Остров белых лилий

За годы таких странствий мальчик не просто изучил географию своего будущего королевства — он пропустил его через себя. Он запоминал не только названия рек и перевалов, но и то, как звучат голоса в восточных домах, как пахнет хлеб на севере, как ордынцы сжимают зубы, когда вынуждены уступать. Он подолгу сидел у чужих костров, слушал песни, которые не пели в присутствии знати, и просьбы, которые не осмеливались произносить вслух. Учился особому стилю общения каждого племени — не только словам, но и молчанию, которое иногда говорило больше.

Отец никогда не давал готовых ответов. Он лишь направлял мысль, ставил вопрос и позволял сыну самому искать решение. Это воспитало в юноше привычку вникать в суть, а не довольствоваться видимостью. К пятнадцати годам он уже знал, что управлять островом — значит не только сидеть на троне, но и помнить, в какую сторону дует ветер с северных озёр, почему восточные рыбаки выходят в море до рассвета и что заставляет ордынца, готового убить, вдруг опустить меч.

* * *

Когда Одану исполнилось двадцать пять, три племени — запад, восток и север — вручили ему корону. Его гербом, символом королевской власти и отражением его собственной сути, стала белая лилия на тёмно-синем поле. Белая лилия — это Одан, первый цветок на тёмно-синем полотне истории, но далеко не последний: каждый следующий король добавит к гербу новую лилию, и со временем их станет столько, сколько продлится династия.

Улицы и улочки Хортуса заполнили тёмно-синие полотнища с белым цветком. Они трепетали на ветру, словно тысячи знамён, возвещавших начало новой эпохи. Весёлая столичная толпа встречала первого короля с искренним ликованием — воздух звенел от криков, смеха и музыки, а над головами взлетали разноцветные лоскуты, которые люди бросали в знак приветствия.

Громоздкий каменный замок, долгожданное воплощение многолетних трудов, наконец распахнул ворота перед своим хозяином. Вместе с Оданом в его стены вошла королева Ава — и при её появлении толпа замерла на мгновение, а затем разразилась единым, всеобщим вздохом восхищения. Она больше не пряталась. Её кожа переливалась мягким серебристым светом, волосы отливали холодным металлом, а глаза сияли ярче любых драгоценных камней. Она походила на ожившую статую, выточенную из самого чистого серебра, — прекрасную, неприступную и одновременно живую, тёплую, с лёгкой улыбкой на губах. Люди шептались, показывали пальцами, но в их голосах не было страха — только восторг. Королева приняла себя такой, какая есть, и больше не прятала своего дара. Она шла рядом с мужем, и казалось, что сам воздух вокруг неё светился.

Замок возвышался над столицей неприступной серой скалой, а вокруг ещё кипела стройка, подходившая к концу. Пространство у крепостных стен пестрело хаотично расставленными шатрами рабочих и мастеров. Чуть дальше виднелись первые резиденции восточной, северной и западной знати, возникшие словно из ниоткуда: одни — лёгкие, с резными балконами, другие — основательные, из тёмного камня, третьи — просторные, с высокими крышами. На окраинах один за другим появлялись крестьянские дома, на рынке шумела толпа, и Хортус бурлил той особенной жизнью, которая бывает только в начале больших свершений, когда каждый камень, каждая балка, каждое сказанное слово ещё дышит надеждой.

Глава 5. Соседние покои.

Внешне Одан стал почти точной копией Авалора: те же черты лица, та же сдержанная пластика движений, тот же спокойный, изучающий взгляд. Но внутренний мир отца и сына разительно отличался. Авалор рано осознал, что его наследник не будет связан рамками моногамии — природа мальчика требовала иного. Он не осуждал, а лишь стремился направить эту особенность в безопасное русло. Понимание отразилось даже в архитектуре королевского замка: по приказу Авалора покои короля соединили тайными ходами с двумя соседними спальнями, тогда как комнаты королевы расположились напротив, через главный коридор. Это давало Одану свободу, но не позволяло забывать о границах.

Однако и у этой свободы были пределы. Авалор выдвинул сыну лишь одно условие, но крайне важное.

— Впервые твоё семя должно попасть в женщину на брачном ложе, — голос отца звучал ровно, без тени осуждения, но каждое слово падало тяжёлым камнем. — И до рождения первенца ты будешь делить его только с королевой. Ты не безродный кабель, у тебя нет права на случайную страсть.

Требование, продиктованное заботой о преемственности власти и репутации династии, прозвучало жёстко. Одан, чувствуя, как горят щёки, молча кивнул. Он понимал вес отцовских слов и ту ответственность, которая ложилась на его плечи. И всё же в глубине души шевельнулось смутное беспокойство — словно отец видел в нём то, чего он сам в себе ещё не разглядел.

* * *

Юный правитель искренне пытался следовать примеру родителя, но уже через год в соседних с королевскими покоях поселилась Ирма — девушка из западного племени. Анику не удалось сделать ордынку королевой, однако вождь запада не отступился. Он выжидал. Когда Ава с головой ушла в материнство и перестала появляться на приёмах, хитрый переговорщик решил действовать.

Однажды вечером, после затянувшегося совета, Аник попросил у Одана короткой аудиенции. Король принял его в личном кабинете, устало опустившись в кресло.

— Ваше величество, — начал вождь, склонив голову в почтительном, но не лишённом достоинства поклоне. — Я осмелился побеспокоить вас, ибо заметил, что бремя правления ложится на ваши плечи тяжелее, чем на плечи любого другого человека на острове. Государственные заботы, споры знати, бесконечные переговоры… Всё это отнимает силы.

Одан усмехнулся, не отвечая.

— Королева, — продолжал Аник, осторожно подбирая слова, — ныне всецело поглощена заботами о наследнике. Это похвально и достойно уважения. Однако мужчине, тем более правителю, порой требуется… отдых. Иной. Тот, который не отвлекает от дел, но восстанавливает душевное равновесие.

— И ты предлагаешь мне отдых? — Одан приподнял бровь.

— Я предлагаю вам Ирму, — Аник сделал шаг вперёд и развёл руками, словно демонстрируя невидимый дар. — Лучшую из девушек нашего племени. Не королеву — нет. Всего лишь спутницу, которая не станет обременять вас разговорами, советами или капризами. Она умеет молчать. И она прекрасна.

Правитель помолчал, разглядывая хитрого собеседника.

— А чего хочешь ты, Аник?

— Только вашего расположения, — вождь запада склонил голову ещё ниже. — И уверенности, что запад не будет забыт.

Одан усмехнулся, но в глазах мелькнули усталость и любопытство.

— Пусть остаётся, — бросил он наконец.

Аник поклонился, скрывая довольную улыбку.

Ордынки, согласно обычаям своего племени, могли говорить только в ответ на вопросы, заданные мужчинами. В остальном они хранили молчание, полностью подчиняясь воле мужей или любовников. Существовал строгий язык жестов: если мужчина входил в спальню и показывал ладонь вверх, женщина раздевалась и ложилась на спину; если тыльной стороной ладони — становилась на четвереньки или, обнажённая, наклонялась к нему спиной. После этого ордынец наносил благовонное масло на крайнюю плоть и восходил на неё, не проронив ни звука.

Ирма была совершенством западной красоты: атлетичное тело, пышная грудь, широкие бёдра, роскошные чёрные волосы, падающие до пояса. Её лицо было красивым, но ничего не выражало: правильные черты, полные губы, огромные тёмные глаза, в которых редко мелькала хотя бы искра мысли. Говорила она только тогда, когда её спрашивали, и то односложно: «да», «нет», «как прикажете». Ни одного лишнего слова. Ни одной собственной мысли. Аник ценил в ней это больше, чем красоту: глупая и молчаливая — идеальная игрушка для правителя.

Король был пленён Ирмой. Её тело будоражило воображение даже во время скучных советов: пока вельможи препирались из-за пустяков, Одан мысленно сжимал её упругую грудь, зарывался лицом в густые смоляные волосы и слышал, как она тихо стонет ему в ухо.

Терпение наконец иссякло.

Он вошёл в её покои без стука — по западному обычаю это было неотъемлемым правом мужчины. Ирма стояла посреди комнаты полностью обнажённая, лишь тонкая шёлковая накидка небрежно спадала с плеч. Увидев короля, она медленно опустила глаза и замерла, словно ждала именно этого момента.

Одан приблизился. Двумя пальцами он приподнял её подбородок, вынудив встретиться с ним взглядом. В тёмных глазах девушки не было ни страха, ни стыда — только холодное, выверенное ожидание хищницы, которая точно знает свою цену.

Не сказав ни слова, он убрал руку. Ирма поняла всё без приказа. Она грациозно развернулась и направилась к большой медвежьей шкуре, разложенной у камина. Когда король подошёл ближе, девушка медленно опустилась на колени прямо на густой чёрный мех. Её пальцы утонули в мягком, тёплом ворсе, слегка сжимая его, словно она искала опору перед надвигающейся бурей.

Его халат распахнулся. Макнув пальцы в пиалу с тёплым маслом, он неторопливо смазал себя и встал за ней на колени. Одним мощным толчком он вошёл в неё — резко, глубоко, почти грубо. Ирма тихо выдохнула, сильнее впиваясь пальцами в мех.

Он брал её жадно и яростно, чувствуя, как влажное лоно покорно обволакивает его. Каждый раз, когда он погружался до самого основания, девушка выгибала спину, принимая его ещё глубже. Её кожа была шелковистой и горячей, но она почти не издавала звуков — лишь тихие, сдержанные вздохи. Эта покорная тишина только сильнее разжигала в нём огонь.

Когда напряжение стало невыносимым, Одан наклонился вперёд, прижимаясь грудью к её спине. Одной рукой он властно обхватил её тяжёлую грудь и сильно сжал, чувствуя, как твёрдый сосок упирается в его ладонь. Другой рукой он вцепился в её бедро. С низким, хриплым стоном он кончил в неё — глубоко, долго, заполняя горячим семенем.

Несколько мгновений король оставался внутри, тяжело дыша и прижимаясь губами к её влажному плечу. Затем медленно отстранился и откинулся на спину прямо на шкуру.

Ирма повернулась к нему, лёжа на боку. На её губах играла довольная, почти торжествующая улыбка — улыбка женщины, которая только что поднялась на новую ступень власти. Сам король взошёл на неё. Теперь её статус в западном племени взлетел до небес.

Каждый вечер, утомлённый придворными склоками, он тайно пробирался в её покои по секретному коридору. Та же жесты, то же масло, та же тишина. Механическое повторение одного и того же. Чем чаще повторялось действо, тем больше оно напоминало скучную рутину. Визиты к ней превратились в обязанность, от которой хотелось сбежать.

В объятиях же королевы Авы, погружённой в материнство и всё более отстранённой, он чувствовал лишь холод. Её ледяное прикосновение, взгляд, устремлённый куда-то вдаль, заставляли его острее ощущать собственное одиночество.

Глава 6. Муза для короля.

Тёплый летний вечер окутал столицу. Устав от привычных споров между насмешниками и представителями орды, Одан решил уйти от дворцовых интриг и направился в королевский сад — искать умиротворения в одиночестве. Центральным украшением сада был величественный фонтан из белого мрамора, привезённого с юга. По углам расположились четыре изящные беседки. Правитель выбрал самую дальнюю, надеясь, что там его никто не потревожит.

Уединение оказалось иллюзией. Едва он переступил порог, как заметил девушку. Она сидела на резной кушетке, и её присутствие наполнило пространство невероятной лёгкостью и изяществом. Одан замер, разглядывая её: золотистые волосы, заплетённые в множество тонких кос, были уложены в сложную причёску, украшенную мелкими жемчужинами и перьями экзотических птиц. Нежно-голубое платье из тонкой ткани, расшитое серебряной нитью, подчёркивало изящность фигуры. У неё была нежная кожа, большие выразительные глаза цвета весенней зелени и грациозные, почти летящие черты лица.

Девушка поднялась и отвесила лёгкий поклон:

— Позвольте представиться, ваше величество. Азалия. Если вам угодно, я оставлю вас.

В её глазах не было страха или робости — только осторожное любопытство и хитреца, которую Одан привык замечать у восточных женщин. Он перевёл взгляд с неё на обстановку: помимо кушетки в беседке стояли пуф и маленький столик с фруктами и кувшином вина.

— Я хотел бы, чтобы вы остались. Вы кого-то ожидаете? — спросил он с подвохом.

Король уже догадался, что ждали именно его. На эту мысль натолкнуло платье незнакомки: голубой цвет не был характерен для востока, зато его часто носили на севере, и он мог подействовать на правителя, чья мать происходила из северных племён.

— Нет. Уже нет, — с улыбкой ответила Азалия.

Одан прошёл в беседку и опустился на пуф. Девушка заботливо наполнила кубок и подала ему.

— Благодарю. Что привело вас в сад?

— В замке слишком много ордынцев.

— О насмешники им ничуть не уступают, поверьте мне, — с улыбкой ответил король.

— Тогда ограничьте присутствие и тех, и других. Короне нужна система, — голос Азалии звучал ласково, но в словах чувствовалась твёрдость.

— Скорее всего, у вас есть видение этой системы. Если так — поделитесь, — Одан хитро прищурился.

— В замке слишком много людей. Хватит по три представителя от каждого племени. Вы могли бы дать им особый статус — например, благородные сэры, а прочую знать называть просто сэрами и леди. А чтобы они не докучали вам своими ссорами, отведите для этого определённые дни и время.

— Перепалки по расписанию — действительно хорошая идея, — усмехнулся правитель. — Но какие странные названия: сэры и леди…

— Эти названия были в тех местах, откуда наш народ прибыл на остров.

— Интересно, откуда же вы прибыли.

— Мы не знаем. Предки, которые привели нас сюда, уже ушли. Остались лишь осколки знаний.

— С кем вы прибыли в замок?

— С дядей Эрви и двоюродной сестрой Элой. Но через три дня я уезжаю. Какой-то западный сэр, имеющий особое расположение леди Ирмы, дал мне три дня, чтобы я покинула свою комнату. Даже не знаю, чем я им приглянулась.

— Если вас не смущает соседство с королевскими покоями, могу предложить один вариант, — произнёс Одан, вглядываясь в её лицо.

— Я согласна, — с хитрой улыбкой ответила плутовка, прекрасно понявшая суть предложения.

Какое-то время они сидели в полной тишине, «читая» друг друга — так, как умели только они двое.

* * *

Утром насмешница въехала во вторую спальню с тайным ходом. На этот раз у Одана не было ни сомнений ни колебаний. В тот же вечер король поспешил им воспользоваться. Он переступил порог — и замер, охваченный тяжёлым, сладким жаром.

Комната тонула в багряном полумраке. Прозрачные шёлковые занавески колыхались от ночного бриза, словно дыхание самой страсти. Десятки свечей в тяжёлых медных подсвечниках горели ровным, золотистым пламенем, отбрасывая на стены и потолок танцующие блики. Повсюду — на широкой кровати, на низких пуфах, прямо на полу — были разбросаны алые и бордовые подушки из бархата и шёлка. Воздух был густым от запахов: пряный аромат кардамона смешивался с терпкой сладостью виноградной косточки и головокружительным жасмином. Каждый вдох наполнял тело лёгкой истомой, заставляя кровь течь медленнее и горячее.

Одан почувствовал, как расслабляются плечи, как внизу живота разливается тяжёлое, пульсирующее предвкушение.

Он сделал шаг. Доски под ногами чуть скрипнули — и тут же из глубины комнаты раздался её голос:

— Я ждала вас, ваше величество, — раздался из полумрака её низкий, бархатный голос.

Леди Азалия стояла у высокого окна спиной к нему. Длинный алый халат мягко обнимал её стройную фигуру, подчёркивая изгиб талии и соблазнительную линию бёдер. Ткань была настолько тонкой, что сквозь неё просвечивал силуэт тела.

— Алый — цвет того, кто берёт власть в свои руки, — тихо произнёс Одан, пожирая её взглядом.

Она не обернулась сразу. Лишь лёгкая, уверенная улыбка коснулась её губ.

— Вы правы, мой король. В этой комнате главная — я.

— Значит, вы собираетесь вести? — в его голосе уже звучало не вопрос, а голодное согласие.

— Я уже веду, — ответила Азалия с ленивой, хищной усмешкой и наконец повернулась.

В её глазах плескалось чистое, первобытное желание — ненасытное, властное, почти опасное. Она смотрела на него так, словно уже давно выбрала добычу и теперь наслаждалась моментом перед броском.

Девушка медленно двинулась вперёд. Одан отступил, чувствуя, как возбуждение нарастает с каждым её шагом. Она теснила его, пока он не упёрся спиной в мягкую гору алых подушек. Король опустился на них, откинувшись на локти, полусидя, полностью отдаваясь её воле.

Она нависла над ним. Светлые волосы водопадом скользнули по его груди. Горячее, пряное дыхание смешалось с его собственным.

Азалия взяла со столика виноградную гроздь, оторвала самую спелую, налитую ягоду и зажала её между своими влажными губами. Дразняще медленно она наклонилась. Их губы встретились. Она слегка надавила — кожица лопнула, и густой, сладко-терпкий сок хлынул в их рты. Языки сплелись в скользком, сладком поцелуе, деля раздавленную мякоть. Одан застонал ей в рот, чувствуя, как сок стекает по подбородку.

Поцелуй становился всё глубже, всё яростнее. Руки короля жадно сжали её упругие ягодицы, притягивая ближе. Азалия отстранилась лишь на мгновение — облизнула губы, блестящие от сока, — и одним резким движением рванула его рубаху. Пуговицы разлетелись в стороны. Её губы тут же впились в его шею, затем ниже — жарко, мокро, жадно. Язык обводил соски, зубы слегка прикусывали кожу, ногти оставляли тонкие красные дорожки на груди и животе. Каждый укус и каждый поцелуй отдавался в нём электрическим разрядом. Страсть захлестнула его с головой — он уже не различал, где начинается боль и где кончается наслаждение. Всё лишнее исчезло — остались только её руки, её язык, её пылающее тело, прижатое к нему, и бешеное, взаимное «хочу», которое не требовало слов.

Одан выгибался под ней, тяжело дыша, уже не в силах сдерживать стоны.

Насмешница выпрямилась. Скользящим, грациозным движением она сбросила с себя алый халат. Ткань бесшумно упала на пол. Обнажённая, она была великолепна — высокая грудь с твёрдыми розовыми сосками, тонкая талия, плавно переходящая в широкие бёдра.

Не отводя от него взгляда, она стянула с него последние одежды и медленно, мучительно медленно опустилась на него. Горячее, мокрое лоно обхватило его член туго и жадно. Одан тихо застонал, впился пальцами в её бока и полностью отдался этому всепоглощающему слиянию.

Азалия начала двигаться — сначала медленно, наслаждаясь каждым сантиметром, потом всё быстрее, глубже, неистовее. Её груди колыхались в такт движениям, светлые волосы разметались по плечам. Она опиралась руками о его грудь, глядя ему прямо в глаза. Сейчас они оба горели.

Когда наслаждение достигло своего пика, он кончил — громко, судорожно, прижимая её к себе с такой силой, что она не могла пошевелиться. Всё тело била дрожь, но он не отпускал, покрывая её лицо, шею, плечи быстрыми, жгучими поцелуями. Азалия замерла, чувствуя, как он пульсирует внутри неё, как его губы блуждают по её коже, как его руки всё ещё сжимают её, не в силах разжаться.

В этой неистовой хватке она с новой остротой ощутила разницу между ними, на фоне его широких плеч, твёрдой груди и сильных рук она ощущала себя одновременно хрупкой и невероятно сильной. Ей нравилось чувствовать контраст — свои изящные пальцы на его рельефном животе, свою тонкую шею рядом с его мощной, свою лёгкость в объятиях того, кто мог бы легко сломать её… но вместо этого держал так крепко, так жадно, словно боялся, что она исчезнет.

Азалия наклонилась и поцеловала его в губы — медленно, глубоко, вкушая остатки виноградного сока и солоноватый привкус его пота.

* * *

Тайный ход, соединявший королевские покои со спальней леди Азалии, Одан изучил до последнего камня в стене. С её появлением двор заиграл новыми красками. Ирма и Ава отошли на второй план, уступив место той, кто стала не просто фавориткой, но мудрым советником и верным другом. В этой комнате правитель не только предавался любовным утехам — здесь он мечтал, строил планы, возводил новый культурный фундамент столицы и всего острова.

Вот и сейчас они лежали обнажённые в ворохе сбитых простыней, на алых шёлковых подушках. За окнами давно погас день, в комнате горели лишь две свечи, отбрасывая на потолок неровные блики. Одан чувствовал, как его тело ещё помнит недавнюю дрожь, как медленно остывает кожа. Рядом, уютно свернувшись, примостилась леди Азалия. Светло-рыжие пряди её волос легли на его грудь и плечи, источая аромат жасмина и кардамона.

В руке насмешницы было павлинье перо — сине-зелёное, с мерцающим глазком на конце. Она водила им по его животу, по рёбрам, по внутренней стороне бедра — нежно, почти невесомо. Каждое касание вызывало слабую, но приятную искру. Одан прикрыл глаза, наслаждаясь.

— Ваше величество, — тихо сказала девушка, не переставая водить пером. — В замке слишком много людей. Знать с запада, востока, севера… Они только и делают, что спорят. Втягивают вас в эти дрязги, а вы теряете время и силы.

— Ты предлагаешь их выгнать? — усмехнулся он, не открывая глаз.

— Не выгнать, а сократить. Оставьте при дворе по три самых достойных от каждого племени. Этого хватит для совета, но не для толкотни.

Одан повернул голову, посмотрел на неё и мгновенно уловил истинный мотив: она защищала интересы востока. Он видел это, но не спешил обвинять, понимая, что её предложение выгодно и ему. Меньше народу — меньше шума, меньше интриг. А насмешники… что ж, он сам сумеет с ними справиться.

— Если я оставлю трёх с востока и трёх с запада, насмешники получат преимущество. Они искусны в речах, хитры, умеют договариваться. Орда же привыкла давить числом. Ты хочешь уравнять их, но на деле дашь востоку власть.

Леди Азалия опустила перо, положила ладонь ему на грудь.

— Я забочусь о вашем покое, — сказала она мягко. — Споры знати отнимают у вас часы, которые вы могли бы потратить на нас. А ещё… — она чуть помолчала, — мне надоело, что в коридорах вечно толпа.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Пусть будет по-твоему. Три сэра от каждого племени. Остальные — за ворота.

Она улыбнулась, наклонилась и поцеловала его в уголок губ.

— Вы мудрый правитель, ваше величество.

Он взял её за запястье — тонкое, изящное, с голубыми прожилками вен, просвечивающими сквозь прозрачную кожу. Поднёс к губам, поцеловал. Затем перевёл взгляд на её шею — длинную, плавную линию, которой хотелось касаться. И провёл пальцами, от подбородка до ключицы. Она вздрогнула, выгнулась, и он снова потянулся к её губам.

— Твои волосы, — прошептал он, запуская пальцы в светлую гриву. — Цвета спелой пшеницы. Я мог бы смотреть на них вечно.

— Так смотрите, — ответила она, прижимаясь к нему всем телом. — У нас вся ночь впереди.

Они лежали, переплетённые, и перо павлина снова скользнуло по его спине, талии и ягодицам. Одан целовал её плечи, впадинку под ключицей, ложбинку между грудей. Она гладила его затылок, водила пальцами по его позвоночнику. Нежность медленно растворялась в волне нахлынувшей вновь страсти.

— Вы и правда сделаете это? — спросила она, чуть отстранившись.

— Сделаю, — кивнул он. — Но потом. А сейчас…

Он не договорил. Его губы нашли её губы, и разговор утонул в поцелуе.

Через несколько дней король издал указ. При дворе остались по три благородных сэра от каждого племени. Запад ворчал, но подчинился. Восток торжествовал молча. Северяне не возражали — их и так было трое. Юг представляли Авалор и Анома, поселившиеся в замке с десятилетней дочерью Датурой.

Только через шесть циклов Одану удалось окончательно выдворить нахлынувших гостей — и с запада, и с востока. В замке стало тише. Свободнее. И в этой тишине, в этой свободе, он всё чаще приходил по тайному ходу в спальню леди Азалии, где его ждали ласки, мудрые советы и тихий, надёжный тыл.

Глава 7. Разговор с отцом.

Вечер нежно спускался на королевский сад, окутанный ароматами цветущих роз и жасмина. Где-то в глубине аллей негромко стрекотали сверчки, и этот звук казался единственным, что нарушало тишину. Недавнее рождение второго сына, Седера, которого бабушка с дедушкой почемуто прозвали Кувшинкой, принесло в королевский дом дополнительную радость. Придворные интриги, казалось, утихли, и жизнь обретала долгожданную гармонию. Прогуливаясь по вечернему саду, король глубоко вдыхал воздух, пропитанный сладостью цветов и фруктов, когда неожиданно заметил отца. Авалор лежал на своём старом походном плаще, расстеленном прямо на траве, и смотрел в темнеющее небо. Трава вокруг него была примята так, будто он пролежал здесь уже не первый час. Это напомнило Одану давние времена их совместных путешествий, когда они подолгу рассуждали о жизни, глядя на звёзды. Он подошёл и устроился на свободном краю плаща — теперь он едва помещался на нём.— Ваше величество, — спокойно произнёс Авалор, даже не глядя на сына. — Судя по твоему лицу, у тебя на подходе очередное нововведение.— Верно. Я решил учредить новый документ. Он будет называться «делегат». Этот документ станет символом моего признания права на власть управителей запада, востока, юга и севера, — с довольным видом пояснил правитель.— А заодно и дополнительным, более чётким признанием твоей власти над ними, — с лёгкой улыбкой добавил Авалор.— Конечно, необходимо создать систему контроля за действиями "делегатов", установить чёткую иерархию и ответственность, — продолжал воодушевлённый монарх.— Есть один момент. Мы не знаем, откуда прибыли насмешники. Если они бежали из собственного разрушающегося мира... их знания могут быть заражены разрушением, — аккуратно произнёс Авалор, намекая сыну на его вдохновительницу и музу Азалию. Одан нахмурился. Он прекрасно понял, куда клонит отец. На лбу пролегла резкая складка, и он машинально потёр переносицу.— Когдато ты доверял насмешникам, — усмехнулся король, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Тебя смущают сэры и леди? И то, что тебя стали называть господин Авалор?— Слова определяют очень много. В конце концов, они определяют будущее.— Ты уже видишь, какие изменения внесут эти слова? Они благие? — в голосе Одана прозвучала настороженность.— Эти слова, Одан, обладают огромной силой. — Авалор наконец повернул голову и посмотрел на сына. В его взгляде была не назидательность, а скорее усталая мудрость. — Они формируют восприятие, определяют отношения. Они неоднозначны. В них есть и вред, и благо. Мы должны быть очень внимательны к тому, как их используем, какие образы создаём. Особенно когда они приходят из мира, которого мы не знаем. Правитель почувствовал, как внутри закипает раздражение — горячая волна поднялась от груди к горлу. Но спорить не хотелось. Он перевёл взгляд на звёзды. Они висели низко, почти касаясь макушек деревьев, и казались больше, чем обычно.— Сегодня я видел матушку с Датурой, — сказал он, меняя тему. — Моя младшая сестрёнка сильно отличается от нас с Лодией. Он пытался увести разговор от Азалии, но не мог не признать, что внешность сестры его тревожила. Вернее, её глаза. Огромные зрачки и едва различимая узкая окружность радужки. Лицо маленькой девочки всегда оставалось серьёзным, почти мрачным. Новоиспечённые сэры, леди и даже прислуга предпочитали держаться от неё подальше.— Малышка видит два мира одновременно, — спокойно ответил Авалор. — Наш и мир духов. Когда подрастёт, мы отдадим её на обучение Лунарию. «Восток кишит магами, из которых вышли бы замечательные наставники для Датуры, и всё же отец выбирает старика Лунария. Стало быть, доверия к ним упало», — подумал Одан и помрачнел.— Север. Я хочу отправиться туда с Кирком, когда придёт время женить его, — сказал король, пытаясь вернуть себе хорошее настроение. Авалор покачал головой, не глядя на сына.— Не трать время. Отправляйся сразу на запад. Он не станет наследником твоей короны. Судьба Кирка прочно связана с ордой. Одан замолчал. Он давно «прочитал» своего сына: в мальчике действительно была предрасположенность к западной культуре. Авалор обратил его внимание на очевидный факт, который король пытался игнорировать изо всех сил, надеясь, что время всё исправит. Но отец только что лишил его последней иллюзии. «Что ж, тогда мне нужно подготовить сына к жизни в орде», — эти мысли сделали настроение правителя пасмурным.— Посмотри на землю, Одан, — продолжил отец, и голос его вдруг стал глубже, словно шёл не от горла, а из самой груди. — Для всего, что произрастает из неё, нужны силы. Колоссальные силы. Энергия поднимается и протекает через всё живое, соединяется с растениями, животными и людьми и проявляется через всё это. Не просто так орда выбрала для жизни именно запад, или насмешники открыли портал на востоке, а юг оказался пустым. Каждое племя подобно земле, на которой оно живёт. Каждый человек принимает силу этой земли столько, сколько может взять. Как и всё живое, энергия земли развивается, трансформируется и требует большего. Ей нужны "аватары".— Аватары?— Люди, которые могут взять больше её силы, чтобы она полнее проявилась через них. Сосуды и проводники. Мосты между миром людей и иным миром. Как твоя мать на севере. Как твоя сестра на юге.— К чему ты ведёшь? Энергия запада проявится через Кирка?— Нет. Но тут желательно вмешаться, — произнёс Авалор задумчиво, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на неуверенность.— Судя по тому, как ты это произнёс, тема крайне щепетильная. Но всё же понятнее не стало.— Когда я был духом, я контролировал течение энергии на острове, но, покинув тот мир, я спровоцировал изменения. Сейчас эти энергии — юг, север, запад и восток — получили первичное сознание. Они уже духи, но ещё достаточно примитивные, как малыши. По сути, они такие же мои дети, как ты, Лодия и Датура. Только не из плоти, а из чистой силы. Скоро на востоке родится ребёнок, который станет проводником восточной территории. А отношение между духом востока и юга такое же, как между насмешниками и ордой. И дух запада намерен действовать.— Как именно?— Он выбрал девушку. Её зовут Сомна. Она внучка Аника. Дух запада хочет вселиться в мужчину, который ей овладеет, и сам зачать дитя, которое будет способно стать его аватаром, чтобы обогнать дух востока.— До чего же проблемный ребёнок, — Одан покачал головой, и в его голосе проскользнула усталая усмешка.— Его намерение уже отпечаталось на небе. Она родит сына, его назовут Зул. Великий вождь запада. Зверь, который зальёт остров кровью. Если Кирк станет его отцом и ребёнка отдадут мне на воспитание, я смогу всё исправить. Через Зула я воспитаю и своё нерадивое дитя, духа запада.— Теперь я понял, — с глубокой печалью произнёс король. Он откинулся на плащ отца, чувствуя, как ткань пахнет старым походным костром и полынью, и уставился в небо, пытаясь осмыслить всё, что услышал.— Седер? — после долгой паузы спросил Одан, почти не надеясь на хороший ответ.Авалор отрицательно покачал головой и вдруг загадочно усмехнулся.— Я не совсем человек, — сказал он. — Ты тоже не совсем человек, хоть внешне это и незаметно. Твоя жена Ава, как тебе известно, тоже имеет «особенности». И Кувшинка… тоже не совсем человек. — После некоторой паузы отец продолжил: — Тебе стоит задуматься о строительстве небольшого замка у озера Лав, пока его отпрыски не «наводнили» столицу. Наводнили! — Авалор громко рассмеялся, довольный собственной шуткой. Смех его раскатился над садом и, казалось, вспугнул ночных птиц.— Он русалка? — с тревогой спросил Одан, чувствуя, как леденеет внутри.— Скорее водяной, — весело ответил Авалор. — И, судя по всему, довольно сильный. Правитель медленно поднялся, поклонился отцу — но в его глазах застыло глубокое смятение. Он шёл по саду, не замечая ни ароматов, ни мягкого лунного света; погружённый в тяжёлые раздумья, вновь и вновь прокручивал в голове слова Авалора.