с равным. Вернее, как с перспективным специалистом, чей мозг представляет для него профессиональный интерес. Это было головокружительно.

– Я… просто пытаюсь понять, – сказала Ника, листая страницы, где цифры и графики оживали, складываясь в знакомые ей по личному ощущению паттерны безнадёжности и странной, упрямой надежды. Её собственная жизнь последних месяцев была живой иллюстрацией к этим графикам.

– Понимание – это и есть ключ, – сказал он. Его взгляд стал пристальнее, изучающим. – Вы много читаете по психологии?

И разговор завязался. Он спрашивал – не поверхностно, а глубоко, цепляясь за мелочи, – об её образовании, о том, какие авторы её вдохновляют, о её мнении по поводу последних громких расследований в городе. Он не просто слушал – он дискутировал, оспаривал, ставил под сомнение, заставляя её оттачивать свою позицию до бритвенной остроты. Это был интеллектуальный танец, напряжённый и захватывающий, где он вёл, а она едва поспевала, но отчаянно старалась не сбиться с шага. Время летело незаметно, теряя свою привычную форму.

В какой-то момент он встал, подошёл к стойке с кофемашиной – дорогой, тихо жужжащей моделью, похожей на произведение инженерного искусства.

– Капучино? Эспрессо? – спросил он, уже доставая фарфоровые чашки.

– Капучино, пожалуйста, – ответила Ника, и её собственная естественность в этом роскошном кабинете слегка удивила её.

Он приготовил два капучино с искусством бариста, насыпал ей в блюдце шоколадную крошку. Когда он поставил чашку перед ней, их пальцы едва не соприкоснулись. Ника почувствовала почти физический жар, исходящий от него.

– Вы необыкновенно эрудированны для своей должности, Ника, – произнёс он, возвращаясь в своё кресло. Его тон был ровным, но в словах чувствовался вес, как у слитка золота. – В «Векторе» часто разменивают талант на кликбейтные заголовки и сиюминутный хайп. Вы – нет. Это редкое качество. И потому – ценно.

Она покраснела. Комплимент, сказанный так, без панибратства, без намёка на что-то иное, значил больше тысячи восторженных восклицаний от кого бы то ни было. Он ударил прямо в ту самую болезненную пустоту, которую оставил после себя Миша. Он заполнял её не эмоциями, а признанием её ценности.

– Просто стараюсь делать свою работу, – промямлила она, отводя взгляд к своей чашке, где на нежной молочной пенке таяла крошка.

– «Простое» – самое сложное, – парировал он без тени улыбки. Потом взглянул на часы – дорогие, с тёмным циферблатом. – Уже седьмой. Вы, наверное, голодны. Не хотите продолжить обсуждение за ужином? Рядом есть приличный итальянский ресторан. Без лишнего пафоса, тихо.

Предложение повисло в воздухе. Вежливое, деловое, но… Ужин. С начальником другого отдела. Женатым. С Ильёй Сомовым. Слово «тихо» прозвучало как отдельный аргумент, как намёк на конфиденциальность, на пространство вне рабочих стен.

В голове у Ники пронеслась тревожная, отчётливая мысль, ясная и холодная, как лезвие: Это переходит границы. Это уже не просто профессиональное общение. Это вход в серую зону, где исчезают все таблички с надписями «стоп». Но следом за ней, мгновенно, как щелчок выключателя, погасивший разум, пришла другая, более сильная, подкреплённая всей её эмоциональной истощённостью и жаждой: А что, собственно, такого? Коллеги могут поужинать, чтобы обсудить работу в неформальной обстановке. Он видит во мне потенциал, интересуется моим профессиональным ростом. Это честь. И самый главный, горький, непререкаемый аргумент: после месяцев, нет, лет методичного игнора, обесценивания и ледяного безразличия со стороны Миши это внимание, этот интерес был как бальзам на израненную, кровоточащую душу. Как глоток чистой, ледяной воды в пустыне, где она уже смирилась со смертью от жажды.

И ещё – его внимание было наркотиком. Она уже чувствовала ломку от его отсутствия сегодня. Боялась, что этот луч света, наконец-то упавший на неё, может погаснуть так же внезапно, как и появился.

– Я… да, пожалуйста, – услышала она свой собственный голос, звучавший чуть хрипло от волнения. – Это будет очень интересно.

Илья кивнул, одним коротким, точным движением, как ставя точку в протоколе. Его лицо почти не изменилось, но в уголках глаз, в лучиках мелких, едва заметных морщинок, проступило что-то вроде глубокого удовлетворения, одобрения не её, а правильности собственного прогноза. Не радость, а подтверждение: «Я знал».

– Отлично. Давайте тогда через пятнадцать минут у выхода со служебной парковки. Моя машина – тёмный Range Rover.

Он сказал это как о свершившемся факте. Не «подвезти», не «встретимся», а «моя машина». Мир Ильи Сомова существовал по его правилам, и он приглашал её войти в него на своих условиях. Она ощущала опасность, острое, щекочущее нервы предчувствие, похожее на то, что испытываешь, стоя на краю высокой крыши, – но заглушила его мощной, пьянящей волной благодарности и головокружительного чувства собственной значимости. Она была выбрана. Из сотен.

– Хорошо, – сказала Ника, вставая. – Я зайду за вещами.

Когда она вышла из кабинета, её ладони были влажными, а в груди билось что-то тяжёлое и горячее. Это был не просто ужин. Это был первый шаг в новую реальность, где она снова была замечена, оценена и куда её пригласили самой влиятельной силой в её профессиональной вселенной.

Она ещё не знала, что вход в эту реальность был платным. И расплачиваться придётся всем, что у неё есть.

Спускаясь к служебной парковке через пятнадцать минут, Ника чувствовала себя так, будто идёт не на свидание, а на ритуал посвящения. Каждый шаг по бетонному пандусу отдавался в висках глухим эхом. Сердце стучало не в груди, а где-то в основании горла, короткими, частыми ударами, как будто предупреждая: «Стоп. Беги». Но ноги несли её вперёд.

Тёмный Range Rover с тонированными, почти чёрными стёклами стоял в самом начале ряда, выделяясь своей брутальной, дорогой массивностью. Он выглядел не как транспорт, а как бронированная капсула, отсекающая одно пространство от другого. Подойдя ближе, Ника увидела своё искажённое, бледное отражение в лаковой краске. Она походила на призрака, пытающегося войти в чужую реальность.

Дверь пассажирской стороны приоткрылась беззвучно – он, должно быть, увидел её издалека и нажал кнопку изнутри. Жест, полный власти и контроля. Внутри пахло кожей высшего качества, свежей полиролью и густым, сложным шлейфом его парфюма – теперь он был концентрированным, как в личном пространстве хищника.

Илья сидел за рулём. Он смотрел прямо перед собой на бетонную стену гаража, и профиль его в полумраке салона, освещённый лишь тусклым светом приборной панели, казался высеченным из тёмного, холодного камня. Неподвижный. Ожидающий.

– Садитесь, – сказал он, не поворачивая головы. Голос был приглушён тишиной салона, но оттого звучал ещё более весомо.

Ника скользнула на прохладное, как температура в его кабинете, кожаное сиденье. Дверь закрылась сама с тихим, герметичным щелчком. Звук был окончательным, как щелчок замка. Внутри было тихо, как в саркофаге или в звуконепроницаемой камере. Даже её собственное дыхание показалось ей неприлично громким.

Он тронул с места плавно, но с той подавляющей мощью, которую не скрыть, – машина выкатилась из подземелья в вечерний город, залитый неоном и дождём, который только начинал моросить. Стеклоочистители задвигались беззвучно, сметая капли, как стирая границу между их миром и внешним.

Первые несколько минут ехали молча. Ника смотрела в окно на проплывающие огни, чувствуя себя одновременно пленницей в роскошной клетке и особой, удостоенной высокой, тревожной чести. Он вёл машину уверенно, одной рукой лежащей на массивном руле, вторая покоилась на подлокотнике. Взгляд его был устремлён на дорогу, но всё её существо, каждыймускул, каждая невысказанная мысль сканировалась его периферийным зрением. Она сидела с прямой спиной, пальцы вцепились в ремень безопасности.

– Нравится? – спросил он наконец, не повышая голоса. В замкнутом, акустически безупречном пространстве его голос звучал ещё более низко, бархатисто и проникающе. Он заполнил тишину, а не нарушил её.

– Машина? Да, очень, – честно ответила Ника, не в силах придумать ничего умнее.

– Не машина, – он слегка, почти незаметно повернул к ней голову. В свете фар встречных машин, проскальзывавшем через тонировку, его карие глаза на мгновение вспыхнули изнутри янтарным, почти звериным огнём, а затем снова погрузились в тень. – Ощущение. Выйти из офиса. Отключиться. Остаться наедине с мыслями. В движении.

– Да, – выдохнула она, поняв. Это был не вопрос про комфорт сидений. Это был вопрос про состояние. – Это… редко удаётся. Кажется, что мысли разбегаются, если их не гонять по кругу рабочих задач.

– Потому что большинство окружает себя шумом, чтобы не слышать тишину внутри, – философски заметил он, возвращая взгляд на дорогу. – Звонки, музыка, белый шум соцсетей. В тишине же, знаете ли, можно услышать самое интересное. И самое пугающее.

Ресторан оказался не «рядом», а в двадцати минутах езды, в тихом, почти безлюдном переулке исторического центра, куда не заезжали случайные машины. Это было заведение без вывески, с массивной дубовой дверью, чьи латунные детали отполированы до матового блеска тысячами прикосновений избранных. Илья назвал фамилию резервации неприметному мужчине у входа в тёмном костюме – не швейцару, а скорее стражу. Тот кивнул, почти не взглянув на них, и без слов проводил вглубь, в полукруглую нишу, отделённую от основного зала высокой спинкой дивана из тёмной кожи и живой стеной из вьющихся растений. Уют, уединение, полумрак, намеренно созданные для разговоров, которые не должны быть услышаны. Идеальное место для деловой встречи, которая по всем негласным законам уже перестала быть просто деловой.

Он заказал для них обоих, не спрашивая, лишь бросив беглый взгляд на меню. Сухое итальянское вино, карпаччо из тунца, паста с трюфелями. Всё просто, дорого, безупречно, и в этом отсутствии выбора для неё была та же власть, что и в открытии двери машины. Он определял контекст. И она, к собственному изумлению, позволила.

Когда официант, столь же бесшумный, как и страж у входа, исчез, Илья снова повернулся к ней, облокотившись на стол. Свеча в матовом стеклянном подсвечнике бросала дрожащие тени на его резкие скулы.

– Итак, Ника, – начал он, и его взгляд стал пристальным, аналитическим, каким он изучал графики на маркерной доске. – Отложим на время Новой Слободки. Расскажите мне о себе. Не как о перспективном журналисте «Вектора». Как о человеке. Что заставляет вас искать «невидимые нити» в самых тёмных, неудобных углах города?

Вопрос был прямым, почти терапевтическим, и снова – не праздное любопытство, а требование глубины, вскрытия. Ника внутренне сжалась. Говорить ли о Мише? О семи годах, закончившихся ледяным «переживи достойно»? О том, как сама себя стирала ластиком? Это казалось непрофессиональным, слабым, грязным. Он ждал интеллекта, а не слёз.

– Я… не знаю, – сказала она осторожно, вертя тонкую ножку бокала. – Мне просто кажется, что правда всегда сложнее, чем кажется на первый взгляд. И часто она прячется не в громких событиях, а в тихих, почти незаметных выборах, которые люди делают каждый день. В том, за что они цепляются, когда кажется, что цепляться уже не за что.

– «Почти незаметных выборах», – повторил он, кивая, как будто внося её фразу в невидимый каталог. – Выбор – это ключевое слово. Большинство людей живут, убегая от выбора. Плывут по течению, называя это судьбой или обстоятельствами. А потом удивляются, почему оказались на мели. Вы же – ищете тех, кто выбрал свою мель сознательно. Или тех, кто нашёл в ней свой остров. Это говорит о многом. В первую очередь – о вас.

– О чём? – не удержалась она, почувствовав, как под его словами что-то обнажается, становится уязвимым.

– О том, что вы сами стоите на распутье, – сказал он просто, отпивая вина. Его глаза, отражавшие пламя свечи, не отпускали её. – И пытаетесь понять, по какому пути пойдут другие, чтобы определить, куда шагнуть самой. Вы изучаете чужие дна, чтобы найти своё. Или чтобы убедиться, что ваше – не самое страшное.

Его точность была леденящей. Он попал в самую суть её нынешнего состояния, не зная почти ничего о ней. Это было и пугающе, и невероятно притягательно. Он видел сквозь профессиональный фасад. Видел трещину. И вместо того чтобы отвернуться, как Миша, он разглядывал её с холодным, научным интересом хирурга. Он видел её. По-настоящему. И в этом было что-то порочное и спасительное одновременно.

– Возможно, – тихо согласилась она, опустив глаза на идеально белую скатерть. Признание прозвучало как капитуляция.

Ужин прошёл в глубоких, порой тяжёлых разговорах – о смыслах, которые ускользают, об одиночестве в самой гуще толпы, о цене компромиссов, которые незаметно превращаются в предательство самого себя. Он говорил о своей работе с холодной, отточенной страстью стратега, о том, как прогнозирует человеческое поведение, как строит модели из живых людских страхов и амбиций. Он упомянул вскользь, без тени сожаления, о разводе родителей, о жёстком, аскетичном отце, воспитавшем в нём «чемпионскую хватку и привычку выигрывать, даже когда игра не стоит свеч». О жене не сказал ни слова. Кольцо на его пальце молчало, но присутствовало в каждом его жесте, бросая холодный отсвет.

И снова, как вчера в кабинете, Ника забыла обо всём. О дожде за окном, о пустой однушке, о сообщении Миши, которое всё ещё лежало в телефоне непрочитанным архивом боли. Она была поглощена его интеллектом, его непохожестью на всех мужчин, которых она знала. Миша был мальчиком с веснушками, который испугался взросления. Илья был силой природы, обузданной стальной волей. А её так долго, так методично лишали силы, права на собственный голос.

Когда принесли счёт в тонкой кожаной папке, он, не глядя, вложил внутрь чёрную, матовую кредитную карту без номера. Жест был настолько привычным, что даже не выглядел демонстративным. Потом он поднял на неё взгляд, и в его глазах плавало что-то, что она не могла расшифровать – не интерес, а скорее предварительное заключение.

– Спасибо за компанию, Ника. Это было… освежающе, – сказал он, подбирая слово. – В моём кругу редко встретишь человека, с которым можно говорить не о курсах акций или достоинствах новых моделей яхт. С которым можно говорить о сути.

– Спасибо вам, – сказала она, и её благодарность была искренней, вырвавшейся из самой глубины. – За ужин, за разговор… за аналитику.

– А об аналитике, – перехватил он, когда они поднялись и он помог ей накинуть пальто (его пальцы на мгновение коснулись её плеч, и она вздрогнула не от холода), – я хочу видеть, что вы из неё сделаете. Присылайте мне черновики. Я дам обратную связь.

– Вы серьёзно? – не поверила она, останавливаясь у выхода. Его время, его внимание должны стоить дороже золота, а он раздавал их ей, как мелочь.

– Абсолютно. Талант – ресурс редкий и хрупкий, – сказал он, открывая перед ней тяжёлую дубовую дверь. Ночная прохлада обожгла лицо. – Его нужно не только направлять, но и охранять от посягательств менее… разборчивых редакторов, которые готовы перемолоть любую глубину в дешёвую сенсацию.

По дороге обратно он снова замолчал, но тишина теперь была иной – комфортной, насыщенной невысказанными мыслями, вибрирующей тем странным пониманием, что возникло между ними. Он подъехал прямо к её дому, к старому пятиэтажному зданию с облупившейся штукатуркой, и контраст между его миром и её миром стал в этот момент физически ощутим, почти груб.

– Спасибо, что довезли, – сказала Ника, чувствуя нелепое, острое сожаление, что вечер, эта странная линза, через которую она вдруг увидела себя значимой, закончился.

– Не за что, – он повернулся к ней, и в темноте салона, подсвеченной лишь светодиодами приборов, его лицо было почти неразличимо, слиянием теней и резких углов. Но она кожей чувствовала на себе тяжёлую, тёплую плотность его взгляда. – Ника, – произнёс он медленно, растягивая её имя, будто пробуя на прочность. – Вы – невероятно яркий человек. И я не говорю это как комплимент. Это констатация. В вас есть огонь, который в этом городе, в этой системе, тушат первым делом. Потому что он мешает. Не дайте ему погаснуть.

Он говорил не как наставник, а как стратег, отдающий приказ. Или как человек, увидевший редкий артефакт и предупреждающий о ворах. В его словах не было заботы – была претензия на собственность. Сердце Ники, только-только успокоившееся, снова забилось частой, глухой дробью.

– Я постараюсь, – прошептала она, и её собственный голос показался ей детским, потерянным.

– Хорошо, – он кивнул, один раз, коротко. – А теперь идите. И спите спокойно. Завтра будет новый день. Новые возможности.

Когда она вышла и дверь закрылась с тем же герметичным щелчком, чёрный Range Rover не тронулся с места. Он простоял у подъезда ещё минуту, будто наблюдая, как она скроется в подъезде, или просто давая ей понять, что её уход контролируется. Затем фары плавно погасли, и машина бесшумно растворилась в ночи, как призрак.

Ника поднялась в свою квартиру, не включая свет в прихожей. Тишина здесь была другой – не насыщенной, а пустой, выхолощенной. Она прислонилась спиной к входной двери, ощущая, как реальность вечера отступает, оставляя послевкусие, сладкое и горькое одновременно.

На телефоне, вынутом из кармана пальто, всплыло новое уведомление. От Ильи. Одно-единственное, отправленное минуту назад, ровно в тот момент, когда его машина скрылась из вида.

«Берегите свой огонь. Спокойной ночи.»

Она прочла сообщение раз, другой, третий. Потом прижала телефон к груди, туда, где ещё несколько часов назад была ледяная пустота. Теперь там тлел крошечный, опасный, запретный уголёк. Он раздул его своим вниманием. И теперь был единственным, кто мог или поддержать это пламя, или одним дуновением – превратить всё в пепел.

Она понимала это. И всё равно – впервые за много месяцев – легла в кровать, не боясь темноты, потому что в ней теперь мерцал отблеск того самого огня.

Глава 2 Исповедь бога

Следующее утро наступило для Ники не со звонка будильника, а с ощущением странной, тяжёлой ясности, как после сильной грозы. Она открыла глаза и несколько секунд просто лежала, прислушиваясь к тишине, которая вдруг перестала казаться убежищем-тюрьмой. Воздух в комнате был другим – не застоявшимся, а ожидающим. На столе у окна лежала папка с аналитикой от Ильи, углы её корпуса чётко вырисовывались в утреннем свете.

Она вспомнила его сообщение. «Берегите свой огонь».

Первый порыв – проверить телефон, не написал ли он ещё чего-нибудь – она подавила с почти физическим усилием. Это была новая, хрупкая дисциплина, которую она инстинктивно в себе выстраивала. Не показывать голод. Не бежать за крохами внимания, как в случае с Мишей. С Ильёй тактика выжидания, которую она выработала в тех отношениях, не работала – она лишь сделала бы её невидимой. С ним надо было быть видимой, но не алчной. Быть ценностью, а не просительницей.

Она встала, приняла душ, оделась тщательнее обычного – не для него, твердила она себе, а для себя, для того профессионального «я», которое он вчера так уверенно вызвал из небытия. Темно-синие брюки, простая белая блуза, лёгкий шёлковый шарфик на шее. Броня нормальности.

На работе её ждало привычное утро: гул опенспейса, запах кофе, стук клавиатур. Но сегодня всё это воспринималось иначе – как фон, на котором теперь выделялась одна-единственная, незримая, но осязаемая линия напряжения, протянувшаяся между её этажом и четвёртым. Она ловила себя на том, что взгляд её непроизвольно скользит к лифтам, а внутренний слух настроен на частоту его шагов.

Первым делом Ника открыла документ со статьёй о Новой Слободке. Вчерашние правки, сделанные под влиянием разговора с Ильёй, теперь казались ей единственно верными. Она углубилась в его аналитику, и цифры, сухие колонки данных, начали оживать, обрастая плотью человеческих историй. Илья дал ей не просто информацию – он дал оптику, особый взгляд, позволяющий увидеть паттерны там, где другие видели лишь хаос. Ника писала с новой, почти лихорадочной энергией, и текст рос, обретая ту самую «глубину», о которой он говорил.

В середине дня раздался внутренний звонок. Сердце ёкнуло. Но это был голос секретаря её руководителя: «Ника, вас просят на планерку к Сомову в 15:00. Кабинет 401. По поводу кросс-отдельного проекта по социальной динамике».

Деловое, чёткое приглашение. Ника выдохнула – и тут же почувствовала приступ досады на саму себя за это облегчение. Он не звонил лично. Он действовал через систему. Это был правильный, профессиональный ход, но в нём чувствовалась та же холодная расчётливость, что и во вчерашнем ужине. Он не нарушал процедуру, он её мастерски использовал.

Ровно в три она подошла к его кабинету. Дверь была приоткрыта. Внутри, за стеклянным столом, сидели ещё двое людей – мужчина и женщина из отдела аналитики, с напряжёнными, сосредоточенными лицами. Илья, в безупречном тёмно-сером костюме, вёл встречу. Он лишь кивнул ей, указывая на свободное кресло, и продолжил фразу, не сбиваясь с ритма.

– …значит, фокус должен быть не на статистике маргинализации, а на механизмах внутренней адаптации, – говорил он, его голос был ровным и неоспоримым. – На том, как сообщество вырабатывает свои законы, свою экономику, свою иерархию взамен отторгнутых внешних. Ника как раз работает над материалом, который ложится в эту парадигму.

Все взгляды обратились к ней. В них не было дружелюбия – лишь профессиональное любопытство и лёгкая настороженность. Он ввёл её в круг, не спрашивая разрешения.

– Расскажите кратко, на каком вы этапе, – сказал Илья, его взгляд скользнул по ней, быстрый, как сканер, фиксирующий готовность.

Ника собралась. И за следующие десять минут, излагая суть своего переработанного материала, она забыла о тревоге. Она говорила о «невидимых нитях» социальных связей, о «дне как точке опоры», используя термины из его вчерашней аналитики. Видела, как его коллеги начинают кивать, делая пометки. Видела, как сам Илья, откинувшись в кресле и сложив пальцы домиком, слушает, и в его карих глазах мерцают те самые золотистые искры одобрения, холодного, но безошибочного.

Когда она закончила, он коротко подвёл итог.

– Хороший вектор. Продолжайте в том же духе. Марина, Максим – обеспечьте Нику всеми дополнительными запросами по своим блокам. Следующая встреча через три дня.

Всё. Встреча закончилась так же быстро и эффективно, как началась. Коллеги вышли, кивнув ей на прощание. Она собралась было уйти следом.

– Ника, на минуту, – остановил её Илья, не глядя, просматривая что-то на планшете.

Она замерла у стола.

Когда дверь закрылась за последним сотрудником, он поднял на неё взгляд. Профессиональная маска слегка смягчилась, но лишь настолько, чтобы обозначить переход в другую зону – не рабочую, но и не личную. Некое промежуточное пространство, которое существовало только между ними.

– Вы блестяще справились, – сказал он. Не «хорошо», а именно «блестяще». Слово прозвучало как высшая оценка. – Вижу, вы уже используете данные. И правильно расставляете акценты.

– Спасибо, – ответила она, чувствуя, как от этих слов по спине разливается тепло. – Аналитика… открыла много нового.

– Она для того и дана, – он отложил планшет. – Как спалось?

Вопрос был неожиданным, почти интимным в этой стерильной обстановке. И снова – проверка границ.

– Нормально, – соврала она, потому что спала она плохо, её мысли были полны вчерашним разговором и его глазами в полумраке салона.

– «Нормально» – это скучно, – заметил он, и уголок его рта дрогнул на миллиметр. – Надеюсь, мысли работали.

– Работали, – подтвердила она, и это была чистая правда.

– Отлично. Тогда, думаю, вы готовы к следующему шагу. – Он выдвинул ящик стола и достал оттуда пропуск в пластиковом чехле. – Пропуск в наше аналитическое хранилище. Там есть архивные отчёты, закрытые исследования, в том числе по Новой Слободке за последние пятнадцать лет. Думаю, это даст исторический контекст, которого вам не хватает.

Он протянул пропуск. Это был не просто ключ к информации. Это был знак доверия, доступ к святая святых. Такой пропуск не давали просто так.

– Я… не знаю, что сказать, – пробормотала она, принимая холодную пластиковую карту. Её вес в ладони казался невероятным.