Рестораны и кафе Серебряного века. История и адреса легендарных заведений Петербурга

Елена Владимировна Первушина

Рестораны и кафе Серебряного века

История и адреса легендарных заведений Петербурга

«Кюба!», «Контан!», «Медведь!», «Донон!» Чьи имена в шампанской пене Взлетели в Невский небосклон В своем сверкающем сплетенье!..

© Первушина Е.В., 2026

© «Центрполиграф», 2026

Предисловие

Что такое «Серебряный век»?

В поэме Гесиода «Труды и дни», написанной в VII в. до нашей эры, описаны пять легендарных веков в жизни человечества. Начинается все с Золотого века, а точнее с золотого поколения:

Создали прежде всего поколенье людей золотоеВечноживущие боги, владельцы жилищ олимпийских,Был еще Крон-повелитель в то время владыкою неба.Жили те люди, как боги, с спокойной и ясной душою,Горя не зная, не зная трудов. И печальная старостьК ним приближаться не смела. Всегда одинаково сильныБыли их руки и ноги. В пирах они жизнь проводили.А умирали, как будто объятые сном. НедостатокБыл им ни в чем не известен. Большой урожай и обильныйСами давали собой хлебодарные земли. Они же,Сколько хотелось, трудились, спокойно сбирая богатства.Стад обладатели многих, любезные сердцу блаженных.После того, как земля поколение это покрыла,В благостных демонов все превратились они наземельныхВолей великого Зевса: людей на земле охраняют,Зорко на правые наши дела и неправые смотрят.Тьмою туманной одевшись, обходят всю землю, даваяЛюдям богатство. Такая им царская почесть досталась.

Но каждый последующий век и каждое следующее поколение хуже предыдущих.

После того поколенье другое, уж много похуже,Из серебра сотворили великие боги Олимпа.Было не схоже оно с золотым ни обличьем, ни мыслью.Сотню годов возрастал человек неразумным ребенком,Дома близ матери доброй забавами детскими тешась.А наконец, возмужавши и зрелости полной достигнув,Жили лишь малое время, на беды себя обрекаяСобственной глупостью: ибо от гордости дикой не в силахБыли они воздержаться, бессмертным служить не желали,Не приносили и жертв на святых алтарях олимпийцам,Как по обычаю людям положено. Их под землеюЗевс-громовержец сокрыл, негодуя, что почестей людиНе воздавали блаженным богам, на Олимпе живущим.После того, как земля поколенье и это покрыла,Дали им люди названье подземных смертных блаженных,Хоть и на месте втором, но в почете у смертных и эти.

Это неразумное, но все же «блаженное поколение», казалось хорошим символом поэтам, жившим на рубеже XIX и XX вв. в России, и они нарекли это время Серебряным веком, пришедшим на смену Золотому – веку Жуковского, Пушкина, Лермонтова.

Правда, были и другие мнения. Например, Дмитрий Петрович Святополк-Мирский, один из влиятельных критиков русского зарубежья и автор «Истории русской литературы», назвал Серебряным веком период творчества – Тютчева, Фета, Некрасова. С ним соглашались Владимир Соловьев и Дмитрий Розанов, «их Серебряный век» длился менее полувека, начинался в 1841 г. и заканчивался в 1881-м, а новый творческий подъем конца XIX – начала XX вв. именовался «вторым Золотым веком».

Уже в эмиграции в 1929 г. поэт и критик Владимир Пяст (Владимир Алексеевич Пестовский) писал в предисловии к книге мемуаров «Встречи»: «Мы далеки от претензии сравнивать наших сверстников, “восьмидесятников” по рождению, с представителями какого-нибудь “Серебряного века” русского, скажем, “модернизма”. Однако в середине восьмидесятых годов явилось на свет довольно значительное число людей, призванных “служить музам”», во многом благодаря этой цитате именно этот период и стали так называть.

И скоро уже другой литературный критик русской эмиграции Николай Авдеевич Оцуп назвал статью «Серебряный век русской поэзии», опубликованную в 1933 г. в русскоязычном парижском журнале «Числа». Он писал: «Запоздавшая в своем развитии Россия силой целого ряда исторических причин была вынуждена в короткий срок осуществить то, что в Европе делалось в течение нескольких столетий. Неподражаемый подъем “золотого века” отчасти этим и объясним. Но и то, что мы назвали “веком серебряным”, по силе и энергии, а также по обилию удивительных созданий, почти не имеет аналогии на Западе: это как бы стиснутые в три десятилетия явления, занявшие, например, во Франции весь девятнадцатый и начало двадцатого века».

Начался «Серебряный век» в 1890-х гг., а закончился – в 1920-х гг. Одни литературоведы считают символическим началом выход сборника пьес и поэм Мережковского «Символы» (1892), другие – речь Достоевского о Пушкине (1880), а концом – речь Блока «О назначении поэзии», также посвященная памяти Пушкина (1921).

В Доме литераторов любили отмечать значимые для русской культуры даты, но выступление Блока стало легендарным, присутствовавшая на нем Ирина Одоевцева вспоминала: «Я уверена, что этого выступления Блока и его речи никто из присутствовавших забыть не мог. В этот вечер на эстраде Дома литераторов он держался, как всегда, очень прямо. И совершенно неподвижно. Казалось, он даже не открывал рта, произнося слова. Его глухой, усталый голос возникал как будто сам собой. Блок был скорее похож на статую, чем на живого человека. Но от его светлых, вьющихся волос исходило сияние.

Конечно, это была только игра света и теней – электрическая лампа, как прожектор, освещала верхнюю часть его головы, оставляя в тени и без того темное лицо.

Но сияние это тогда многие заметили и рассказывали на следующий день не получившим приглашения на торжество:

– Блок был такой удивительный. Вся публика принарядилась кто как мог. Гумилев, подумайте, даже фрак надел! А Блок в синем костюме и в белом свитере, как конькобежец. Такой стройный, тонкий, молодой. Если бы не лицо. Ах, какое лицо! Темное, большеглазое, как лики святых на рублевских иконах. И над ним сияние, да, да, настоящее сияние, как на иконе. Не верите? Спросите других…

Блок действительно произвел в тот вечер на всех присутствовавших странное, неизгладимое впечатление.

Он стоял на эстраде. Его все ясно видели. И в то же время казалось, что его здесь нет. Но несмотря на это смутное ощущение отсутствия – или, может быть, благодаря ему – все, что он говорил своим глухим, замогильным голосом, еще и сейчас звучит в моих ушах».

Вот что говорил в тот вечер сам Блок: «Дело поэта вовсе не в том, чтобы достучаться непременно до всех олухов; скорее добытая им гармония производит отбор между ними, с целью добыть нечто более интересное, чем среднечеловеческое, из груды человеческого шлака. Этой цели, конечно, рано или поздно достигнет истинная гармония; никакая цензура в мире не может помешать этому основному делу поэзии».

Не менее значимо написанное в то же время блоковское стихотворение, посвященное «Пушкинскому дому», – с его строчками, подводящими итог жизни поколения:

Наши страстные печалиНад таинственной Невой,Как мы черный день встречалиБелой ночью огневой.Что за пламенные далиОткрывала нам река!Но не эти дни мы звали,А грядущие века.Пропуская дней гнетущихКратковременный обман,Прозревали дней грядущихСине-розовый туман.Пушкин! Тайную свободуПели мы вослед тебе!Дай нам руку в непогоду,Помоги в немой борьбе!

Название «Серебряный век» стало известно благодаря «Поэме без героя» Анны Ахматовой, частично опубликованной в журнале «Ленинград» в 1944–1945 гг., и полностью – в 1962–1965 гг. в «самиздате», где есть такие строки:

…На Галерной чернела арка,В Летнем тонко пела флюгарка,И серебряный месяц яркоНад серебряным веком стыл.***

Как почувствовать эпоху? Может увидеть ее глазами ребенка? О конце XIX – начале XX вв. написано множество мемуаров, в том числе и таких, авторы которых в то время были детьми. Что им запомнилось?

Мстислав Добужинский писал о детстве в Петербурге: «Наши ежедневные прогулки имели иногда маленькую цель – чаще всего мы ходили в булочную Филиппова, на угол Невского и Троицкой, купить мою любимую слоеную булку, подковку с маком или тмином и солью или же калач (у него под клапаном я любил находить белую муку, и ручка его аппетитно хрустела). Иногда у Филиппова я лакомился пирожками с вареньем, капустой или грибами. К этому громадному и всегда страшно горячему пирожку полагалась бумажка, чтоб не пачкались от жира руки. Особенно приятно было съесть такой горячий пирожок в мороз. Часто мы шли с няней и дальше по Невскому, к Гостиному двору.

Посреди Невского бежала конка – был один путь и разъезды. Тут вагон был красного цвета и наряднее, чем на других улицах, и двигался шибче. Рядом с конкой вдоль Невского тащились допотопные “щапинские” омнибусы (“Сорок мучеников”) и длинной вереницей плелись “ваньки”, держась ближе к тротуару. Их перегоняли слева лихачи, кареты, ландо, “эгоистки” (узенькие дрожки или сани на одного седока) и другие собственные экипажи. На кушаке кучера этих экипажей часто красовались прикрепленные над толстым задом армяка большие круглые часы, чтоб барину удобнее было следить за драгоценным временем.

Придворные кареты отличались золотыми коронами на фонарях, а кучер, одетый по-русскому, всегда был украшен медалью и издали уже было видно, что мчится кто-то из царской фамилии. Городовые тогда подтягивались, и на перекрестках движение сразу останавливалось»…

Воспоминания относятся к 1880 г., Мстиславу пять лет. Мальчик уже видит улицу глазами художника. Его привлекают переливы цветов, контрасты и необычные яркие акценты: «Шерстяные платки на плечах у деревенских баб, всюду сновавших по городу, обычно были в крупную клетку – как это тоже было привычно глазу! И каких только тут не было сочетаний – синего с оранжевым, зеленого с красным, серого с черным… А сколько еще всевозможных продавцов и уличных ремесленников заполняло улицу – разносчики, сбитенщики, точильщики, стекольщики, продавцы воздушных шаров, татары-халатники, полотеры – всего не перечесть, – и их белые передники, картузы, зипуны, валенки (иногда так красиво расписанные красным узором) и разные атрибуты и инструменты простонародья, как все это оживляло и красило картину петербургской жизни!»

Люди на улице, щегольские экипажи, проносящиеся по Невскому проспекту, для него просто «разноцветные камушки в единой мозаике». Он не видит здесь противоречия, которое ясно видели старшие представители его поколения.

Воспоминания историка Николая Михайловича Дружинина относятся к 1904 г. (ему 18 лет): «Идя от Ярославля до Москвы с путиловскими рабочими, выброшенными с завода, ночуя в деревенских избах и ведя долгие беседы с крестьянами, я приоткрывал завесу, отделявшую меня от реальной действительности. Современность властно вторгалась в духовную жизнь, подчиняя себе желания, планы и действия. История начинала интересовать меня иначе, чем раньше, – сквозь призму рождающихся политических стремлений. Я зачитывался романами о героях итальянского Risorgimento, о национально-освободительном движении болгарских патриотов, о пробуждении пролетариата, о революционной борьбе с самодержавием. То здесь, то там возникали группы для совместного чтения интересующих нас книг. Помню одно из таких собраний в одноэтажном особняке моих гимназических товарищей Пестелей, где я впервые по литографированным лекциям Ключевского узнал подробности о восстании декабристов. “Записки революционера” П.А. Кропоткина, “Подпольная Россия” С.М. Степняка-Кравчинского, “Сибирь и ссылка” Д. Кеннана, известная книга А. Туна о революционном движении в России, сборник историко-революционных документов “За сто лет” не только знакомили с минувшими событиями, но и звали на борьбу за будущее. История вдохновляла, открывала широкие горизонты, давала опору для выработки собственного действенного мировоззрения.

Незадолго до окончания гимназии я впервые получил в свои руки книжку нелегального журнала “Заря” со знаменитой статьей В.И. Ленина “Гонители земства и Аннибалы либерализма”, через некоторое время мне удалось прочесть ленинскую брошюру “Что делать?”. И здесь история была исходным пунктом для анализа настоящего и предвидения будущего, основой для безошибочного определения революционного образа действий. В том же направлении воспитывали мое сознание “Коммунистический манифест”, работы Бебеля, книги по истории социализма. Теоретические вопросы истории – о закономерности исторического процесса, о роли материального фактора, о личности и массах, о взаимоотношении эволюции и революции – занимали нас в это время не меньше, чем философские вопросы о смысле жизни, о познаваемости вселенной, о личном призвании»…

Воспоминания Владимира Маяковского о 1904–1905 гг. (ему 12 лет): «Японская война. Увеличилось количество газет и журналов дома. “Русские ведомости”, “Русское слово”, “Русское богатство” и прочее. Читаю все. Безотчетно взвинчен. Восхищают открытки крейсеров. Увеличиваю и перерисовываю. Появилось слово “прокламация”. Прокламации вешали грузины. Грузинов вешали казаки. Мои товарищи грузины. Я стал ненавидеть казаков.

Нелегальщина. Приехала сестра из Москвы. Восторженная. Тайком дала мне длинные бумажки. Нравилось: очень рискованно. Помню и сейчас. Первая:

Опомнись, товарищ, опомнись-ка, брат,скорей брось винтовку на землю.

И еще какое-то, с окончанием:

…а не то путь иной —к немцам с сыном, с женой и с мамашей… (о царе).

Это была революция. Это было стихами. Стихи и революция как-то объединились в голове».

Разумеется, не все дети росли будущими революционерами. Марина Цветаева писала об открытии Музея изящных искусств (ныне – Музей им. А.С. Пушкина) в Москве, созданного ее отцом, Иваном Владимировичем Цветаевым: «Все мы уже наверху, в том зале, где будет молебен. Красная дорожка для царя, по которой ноги сами не идут. Духовенство в сборе. Ждем. И что-то близится, что-то, должно быть, сейчас будет, потому что на лицах, подобием волны, волнение, в тусклых глазах – трепет, точно от быстро проносимых свеч. “Сейчас будут… Приехали… Идут!.. Идут!..” “И как по мановению жезла” – выражение здесь не только уместное, но незаменимое – сами, само – дамы вправо, мужчины влево, красная дорожка – одна, и ясно, что по ней сейчас пойдет, пройдет…

Бодрым ровным скорым шагом, с добрым радостным выражением больших голубых глаз, вот-вот готовых рассмеяться, и вдруг – взгляд – прямо на меня, в мои. В эту секунду я эти глаза увидела: не просто голубые, а совершенно прозрачные, чистые, льдистые, совершенно детские.

Глубокие plongeon[1] дам, живое и плавное опускание волны.

За государем – ни наследника, ни государыни нет —Сонм белых девочек… Раз… две… четыре…Сонм белых девочек? Да нет – в эфиреСонм белых бабочек? Прелестный сонмВеликих маленьких княжон…

Идут непринужденно и так же быстро, как отец, кивая и улыбаясь направо и налево… Младшие с распущенными волосами, у одной над высокими бровками золотая челка. Все в одинаковых, больших, с изогнутыми полями, мелкодонных белых шляпах, тоже бабочек! вот-вот готовы улететь… За детьми, тоже кивая и тоже улыбаясь, тоже в белом, но не спеша уже, с обаятельной улыбкой на фарфоровом лице государыня Мария Федоровна. Прошли. Наша живая стена распрямляется».

Татьяна Мельник[2] вспоминала о последнем параде Царскосельского гарнизона в 1914 г. (ей 16 лет): «Ярко блестели в весеннем солнце золотые купола церкви Большого Дворца, перед которым на плацу уже пестрой лентой стройно выгнулись войска, а на них с любопытством смотрела толпа публики, льнувшая к подъездам и стенам дворца и с нетерпением ожидавшая появления Царской Семьи.

Вдруг воздух прорезал первый звучный аккорд величественного гимна, и под стройные звуки “Боже, Царя храни” показалась из левых ворот группа блестящих всадников. Впереди, в форме Конвоя Его Величества, ехал Государь. Едва замерли последние звуки “Боже, Царя храни”, как воздух дрогнул от дружного “ура”, катившегося широкой волной все дальше и дальше по всем полкам и оттуда перешедшего на публику.

Вслед за свитой, сопровождавшей Государя, показалась коляска, в которой ехала Государыня с Наследником, а затем – открытое ландо, где приветливо улыбались из-под больших белых шляп красивые личики Великих Княжон. Государыня ехала в экипаже, запряженном а la Daumont[3], т. е. тремя парами снежно-белых лошадей, причем на первой и последней паре сидели жокеи в черных, с золотой бахромой, шапочках, красных куртках, обтянутых рейтузах цвета крем-брюле и низких лакированных сапогах с отворотами. За ландо Великих Княжон следовали два конвойца.

Объехав войска, вся эта красивая группа двинулась мимо публики, налегавшей друг на друга, чтобы поближе увидеть красивую, добрую улыбку проезжающего Государя. Государь и свита стали верхами около центрального подъезда Большого дворца, на ступенях которого были приготовлены места для Государыни, Наследника и Великих Княжон.

Начался молебен. По окончании его, публика, все время молча крестившаяся, вдруг зашевелилась. Из правых ворот показались первые ряды пехоты. Тут были Сводно-пехотный полк и Стрелковая дивизия, затем следовала кавалерия, т. е. конвойцы, гусары, кирасиры, казачья конная артиллерия и Сводно-казачий полк. Каждый был хорош по-своему.

Из пехоты больше всего привлекали внимание барашковые шапочки, малиновые рубашки и русский кафтан с золотым галуном Стрелков Императорской Фамилии, а кавалерия была так пестра и красива, что в публике все время вырывались крики восторга. Нельзя было решить, кто лучше: стройные конвойцы в черкесках, с тонкими талиями, красавцы гусары в снежно-белых ментиках, обшитых бобром, чуть колебавшихся на их спинах, блестевшие на солнце своими кирасами и грандиозными касками величественные кирасиры или казаки в высоких шапках, лихо заломленных на затылок. Давно не видели такого парада. И кто думал тогда, что это последний в этом Царствовании?».

***

Эти воспоминания можно собрать и по-другому. Рассказать, как 13 декабря 1909 г. Иннокентий Анненский скоропостижно умер от сердечного приступа на ступенях Царскосельского вокзала, а 29-летний Александр Блок, ехавший в Варшаву к умирающему отцу, узнал о случившемся на Варшавском вокзале и написал стихи:

Я думал, что сердце из камня,Что пусто оно и мертво:Пусть в сердце огонь языкамиПоходит – ему ничего.И точно: мне было не больно,А больно, так разве чуть-чуть.И все-таки лучше довольно,Задуй, пока можно задуть…На сердце темно, как в могиле,Я знал, что пожар я уйму…Ну вот и огонь потушили,А я умираю в дыму…

И невольно предсказал свою собственную смерть от сердечной недостаточности в 1921 г.

Можно рассказать, как в августе 1912 г. в Москву приехал Сергей Есенин и начал работать в мясной лавке купца Крылова, где служил старшим приказчиком его отец. И через три года поехал в Петербург знакомиться с Александром Блоком, Анной Ахматовой и Николаем Гумилевым, Николаем Клюевым, Максимом Горьким, Ивановым-Разумником. Рассказать о том, как Врубель писал «Царевну-Лебедь», а Виктор Васнецов, Михаил Нестеров, Андрей Рябушкин создавали мозаичное убранство Спаса на Крови, как молодой Пастернак слушал Скрябина и гадал, кем ему стать: поэтом или музыкантом.

Или как Игорь Стравинский ставил в 1913 г. в Театре Елисейских полей в Париже скандальный балет о славянском язычестве «Весна священная». Автором декораций, костюмов, либретто – Николай Рерих, хореограф – Вацлав Нижинский, импресарио – Сергей Дягилев. И все это продолжение знаменитых «Русских Сезонов», которые начинались в 1908 г. с классической постановки оперы «Борис Годунов» М.П. Мусоргского, под покровительством великого князя Владимира Александровича.

Можно вспомнить еще десятки историй. Общие у них будет одно – удивительная яркость, эпатаж, эксперимент, экспрессия и эстетика – эстетика Серебряного века.

И постоянное подспудное, а иногда явно проявляющееся настроение взрослых мемуаристов, вспоминающих свое детство или молодость: «Мы тогда еще не знали, как хрупок тот мир, в котором живем. Ах, если бы мы тогда знали!»

Одни думают о прошедшем с ностальгической грустью, другие рады, что им довелось присутствовать при его крушении и участвовать в коренной переделке привычного им мира, но все оглядываются на конец XIX – начало XX вв., как на нечто безвозвратно ушедшее, что никогда уже не повторится. Этим же настроением проникнута одна из последних песен Александра Вертинского, написанная им в 1950-х гг., после возвращения в Россию, в город, известный ему как Санкт-Петербург, который теперь назывался Ленинградом, город, в котором Вертинский умрет в 1957 г.

Над розовым морем вставала луна,Во льду зеленела бутылка вина,И томно кружились влюбленные парыПод жалобный рокот гавайской гитары. <…>И слишком устали, и слишком мы старыДля этого вальса и этой гитары.***

Но эта книга не об эстетике. По крайней мере, не совсем о ней. Она – об удивительном союзе, который заключили литература и кулинария. О ресторанах, которые были знаковыми для столицы Империи и стали прибежищем писателей и поэтов Серебряного века. О том, как культура авангарда создавалась в классических интерьерах, меняя их и делая символами новой эпохи. Эпохи, которой не суждена долгая жизнь. Она закончится, «унесенная ветром», могучим ураганом совсем других социальных преобразований. И все же этот краткий, почти эфемерный, период был, и без него нельзя представить себе русскую культуру. Об этом периоде написано много книг, но попробуем рассмотреть его с новой, «гастрономической» точки зрения.

В поисках исторических корней Серебряного века будем «окунаться» и в пушкинский Золотой век, и в предшествовавший ему XVIII в.

И даже в конце XIX – начале XX вв. рестораторы редко открывали тайны своих «фирменных» рецептов. Мы не узнаем доподлинно, какова знаменитая кулебяка «Доминика», но мы можем узнать из кулинарных книг этого времени, по каким правилам полагалось готовить кулебяку в «приличных домах». И именно такие рецепты собраны в этой книге, не все из них легко повторить в наше время, а знакомство с ними поможет вам уловить «дух эпохи, ее аромат и вкус».

Теперь давайте покинем наш привычный XXI в. и отправимся на 100 лет назад, пусть на календаре будет, к примеру, 1910-й. Представьте, что вы только что приехали из провинции в Петербург и спешите встретиться с приятелем – молодым поэтом. Он назначил свидание в ресторане, но вот беда, по рассеянности, свойственной поэтам, забыл написать в каком. В волнении вы листаете купленный заранее «Иллюстрированный практический путеводитель по Петербургу и его окрестностям», вышедший в Одессе в 1910 г. Приписка на титульном листе «Издание шестое» внушает вам надежду, что такая популярная книга – источник познания, на который можно положиться, и вы открываете раздел «Рестораны»:

«В Петербурге свыше 150 ресторанов, из которых многие рассчитаны на изысканные вкусы и тонкие требования; сообразно этим требованиям установлены и очень дорогие цены, особенно на взгляд приезжих из провинции. Мы назовем лишь наиболее популярные рестораны, установившие за собой хорошую репутацию. На первое место, кроме указанных выше, при гостиницах нужно поставить ресторан “Донон” на Мойке, 21, у Певческого моста; завтрак от 11 до 2 ч. дня 1 руб. 50 коп., обед от 4 до 8 ч. веч. – 2 руб., самая дешевая полубутылка вина – 1 руб. 75 коп. Ресторан “Контан”, старейший и очень популярный – на Мойке, 58, у Красного моста; завтрак (от 11 до 3 ч.) – 1 руб.; обед (от 4 до 9 ч. веч.) – 2 руб.; полубутылки вина от 1 руб. 25 коп. “Медведь” – Б. Конюшенная, 27, вблизи Невского; завтрак 1 руб., обед – 2 руб. Ресторан “Фино и Оливье”, бывш. Кюба (Cafe de Paris) – Морская, 16; завтрак – 1 руб., обед – 2 руб. Французский ресторан Альберты – Невский, 18; завтрак (от 11 до 3 ч.) – 75 коп., обед (от 3 до 8 ч. веч.) – 1 руб. Ресторан бр. Пивато – на Морской, 36, вблизи Николаевской площади; завтрак – 1 руб., обед 2 руб. Ресторан К.П. Палкина (И.В. Соловьева) – Невский, 47, снова восстанавливающий свою популярность в столице; завтрак от 11 до 2 ч. дня – 75 коп., обед от 2 ½до 7 ½ч. веч. – 1 руб. и 1 руб. 50 коп.

Из загородных ресторанов хорошей репутацией пользуются: “Эрнест” – на Каменноостровском пр., 60. Летний и зимний сад. Обед (от 5 до 9 ч. веч.) – 3 руб. Цены довольно высокие, например: полубутылка красного вина не дешевле 1 руб. 25 коп. Летний ресторан “Бель-Вю” – Каменный остров, 20, и “Вилла-Роде”. Функционируют обыкновенно с мая по сентябрь.

К более дешевым ресторанам, пользующимся хорошей репутацией, отнесем: “Малоярославец” – на Морской, рядом с гост. “Франция”. Весьма приличный ресторан; завтраки в 40 и 75 коп. (от 11 ½до 12 ½ч.) и обеды (от 2 ½до 7 ½ч. веч.) из 4 блюд – 75 коп., из 6 блюд – 1 руб. “Доминик” – Невский, 24; завтрак из 1 блюда – 40 коп., из 2 блюд – 75 коп., обеды из 4 блюд – 75 коп., из 5 блюд – 1 руб.