Рассказы с утками

Утром будильник не прозвенел. Я проснулся сам. Сварил кофе. Выглянул в окно. На карнизе сидела огромная ворона и грустно, даже как-то обреченно смотрела в кухню. «Ну, что? Еще с одним добрым утром?» — казалось, говорила она мне. Пенелопа посмотрела на нее равнодушно и стала умываться. «Утро доброе!» — ответил я вороне. Она каркнула пронзительно громко и куда-то свалилась. Наверное, полетела к соседям, если, конечно, у меня вообще были соседи. И вообще если у меня была кухня, дом и Пеня. И если я вообще был…

Трубка

Агафья Степановна курила трубку. Постольку, поскольку она этим занималась часто, у нее пожелтели все ногти, а в последнее время стали даже выпадать зубы. Она их коллекционировала в деревянной шкатулочке. И тут пошел снег. И стало холодно. Наверно, началась зима. Дым был густой и жгучий, он красиво клубился в комнате. А за окном меланхолично шел снег, окутывая все вокруг белой простыней. В ту ночь Агафье Степановне не спалось. Во дворе орал не по погоде кот. За стенкой храпела внучка. Агафья Степановна затянулась с истинным наслаждением и вдруг поняла, что ей больше уже не хочется жить. Она тихонько легла на софу и умерла. Ее нашли утром. Никто не плакал. Похоронили через два дня и забыли. Зять научился курить ее трубку и смеялся в небо: мол, вот он я с твоей трубкой!.. Ты хоть кашляй там, хоть плачь! Она только смеялась и говорила ангелам: Дурак!

Коммуналка

Коммуналка (сокращение от «коммунальная квартира») — это жилье, где несколько семей (или одиноких людей) живут в отдельных комнатах, но пользуются общими удобствами, такими как кухня, ванная и туалет.

— Мааам, там Димкина печень не убежит?… Мааа!.. – так кричала Таня, спеша из огромной коммунальной кухни в свою комнатушку.

— А чего ей убегать-то?… — послышался прокуренный голос из приоткрытой двери.

«Ах, какая женщина, какааая…», — это Ирка принесла в кухню магнитофон, чтобы ей было нескучно готовить. Звук прямо как из трубки телефона, приглушенный и некачественный. Ира – девушка молодая. Это практически все, что я о ней знаю. Еще она ходит вечерами в бигудях, при чем все время в разных – то в больших, то просто веревочками затянет пряди. Это она так ждет своего гражданского мужа Рому. Когда она открывает ему дверь, то ее прямо не узнать – никакого тебе застиранного халата, никаких бигудей. Кудри развеваются, как на импортной фотографии с американской красоткой, короткая юбчонка еле прикрывает круглую попу. Ирка порхает по коридору, а вслед за ней размашистыми шагами Гулливера ступает Рома-великан. Рома вырос метра на два с хвостиком, а в узком коммунальном коридоре он кажется поистине гигантским.

Как-то раз Рома постучал в мою дверь, чему я была несколько удивлена. Оказалось, что они с Ирой уезжают на месяц сдавать сессию и очень просят меня присмотреть за цветами, а именно: забрать их к себе, в смысле цветы, и поливать раз в неделю. Заодно и познакомились, а то ходим, здороваемся только. Больше о Роме с Ирой мне ничего неизвестно.

В этой коммуналке я появилась не так давно. Как раз три недели назад. Она сразу поразила меня своей чистотой и обилием света, а также разговорчивостью соседки Вали, которая оказалась практически моей односельчанкой. На второй минуте нашего знакомства выяснилось, что родом она из деревни, которая расположена в пяти километрах от моего родного поселка, и где, между прочим, до сих пор стоит наш заброшенный и Богом забытый земельный участок в шесть соток, именуемый когда-то почетным словом «дача». Получается, практически одна семья. Значит, подружимся.

— Лена-а, Лен! – зовет меня соседка Валя, — Вот, смотри, как мы раковину вытираем. Вот так. Каждый раз, как посуду помоешь, вот так вот вытирай, поняла?

«Чего ж тут непонятного. Вот так вот вытирать».

— Мы как по большому ходим, так освежителем пшыкаем. У тебя освежитель-то есть? Нет? Купить надо. А то у нас так заведено… Нет, а чего? Без шуток.

«Надо, так купим, сходим по большому и сразу, немедленно пшыкнем».

— Лена-а, Лен! Ты ж умная у нас? Кто такой лингвист? Димке в школу надо. Языковед не подходит. – Валя снова торчит в дверях моей комнаты.

— Почему не подходит?

— А там учительница требует, чтоб своими словами объяснил.

— Так пусть своими словами и объяснит!

— Ну, как там: человек, который…

— …изучает язык. Ну, грамматику, там, заимствования разные, нормативные и разговорные употребления слов…

— Дима-а, Дим! Иди сюда, тебе вот тетя Лена объяснит, кто такой лингвист. Они там про Даля проходят. Иди, иди сюда.

Проходит часа два или больше, соседка Валя снова стоит на моем пороге:

— Пришла ругать тебя.

— А чего так?

— Неправильно ты нам про лингвиста-то сказала.

— Как это?

— Ну, Димка сейчас другой учительнице по телефону рассказывал, а она как закричит: Кааакое еще ударение!! Ну, ты ж ему про ударение сказала, вот он и запомнил.

— Я ж не про ударение, а про НОРМУ в языке: ну, там свЁкла, или свеклА… Вы меня просто не так поняли… — стала зачем-то оправдываться я.

— А, понятно. Но определение ее такое все равно не устраивает.

— Ой, давайте я маме позвоню, она в словаре посмотрит, ага?

Проходит минут двадцать:

— Лена-а, Лен! Спасибо, мама перезвонила, сказала. Я даже записала. Оказывается, лингвист – это человек, который изучает ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ язык. Человеческий! Во как! Понятно?

В коммуналке нет войн. Это великая странность. Потому что в любой коммуналке всегда есть война. Или между двумя соседками, претендующими на лидерство, и пытающимися перетащить на свою сторону как можно больше народу. Или всегда найдется какая-нибудь бабушка, которая всех ненавидит. Она обязательно за всеми следит: кто куда пошел, и во сколько вернулся, кто разговаривал по телефону, кто не помыл сразу посуду, кто не протер пол, — а потом всем об этом расскажет, или прокричит из-за закрытой на цепочку двери тому, кто провинился, что он изрядная с*ка. Но в этой коммуналке царит спокойствие. Не то, чтобы все прямо дружат, но все живут по правилам: протирают раковину после помывки посуды, пшыкают в туалете, и неделю дежурят по уборке кухни-ванны-туалета. Единственный шум, который здесь можно услышать, это как в шутку кричит Валя, но это, надо полагать, исключительно в силу темперамента.

— Нет, ну ты меня достала! – это опять Валя, стоит на моем порожке, руки в боки.

— Что такое? – спрашиваю, я вроде никого не доставала сегодня.

— Ну, что за запах приятный! Ну, скажи мне, что это! Где ты такие палки купила?

— Вроде ваниль, — говорю, вытаскиваю упаковку, убеждаюсь, что ваниль.

— Где покупала? Тут, на Серпуховской? Я вот на Серпуховской покупаю…

— Ну, не знаю, не знаю… — Громким голосом вступает в разговор, с размахом захлопывая дверь туалета, Таня, дочка Вали. Про Таню надо будет непременно рассказать отдельно, потому, как этот персонаж достоин подробного описания. – Не знаю, где там ты покупаешь (это она к маме), а я – на Бронницкой! – говорит, и демонстративно поворачивает в свою комнату.

— Ой, да-да. На Бронницкой! Точно!

— Да нет, говорю, я давно покупала, вроде в Спектре…

— Ну, дай одну. Одну, одну… Не-не-не, только одну. Ну, ладно, две. – Валя берет две ароматические палочки и, смеясь, уходит.

В одной из шести имеющихся в квартире комнат живет молодая, надо полагать, влюбленная, пара. Девушка шестнадцати лет от роду по имени Оля. Оля «хохлуха», так говорит Валя. Именно поэтому, по словам той же Вали, ей трудно найти работу. Вот устроилась вроде недавно официанткой в кафе «Корица» недалеко от дома, на Клинском проспекте. Чего с нее взять – шестнадцать лет. Как зовут ее молодого человека и как он вообще выглядит – мне не суждено пока знать, хотя и живу я здесь уже почти два месяца. Олю я видела раза два. Видно они сильно влюблены друг в друга, раз не выходят вообще из комнаты. А может они пользуются своей привилегией – отдельным входом. Дело в том, что в этой квартире три входа – на лестничной площадке третьего этажа есть две двери, расположенные напротив друг друга, обе двери ведут в нашу квартиру. Только одна из них закрыта по неизвестным причинам. А в другом конце квартиры есть еще одна дверь, как раз около Олиной комнаты, и дверь эта ведет вообще в другой подъезд. Типа черного хода. Вот такая запутанная планировка. Что вы хотите – центр, старый фонд.

Комнату, которую снимет Оля с молодым человеком, судя по слухам собираются продавать. В комнате насчитывают девятнадцать квадратных метров, а продают за сорок шесть тысяч долларов. Покупатели кавказского происхождения. Это не есть хорошо. У меня даже были мысли выкупить у хозяйки эту комнату вместе с Олей, но пока это только мысли.

Сегодня хороший, домашний день. Ко мне стучались всего два раза. Один раз Валя спросила, иду ли я куда-нибудь, так как она хотела уже закрывать на ночь дверь. Я сказала, что вроде не иду, но если пойду, стукну ей. А второй раз постучала Таня. Она всегда стучит, и как только я открываю дверь, заходит, не дожидаясь приглашения, чуть-чуть отстраняя меня в сторону. Вот и сегодня зашла. На днях Тане стало плохо на работе, вызывали скорую. У нее слабое сердце и, видимо, еще куча всяких разных болезней. Врач поставил ей правостороннюю пневмонию, но, несмотря ни на что, она пошла на работу за авансом. И вот Таня заходит, держась за щеку, и говорит:

— Я к тебе по делу.

— Ну? – говорю, — Выкладывай.

— Такая простая – «ну»! Садись давай. – я улыбаюсь Таниной наглости и сажусь. Таня по-хозяйски облокачивается на стол и, продолжая подпирать щеку, говорит:

— Лен, у тебя деньги есть?

— Нет, — говорю, — Откуда у преподавателя деньги? Смеешься?

— Слушай, хотела у тебя занять на зубного в счет платы за электричество, завтра буду снимать счетчики. Сил никаких уже нету! И таблетки закончились.

— Тань, правда, что касается денег – сама ищу.

Мы обе выдерживаем небольшую паузу.

— Шестьдесят рублей осталось, честно. – Говорю я, чтобы у Тани не оставалось пустых надежд.

— Понятно все с тобой. А как ты будешь за электричество платить?

— Займу. А когда надо за него платить?

— Ну, вот на днях буду снимать счетчики.

— Ну, вот на днях и займу.

— Ну ладно, давай. Неинтересно с тобой. – Говорит Таня и поворачивается уходить.

Мне жалко ее. У нее все время что-нибудь болит. То голова, то зуб, то сердце, то пневмония, то еще что-нибудь.

Таня – единственный кормилец в семье Вали. Она исполняет роль мужа-кормильца. Таня работает в продуктовом магазине. Живет с мамой Валей и племянником в одной малюсенькой узкой комнате. Ее молодой человек, который был молодым давно, как говорит сама Таня, проживает сейчас в местах не столь отдаленных в силу сложившихся неблагоприятных обстоятельств. Под его машину бросился человек, говорят, что специально, чтобы подзаработать. Человек этот был застрахован на большую сумму. Он остался жив, но Таниного мужчину все равно посадили. Хоть и предлагали забрать имущество и машину, но он решил, что лучше посидеть. В марте, то есть через месяц с небольшим, он выходит. Таня ждет. Хотя, по-моему, не очень верно. Ну, впрочем, это не мое дело.

С мамой Валей и ее дочкой Таней живет сын младшей дочки Вали – Дима. У Димы порок сердца. В младенчестве он пережил инсульт. А сейчас учится во втором классе школы для детей с замедленным психическим развитием. Когда младшая дочь Маша забеременела, то собиралась делать аборт, хоть и была замужем. Но Валя сказала рожать. И Маша родила. А через девять дней после родов, сразу как вышла из больницы принесла сверток с сыном бабушке Вале: хотела, мол, получай. И Валя стала растить внука. Валя сама на инвалидности, а тут еще ребенок. Так и живут они – Валя, Таня и Дима. Живут полноценной семьей. Таня зарабатывает деньги, прибивает полки, собирает мебель, устанавливает унитаз. Валя готовит обеды и ужины, убирает, стирает, отводит Димку в школу и забирает, состоит в родительском комитете. Димка учится на пятерки, играет в приставку, сидит дома. Семья, одним словом.

Таня обычно заходит ко мне по денежным вопросам, или за таблетками. А Валя заходит, чтобы угостить меня пирожками или блинчиками, оповестить о квартирных новостях, посоветоваться, просто рассказать что-нибудь отвлеченное. Заходят часто. Иногда не во время. Но я не сержусь. Они очень милые. Особенно Валя. Такого смешного и доброго человека я давно не встречала.

Что-то поскреблось под моей дверью. Открываю – стоит Валя со шваброй:

— А, привет! Я тебе тут порожек помыла, чтоб гости ходили. Гы-гы. – Закашлялась она, смеясь.

— Так вы ж не хотите, чтоб ходили.

— Почему? Это Надьку вон бесит, когда в ванной кто чужой. А так-то – пожалуйста. А чего? Баба-то молодая, не хочет что ли? Все хочут… — Валя продолжает намывать коридор и заговорщически подмигивает.

Все хочут-хохочут... И я, смеясь, закрываю дверь.

Сказка про Машеньку

Впереди был только черный страшно-острозубый лес. Но обратной дороги уже не было. Что же делать? Придется идти лесом… Машенька никак не могла припомнить, куда же она несет эти подсыхающие пирожки и зачем ей эта склянка с таким до невозможности жирным кремом? Она вошла в дремучий лес. Дремучий или гремучий – она тут уже не соображала, потому как на нее вовсю несся белый кролик. Да-да, тот самый, кэрроловский.

— А ты здесь чего? – спросил, пробегая мимо, кролик. На бегу он вытащил из жилетки карманные часы и заглянул в них.

— Я?.. – только и успела сказать Машенька, как кроличий хвостик уже мелькал где-то между деревьев.

«Ну и дела, — подумала изумленная Машенька, — Говорящий кролик. Где-то я уже про такого читала… Но ни разу еще не видела… Я-то думала, это все выдумки да враки…»

Машенька вздохнула и пошла вглубь леса. Деревья странно скрипели. То ли от ветра, которого не было, то ли от старости. А может статься, что они и разговаривали так между собой. Скрипели они по-разному, каждый – на свой манер. И Машенька отчего-то по этому звуку понимала, какое из деревьев совсем старое, а какое – еще молодое, которое веселится, а которое – сердится, у какого хорошее настроение, а к какому – лучше не подходить. Вдруг она услышала странный шорох. Она тихонько подошла к малиновому кустику и,поставив корзинку на еловые иголки, раздвинула ветки в стороны.

— Эй, это еще кто здесь? – сказала Машенька, стараясь не бояться и не заплакать. Но на нее уже смотрели снизу вверх две пары маленьких серых глаз.

В малиновом кусте толклись и сопели два гномика в красных колпаках, съехавших на бок. Их волосатые мордочки были сморщены от напряжения, а большие слегка заостренные уши, дрожа, торчали в разные стороны. Между карликами угадывались очертания большого серого валенка, который они тащили каждый в свою сторону, видимо, пытаясь вырвать ценную находку друг у друга. Поскольку гномики замерли и молча смотрели на Машеньку, она, не выдержав затянувшегося молчания, решила вступить с ними в диалог:

— Это чей? – спросила она, кивнув на валенок.

— А-ааааааа! – вдруг заорали гномики в один голос, — Говорящая девочка!!! – и, бросив валенок валяться в одиночестве, побежали в разные стороны, продолжая вопить на весь скрипучий лес.

— Ну, если вы не возражаете, я возьму его себе. – Сказала Машенька. – В конце концов, он может мне пригодиться.

Запихав валенок в корзинку, где скучали вчерашние пирожки, Машенька подняла голову и увидела, что ветки куста сгибаются под тяжестью красной сладкой малины. Набив до верху торчащий из корзинки валенок спелой малиной, она вернулась на тропинку и пошла дальше.

Долго ли скоро ли, и не спрашивайте, добралась девочка Маша до ручейка, где и решила присесть и передохнуть, поскольку ей никак не удавалось вспомнить, куда она шла и зачем, а солнце уже клонилось к закату. Заглянув в ручеек, увидела она вдруг учительницу по арифметике Евдокию Ивановну, которая сосредоточенно и размеренно била двоишника Петрова по голове указкой, в то время, как ее очки съехали на бок, а на ее стул кто-то не спеша уже раскладывал в ровный рядок острые кнопки. Машенька отшатнулась от ручейка, где вообще-то хотела просто попить водички, только и всего. «Нет, только не арифметика, только не она! Когда все так хорошо начинается…», — подумала Машенька. И даже страшный, острозубый лес и говорящий кролик вместе с гномиками не пугали ее так, как испугала Евдокия Ивановна, то есть даже не она сама, а ее непонятно откуда взявшееся отражение в сказочном ручейке.

Машенька сидела на травке и забрасывала в рот по одной ягодке спелой малины, с наслаждением растирая языком по верхнему небу. Вдруг, откуда ни возьмись, прямо к ее ногам выкатилось нечто. Она уставилась на румяный шарик и стала думать-гадать, что же это может быть, когда это что-то открыло огромный рот и произнесло:

— Не ешь меня, я тебе песенку спою. Я Колобок, Колобок…

— Ой, не надо! Только не песенку! Я и сама тебе могу спеть… — заотнекивалась Машенька.

Тогда существо встало на ножки, поправило задравшуюся юбочку и с удивлением взглянуло на Машеньку:

— Странная ты какая-то… Все вот меня вечно съесть хотят, а я им песни пою, они и отпускают меня на все четыре стороны, лишь бы не маячила перед глазами.

— А я не хочу тебя есть. От булки полнеют. У меня вон, малинка есть, крем для лица, пирожки, в конце концов. Ну, зачем мне тебя есть? Кстати, хочешь малинки? Вкусна-ая!

— Конечно, хочу, еще бы. Я тут целый день катаюсь по этому долбанному лесу, уже все колени себе исцарапала.

— Погоди, ты ведь Колобок, верно?

— Ну?

— Так ты что, выходит, девочка-колобок?

— Ну да. Я вообще понятия не имею, какому идиоту пришло в голову, что я должна быть мальчиком. Девочка, как девочка, такая же вот, как ты.

— Ну, это ты загнула, — Машенька недоверчиво разглядывала девочку-колобка.

— Ну, ладно, почти такая же, — поправилась девочка-колобок, закидывая с космической скоростью малину из валенка в свой огромный безразмерный рот. – Слушай, — вдруг остановилась она, — Ты не слышала прогноз на сегодня? Дождя не обещают?

— Да вроде нет.

— Фуславабогу. А то если польет, все – пиши пропало! Ни девочки вам, ни мальчика – большой кусок размякшей булки – баста!

— А ты зонтик с собой не носишь?

— Какой зонтик! Ты что! Я от деда-извращенца еле ноги унесла, а ты – зонтик! Еще скажи, зубную щетку… — Колобок мелко рассмеялась и опять принялась уплетать малину. Ее огромный рот приобрел неровную окантовку ярко красного цвета.

— Сейчас ты станешь булочкой с малиной, и тогда тебя перестанут читать детям! – сказала Машенька, осторожно отодвигая пустеющий валенок от Колобка.

— Ну и фиг с ним! Мне уже надоело. Что за жизнь такая? Каждый день одно и то же! Гастролирую с одной и той же программой. Сколько можно уже? Не, ну продюсер в натуре обнаглел. Да еще и мальчиком постоянно обзывают!

— Ты не отчаивайся, все наладится! – пыталась успокоить Колобка Машенька, тихонько пряча корзинку за спину.

— Ну ладно. Я это, как его, покатила тогда. А то поздно уже. Завтра вставать рано. – Сказала, широко зевая, девочка-колобок.

— Ну, давай. Если что – я тут пока, обращайся.

— Ага. Ну, давай, покедова! – и Колобок быстро исчезла за большой, корявой сосной.

«Никогда бы не подумала, что Колобок – девочка. Хотя оно и логично, мальчику как-то совсем не удобно по земле катиться, ну, в общем, этим местом… Надо не забыть всем рассказать!» — думала Машенька, разглядывая, как что-то огромное и белое приближается к ней из глубины леса.

Спустя пару минут около нее остановилась большая русская печка:

— Остановка «Ручьи». Стоянка одна минута. Следующая остановка – «Теремок». – сказала печка, бесцеремонно пялясь на Машенькины ножки в новых лаковых туфельках.

Вдруг с печки свесилась огромная ручища спящего мужика, и послышался оглушительный храп, такой, что даже деревья перестали перескрипываться и замерли в удивлении.

— Опять напился, Емеля-бездельник! – пояснила печка, потом, вздохнув, добавила, — Как сухарики залейблили его брэндом, так все – совсем от рук отбился, бизнесмен хренов. Списывать его уже пора, третий год подряд напивается до беспамятства. В последнее время совсем плохой стал. Охо-хо!.. – выплюнув порцию свежего дыма, печка запыхтела и исчезла, вслед за Колобком, унося с собой истошный пьяный храп.

«Да уж, пора отсюда сваливать», — подумала Машенька.

Она встала, отряхнула платьице, еще раз заглянула в ручеек, где по-прежнему Евдокия Ивановна размеренно колотила красного, взмокшего Петрова, и, подхватив корзинку, побежала по тропинке. Бежала так Машенька долго, пока совсем не запыхалась и не поняла, что бежит на одном месте. Все так же справа журчал ручеек, а слева трава была примята в виде прямоугольника – это след от печки остался.

«О боги, что же делать?», — не успела подумать она, как неожиданно для себя завопила:

— Помогите! Люди! Есть тут кто живой! Спасите хорошенькую, беззащитную девочку, которая заблудилась в страшном и темном лесу!!!

А про себя подумала: «Ну, уж теперь точно кто-нибудь спасет, раз уж сказала, что я хорошенькая…»

Сзади послышалось рычание. Машенька медленно поставила на землю корзинку. Подняла руки вверх. Сзади продолжали рычать. Ей показалось, что там волк, а скорее, даже два, а может быть даже медведь. Тут она набралась смелости, резко повернулась и замахнулась рукой в воздух. Рука наткнулась на что-то мягкое и теплое. Рычащим чудовищем оказался маленький козлик, который то ли от неожиданности, то ли от испуга, упал на землю и тут же потерял сознание. За ним стояло еще шесть точно таких же сереньких козликов, которые, тыча в брата копытцами, зашлись в истошном смехе: