Осколки зеркала

Елена Смирнова

Осколки зеркала

Пролог

Дождь стучал по подоконнику съемной однушки Ники ровно так, как Миша стучал пальцами по столу, когда девушке было что сказать – нетерпеливо, поверхностно, явно желая, чтобы этот звук поскорее прекратился. Она сидела на полу, спиной к шипящей батарее, и смотрела в экран телефона. Последнее сообщение от Миши: «. Просто переживи это достойно и забудь меня».

«Достойно». Слово висело в комнате, тяжелое и склизкое, как старая штукатурка. Как переживать достойно то, что тебя годами методично стирали ластиком?

Семь лет. Они были не просто цифрой. Они были шрамом на её душе, который начался как золотой шов. Они встретились на втором курсе, когда мир был из бесконечного будущего и пах кофе из термоса в библиотеке. Он, Миша, с веснушками и взглядом, в котором угадывалась вечная авантюра. Она, Ника, с блокнотом идей и верой в то, что всё написанное ею обязательно изменит хоть что-то к лучшему.

Они были счастливы. По-настоящему. Это не было выдумкой. Это были ночные прогулки, когда город спал и принадлежал только им, разговоры до хрипоты о книгах и фильмах, первая совместная съемная квартира с треснувшей плиткой в ванной, которую они оба считали символом их общего начала. Пять лет они строили что-то общее: привычки, шутки, планы. На шестой год, в её день рождения, на крыше дома с видом на ночную набережную, он опустился на одно колено. В руке у него было не кольцо из салона, а старинное серебряное кольцо с крошечным сапфиром, которое он месяц искал по блошиным рынкам, потому что помнил, как она сказала, что ненавидит штамповку.

– Ника, – сказал он, и голос его дрожал не от холода, – давай продолжать это безумие до конца. Женись на мне.

Она плакала, смеялась, кивала, и весь мир в тот момент сошёлся в точке этой крыши, в тепле его ладоней, в сиянии того крошечного, несовершенного камня. Свадьбу планировали на следующую осень. Она начала откладывать деньги на платье, он чертил схемы перепланировки квартиры, которую обещали помочь купить родители. Они выбирали имена будущим детям, споря до хрипоты. Казалось, траектория их жизни вычерчена раз и навсегда – вместе, вверх, к общему солнцу.

А потом что-то сломалось. Не громко, не скандально. Тихо, как трещина в том самом сапфире. Сначала он стал задерживаться на работе всё чаще. Потом его «усталость» стала ответом на все её попытки поговорить. Потом её идеи для совместного будущего начали натыкаться на вежливое, но твёрдое «не сейчас», «потом», «давай не будем». Общие шутки выцвели. Взгляд, полный авантюры, теперь чаще был направлен в экран ноутбука. Её попытки вернуть всё, как было – романтический ужин, поездка в то самое место, где они познакомились – встречали снисходительную улыбку и… эту самую фразу: «Ты всё усложняешь. Всё нормально. Просто переживи».

Сначала – из его фотографий в соцсетях исчезли её метки, потом – совместные фото сменились нейтральными пейзажами, потом – её лицо вообще перестало появляться в его цифровом мире. Планы на субботу превратились в «посмотрим», а потом и вовсе рассосались в тишине. Потом пришли сравнения. Сначала как шутка: «Смотри, какая у Маши из отдела фигура, она, наверное, в зал ходит». Потом – как «забота»: «Тебе бы новые джинсы, эти уже сидят не так. Или спортом заняться?»

Под конец она исчезла и из его физического поля зрения. Они стали жить как соседи. Он – в своём цифровом мире отчётов и переговоров, она – в тщетных попытках вернуть тепло.

Ника не понимала, что сделала не так. Она анализировала каждый день последних двух лет, каждую свою фразу, каждый свой поступок. Может, слишком давила? Может, слишком требовала? Может, стала скучной? Она пыталась стать тише, меньше, незаметнее. Она выключила часть себя – ту, что хотела говорить, спорить, любить шумно и открыто. Она стала удобной. Тихой. Предсказуемой.

И это не помогло. Это только ускорило процесс. Она стала для него фоновым шумом, назойливым звуком старого холодильника, который когда-то был нужен, а теперь его просто надо научиться не замечать. «Переживи достойно» – это был не совет. Это было окончательное решение суда. Приговор: ты больше не имеешь права на моё внимание, на мои эмоции, на место в моей жизни. Исчезни. Но сделай это красиво и тихо, не портя мне картину.

Она почти смирилась с этой ролью – тихой, удобной тени, ожидающей, когда её окончательно выключат. Её мир сузился до размеров этой однушки, до звука дождя и шипения батареи. До ожидания сообщения, которое не придёт. До попыток вспомнить, каково это – чувствовать что-то, кроме леденящей пустоты и стыда за собственную ненужность.

Последней каплей стал честный, ледяной разговор. Она, собрав остатки сил, попыталась до него достучаться: «Миш, мы теряем друг друга. Давай что-то менять». Он посмотрел на неё устало, откровенно, и сказал: «Ник, мне всё равно. И я ничего менять не собираюсь. Так удобно».На следующее утро она собрала вещи и уехала. Он не остановил. Не спросил, куда. Ника, обезумев от боли, пыталась вернуть его – звонками, сообщениями, воспоминаниями. И он – отвечал. Сухо, но отвечал. Они встречались у него, говорили о пустом, тело помнило привычные касания, но душа натыкалась на ледяную стену. Ника уезжала, обещая себе, что это в последний раз.

Спустя месяц на её телефон пришло сообщение, сухое и окончательное, как справка: «Так, чтобы ты не дергалась. У меня теперь есть девушка. Серьёзно. Не пиши и не звони больше».Казалось, вот он – конец. Последний гвоздь. Она пыталась жить с этой дырой в груди, с мыслью, что теперь он чей-то другой. Дни сливались в серую массу.А потом, еще через время, когда рана чуть затянулась тончайшей пленкой, его имя снова вспыхнуло на экране. Звонок. Его голос, прежний, тёплый, с лёгкой хрипотцой: «Ник… Скучно тут без тебя. Приезжай».

Сердце Ники ёкнуло. Она, уже наученная горьким опытом, с трудом выдавила вопрос: «А твоя девушка?»Ответ пришел почти мгновенно: «Какая девушка? Никакой девушки нет. Скучаю».

И она – поверила. Не его словам, а отчаянному желанию, чтобы они оказались правдой. Подумала, что он всё выдумал, чтобы её спровоцировать, прощупать почву. Что это их шанс.Она приехала. И первое, что увидела в прихожей, – чужое пальто. В ванной – ряд флаконов с незнакомыми ароматами.«Это не её вещи?» – голос Ники предательски дрогнул.Миша лишь тяжело вздохнул, как взрослый перед капризным ребёнком. «Ника, мы расстались. Она просто вещи не забрала. Не зацикливайся на ерунде. Я же сказал – никого нет».И он говорил это так убедительно, с такой усталой прямотой, что ей стало стыдно за свою подозрительность. Она позволила себя обнять. Позволила поверить в эту хрупкую, опасную иллюзию примирения.

Иллюзия прожила до следующего вечера. Они смотрели фильм, когда на его телефон, лежавший на столе, пришло сообщение. Экран вспыхнул, и Ника невольно прочла первые строки уведомления: «Милый, когда же ты наконец…» – и имя. Время остановилось. Миша, заметив её взгляд, спокойно, почти лениво потянулся к телефону и перевернул его экраном вниз. Ни слова объяснения. Ни тени смущения. Просто молчаливый акт признания. Да, он лгал. В глаза. Цинично и расчётливо. И теперь даже не считал нужным это скрывать.

Она встала, собрала свои разбросанные по квартире вещи – косметичку, свитер, книгу – под его спокойным, немного скучающим взглядом. Не сказала ни слова. В её горле стоял холодный ком, не позволявший издать ни звука.Она уехала. На этот раз – навсегда, по-настоящему, без единой искры сомнения.А наутро, словно выждав паузу для финального, хлёсткого удара, пришла смс: «Просто переживи это достойно и забудь меня».

А потом в её жизнь зашёл он. Резко, будто открыл дверь ногой.

Встреча с ним не была случайной. Их медиахолдинг, "Вектор", был огромным организмом, где сотни людей сосуществовали в стеклянных кабинах и опенспейсах, не замечая друг друга. Ника из отдела спецпроектов и городской журналистики. Илья – начальник отдела стратегического анализа, этажом выше. Их миры разделяли не только лестничные пролёты, но и атмосфера: её этаж гудел от звонков, смеха, запаха свежей печати и подгоревшего кофе из общей машины; его – был выстелен толстыми коврами, заглушающими шаги, а воздух в нём казался стерильным, профильтрованным через системы кондиционирования и молчаливое напряжение.

Она знала его в лицо. Как и все. Илья Сомов был фигурой, которую замечали всегда и везде. Не просто высокий – он был выше большинства в любой комнате, и его осанка, прямая и безупречная, выдавала спортсмена. Он занимался хоккеем, шептались в курилке, отсюда и эта лёгкая, мощная посадка плеч под идеально сидящим пиджаком Tom Ford или Brioni. Сорок лет сидели на нём не годами, а шармом.

Но первое, что цепляло взгляд – его волосы. Густые, черные как смола, без единого намёка на седину, они были всегда безупречно уложены, но не статично – казалось, в них навсегда застыло лёгкое движение, будто он только что снял каску после тренировки. И лицо – с резкими, почти скульптурными скулами, прямым носом и всегда плотно сжатыми губами. А глаза… Глаза были карими, но не тёплыми. Это был цвет старого коньяка или полированного ореха – глубокий, непрозрачный, с золотистыми искорками, которые вспыхивали, когда он о чём-то напряжённо думал. В них читалась не сосредоточенная скука, а постоянная, пристальная оценка. Он сканировал пространство, людей, обстановку – и хранил результаты сканирования при себе.

На его левой руке, на безымянном пальце, лежало массивное обручальное кольцо из платины. Оно не сверкало, оно было тяжёлым, холодным акцентом в его безупречном образе, немым, но неоспоримым напоминанием о границе. Стиль его был безукоризненным, но не кричащим: дорогие шерстяные костюмы тёмных оттенков, идеально отутюженные рубашки, туфли, в которых отражался свет. И запах. Дорогой, сложный парфюм, который шёл за ним шлейфом – нота кожи, благовоний, тёплого дерева и чего-то холодного, почти медицинского. Запах власти и безупречного контроля.

Первый раз она увидела его ещё до этого финала, когда Миша только начал отдаляться. Илья Сомов зашёл в кабинет её руководителя по каким-то срочным рабочим вопросам. Он стоял, обсуждая графики и бюджеты, а его взгляд – холодный, оценивающий, как луч сканера – на секунду скользнул по ней, сидящей в углу с ноутбуком. Не задержался. Не выразил интереса. Просто зафиксировал присутствие объекта в помещении и так же быстро вернулся к разговору. Этот взгляд, быстрый и безразличный, почему-то заставил её съёжиться, почувствовать себя пылью на столе. Она тогда отогнала это ощущение. У неё хватало своих проблем.

Но тело запомнило. Оно среагировало позже, на выходных планерках, куда Нику начали отправлять замещать руководителя. Илья был там всегда. Он не просто присутствовал – он доминировал, не повышая голоса. И иногда, в паузах между докладами, его взгляд – тот самый, сканирующий – находил её в толпе. Задерживался на долю секунды дольше, чем на других. Без улыбки. Без одобрения. Просто констатация: я тебя вижу.

Ника побаивалась его. Не иррациональным страхом, а осторожностью дикого зверька, чувствующего приближение более крупного, совершенного хищника. В его присутствии менялась плотность воздуха. Он не просто входил в комнату – он занимал её, не требуя разрешения, как ледокол занимает водное пространство. Его тишина была громче чужих слов. Взгляд – острый, сканирующий, – казалось, видел не только твоё лицо, но и все твои неуверенные мысли, все спрятанные страхи, стоимость твоей одежды и потенциал твоей полезности. С ним пересекаться было неопасно, пока ты оставался частью фона. Но попасть в фокус его внимания… Этого Ника не хотела. У неё и так было слишком мало сил, чтобы выдерживать ещё одно оценивающее, всевидящее присутствие в своей жизни.

Их первое настоящее столкновение произошло не в коридоре и не у кофейного аппарата. Оно случилось в её кабинете, поздно вечером, когда боль от Мишиных слов была ещё свежа и остра, как порез.

Ника засиделась, пытаясь дописать материал о Новой Слободке – районе-призраке на окраине, куда город сбрасывал всё, в чём больше не нуждался. Текст не клеился. Слова казались плоскими, фальшивыми. Она писала о чужом одиночестве, сама задыхаясь от своего. В офисе давно погасили основной свет, остался только жужжащий неон над её столом, отбрасывающий резкие тени.

Вдруг в дверь постучали. Три чётких, отмеренных удара костяшками пальцев. Не «можно войти?», а констатация: «я здесь».

– Войдите, – крикнула Ника, не оборачиваясь, думая, что это уборщица или забывший что-то коллега.

Дверь открылась беззвучно. Она почувствовала изменение давления в комнате раньше, чем услышала шаги. Медленные, тяжёлые, уверенные, с лёгким скрипом подошв по линолеуму. Она обернулась.

В дверном проёме, залитый светом из коридора, стоял Илья Сомов. Он не улыбался. Его лицо было спокойным, как поверхность глубокого, тёмного озера. Свет выхватывал резкие черты, делая его ещё более монументальным и чужим. Запах его парфюма – кожа, пачули, холодный амбра – достиг её первым, ещё до звука его голоса.

– Извините за вторжение, – его голос, низкий и ровный, заполнил тишину кабинета. – Свет был. Решил уточнить детали по отчёту для вашего отдела. Можно?

Он уже входил, не дожидаясь ответа. Ника почувствовала, как всё внутри неё сжалось. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Он подошёл не к стулу для гостей, а к её столу и опёрся ладонями о его край, наклонившись чуть вперёд. Широкие ладони, длинные пальцы. Обручальное кольцо блеснуло тусклым светом. Это был жест, полный безмолвной, абсолютной власти. Он смотрел не на неё, а на заголовок её статьи на мониторе: «Почему они остаются: жизнь на свалке мечты».

– Ника, да? – спросил он, наконец подняв на неё взгляд. Его карие глаза, вблизи казавшиеся ещё глубже, были холодными и невероятно внимательными.

– Да, – прошептала она, ощущая, как под этим взглядом её собственная неуверенность становится физически ощутимой, как дрожь в коленях.

– Материал о Новой Слободке, – констатировал он. – Сложная тема. Большинство коллег вашего уровня пишут про грязь, разруху, статистику преступности. Эффектно, просто, вызывает нужный общественный резонанс. А вы? – Он сделал небольшую паузу, давящую тишину, нарушаемую только тихим жужжанием света. – Почему «Почему они остаются»?

Вопрос прозвучал не как интерес, а как вызов. Как будто он уже видел сквозь её наброски и проверял, понимает ли она сама, за что взялась.

Ника проглотила комок в горле. Её первый порыв – сказать что-то ожидаемое, правильное, «редакционное». Но что-то в его тоне, в этой давящей, но не агрессивной уверенности, развязало ей язык. Может, от усталости. Может, от отчаяния.

– Я…пытаюсь писать не про место, – сказала она, голос звучал хрипло, но твёрже, чем она ожидала. – А про выбор. Или про его отсутствие. Про то, что держит людей там, где, кажется, держаться уже не за что. Невидимые нити. Привычка к боли. Или, может, надежда, что это дно – твёрдое, и от него можно оттолкнуться, а в неопределённости – болото.

Она замолчала, испугавшись собственной откровенности. Это было слишком личное, слишком созвучное её собственному состоянию. Она ждала насмешки, снисходительного замечания.

Илья не отреагировал сразу. Он продолжал смотреть на неё. Молчание длилось несколько секунд, но Нике оно показалось вечностью. Потом уголки его губ дрогнули в чём-то, что было далеко от улыбки, но и не было гримасой неодобрения. Скорее, признаком пробудившегося, острого любопытства. Как у учёного, обнаружившего неожиданный, противоречащий гипотезам феномен.

– Невидимые нити, – повторил он медленно, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. – И дно как точка опоры. Интересная перспектива. Большинство не видят дальше грязи под ногами. У вас… зоркий взгляд. Необычный для вашего возраста и должности.

Он сказал это без одобрения, без лести. Констатация. Факт, внесённый в мысленный каталог. И от этого его слова ударили с невероятной силой. После месяцев, лет ощущения себя всё более тусклой, неинтересной, «недостаточной» для Миши, после того как её внутренний мир перестал иметь для кого-либо значение, кто-то – холодный, недоступный, безупречный Илья Сомов – не просто заметил её. Он заметил качество её мысли. То самое, что когда-то делало её собой.

Волна тепла, смешанная с острой дрожью, прокатилась по её спине. Это было похоже на первый глоток воды после долгой жажды. Опасной, ледяной воды из неизвестного, но кристально чистого источника.

– Спасибо, – выдавила она.

– Кофе есть? – спросил он неожиданно, отрывая взгляд от неё и осматривая кабинет с видом стратега, оценивающего поле битвы.

– Э-э… да, есть, – засуетилась Ника. – Только наш автомат, он… не очень.

– Приготовьте, пожалуйста. Чёрный, без всего – сказал он, и это прозвучало как приказ, смягчённый вежливой, но не допускающей возражений формой.

Пока она возилась с жужжащей, капризной машиной, он не садился. Он стоял у её книжной полки, просматривая корешки длинными пальцами, иногда задавая короткие, точные вопросы о её работе, о её взглядах на современную журналистику, о проектах отдела. Его вопросы были лишены светской болтовни. Они требовали концентрации, точности формулировок, заставляли её мозг работать на полную катушку, вытаскивая из глубин профессиональные знания, которые она сама уже начала забывать под слоем апатии. Он слушал, не перебивая, его карие глаза были прикованы к её лицу, и в их глубине мерцали те самые золотистые искры живого, неподдельного интереса.

За тот час, что он пробыл у неё в кабинете, Ника забыла про Мишу. Забыла про пустоту в груди, про дождь за окном, про то, что на ней старый растянутый свитер и спортивные штаны. Она была занята – её интеллект, её профессионализм, её взгляд на мир оказались не просто востребованы, а высоко оценены. И оценивал их не кто-то, а Илья Сомов. Его внимание было тотальным, почти физическим грузом, но грузом, который она, к своему изумлению, могла нести. Он давил, но и выпрямлял позвоночник, заставлял говорить чётче, думать яснее.

Он ушёл так же внезапно, как появился, оставив на краю стола пустую фарфоровую чашку с едва заметным отпечатком его губ. В комнате остался его запах – кожа, дерево, холодная амбра – и странная, наэлектризованная тишина.

Той ночью, уже дома, сидя на полу, Ника снова уставилась в телефон. В 2:17 пришло сообщение. Не от Миши. От незнакомого номера, но с подписью, не оставляющей сомнений: Илья.

«Спасибо за кофе и беседу сегодня. Ваш взгляд на проблему "невидимых нитей"заставляет пересмотреть устоявшиеся аналитические модели. Если будет интересно, завтра после планерки могу поделиться свежими данными по социальной динамике в закрытых сообществах. Возможно, это даст вашему материалу новую глубину. Илья».

Ника перечитала сообщение раз десять. Пальцы дрожали, но на этот раз не от горя. Внутри что-то ёкнуло – остро, сладко и пугающе. Это ничего не значило. Профессиональная любезность. Вежливость. Но… «Ваш взгляд… заставляет пересмотреть…». Эти слова горели в темноте экрана.

Она ответила всего три слова: «Спасибо. Буду признательна».

И положила телефон под подушку, не как талисман, а как доказательство. Доказательство того, что она ещё не полностью растворилась. Что её способность видеть, мыслить, анализировать – всё ещё имеет ценность в мире за пределами её разрушенных отношений. А тот, кто это увидел и признал, был самым сильным, самым недосягаемым и самым опасным человеком из всех, кого она знала.

С этого момента невидимая нить, связывавшая её с миром и казавшаяся порванной, не просто натянулась. Её дёрнула рука хирургической точности и невероятной силы. И Ника, затаив дыхание и сердце, уже не могла не отозваться.

Глава 1 Аналитика и кофе

Следующий день прошёл в странном, подвешенном состоянии. Ника ловила себя на том, что взгляд её непроизвольно скользит к дверям кабинета, а слух напряжён в ожидании шагов, которые она уже научилась узнавать – тяжёлых, размеренных, с лёгким скрипом подошв. Но Илья не появлялся. На летучке его тоже не было – сказали, он на внешней встрече. Его отсутствие, парадоксальным образом, делало его присутствие в её мыслях ещё более весомым.

Она пыталась работать, но текст о Новой Слободке казался теперь плоским, дешёвым, недостойным того «зоркого взгляда», который он в ней отметил. Его фраза «Невидимые нити» звучала в голове как упрёк и как вызов одновременно. Она выключила на экране целые абзацы, будто вырывая с корнем сорняки, и начала переписывать с нуля, с маниакальным упорством углубляясь в социологические исследования, выискивая те самые «нити» в сухих колонках цифр правительственных отчётов и анонимных опросов. Работа закипела с незнакомой ей за последние месяцы страстью – но это была не чистая жажда творчества. Это был азарт охотника, желающего выследить добычу и принести к ногам того, кто дал ей ружьё и карту. Она работала на него. И в этом была какая-то тёмная, унизительная правда, которую она старалась не замечать, потому что альтернатива – снова стать никем, фоновым шумом – была страшнее.

В половине пятого, когда солнце уже начало клониться к стеклянным громадам города, окрашивая её кабинет в тёплый, обманчиво уютный свет, на рабочий телефон пришёл внутренний звонок. Три коротких, отрывистых гудка

– Алло, отдел спецпроектов, Ника, – ответила она, стараясь, чтобы голос звучал собранно.

– Ника, здравствуйте. Это Илья Сомов. – Голос в трубке был таким же ровным и лишённым эмоций, как и вживую, но по какой-то неуловимой интонации она поняла – он улыбается. Той внутренней, едва заметной улыбкой, которую она видела вчера. – Освободитесь? Обещанная аналитика готова. Можете подняться?

– Да, конечно, – отозвалась она, чувствуя, как сердце делает непрошенный скачок. – Сейчас.

– Кабинет 401. Буду ждать.

Он положил трубку, не дожидаясь её ответа. Как человек, привыкший, что его «будут ждать» – достаточная мотивация для любого действия.

Ника быстро, с дрожащими пальцами, проверила макияж в крошечном зеркальце, поправила пряди волос, которые внезапно показались ей безжизненными и тусклыми. Она ловила себя на мысли, что сравнивает своё отражение с невидимым эталоном – тем, что мог бы одобрить он. Надела пиджак – самый строгий, самый «деловой» из её гардероба, пытаясь создать хоть какую-то броню против его всевидящего взгляда, но ткань казалась ей картонной, а силуэт – нелепым.

Поднимаясь на четвёртый этаж на лифте, зеркальные стены которого умножали её отражение до бесконечности, она чувствовала себя не просто школьницей, вызванной к директору. Она чувствовала себя подсудимой, идущей на оглашение приговора, исход которого предрешён, но оттого не менее страшен. Воздух здесь, на его этаже, и правда был другим – не просто тихим и прохладным. Он был стерильным, как в операционной. Он пах дорогой полировкой для дерева, чистотой, фильтрованным через дорогие системы воздухом и неподспудным, беззвучным напряжением власти. Здесь даже тишина была громкой, натянутой, как струна.

Кабинет 401 был угловым, с панорамными окнами от пола до потолка, из которых открывался красивый, но бездушный вид на деловую часть города, на мириады огней, которые с этой высоты казались не признаками жизни, а элементами гигантской схемы, печатной платы, управляемой невидимым разумом. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы можно было понять – вход не воспрещён, но и не приглашён. Это была ловушка вежливости. Ника постучала костяшками пальцев, звук получился слишком тихим, робким, похожим на стук её собственного сердца.

– Войдите.

Илья сидел за огромным стеклянным столом, который казался льдиной, парящей над тёмным дубовым полом. Он был без пиджака, в белоснежной рубашке с расстёгнутым на одну пуговицу воротником, открывающим крепкую шею. Рукава были закатаны до локтей, обнажая предплечья с проступающими венами и дорогие часы. В этом был намёк на расслабленность, на доверие к пространству, которое он полностью контролировал.

– Садитесь, – он кивнул на кресло напротив, не отрываясь окончательно от документа. – Минутку.

Ника села, стараясь не ёрзать. Кабинет был аскетичен: никаких лишних вещей, только стеллажи с папками, современный арт-объект на стене в виде хаотичных линий из металла и огромная маркерная доска, испещрённая схемами и цифрами. Запах его парфюма здесь был ещё сильнее, смешиваясь с запахом свежей бумаги.

Через минуту, которая показалась вечностью, он отложил бумаги и поднял на неё взгляд. Его карие глаза встретились с её взглядом, и Ника почувствовала знакомый электрический разряд чистого, неразбавленного внимания. Он смотрел так, будто откладывал в памяти не только её слова, но и частоту её дыхания, расширение зрачков, малейшую дрожь ресниц.

– Вот, – он протянул ей стопку распечаток, скреплённых степлером. Бумаги были ещё тёплыми от принтера. – Свежие данные, ещё не публиковались. Социологический срез по трём закрытым сообществам в городе: ветераны локальных конфликтов, условно «дауншифтеры», переехавшие в заброшенные деревни, и… своеобразная коммуна, живущих в бывшем заводском общежитии. Схожие паттерны: добровольная маргинализация, опора на внутренние, а не внешние социальные связи, парадоксальное чувство свободы в условиях ограничений. Может, найдёте переклички с вашей Новой Слободкой.