Старушка пошла в разнос. Наследница

На кухне бабушка зажгла керосинку. Налила чай. Поставила перед Олей.

— Пей, — сказала она. — И слушай.

Оля пила. Слушала. Молчала.

Бабушка рассказывала долго. Про деревню. Про Хозяина. Про то, что случилось год назад. Про то, что случилось сегодня. Оля слушала и бледнела.

— То есть... — сказала она, когда бабушка закончила, — то есть вы хотите сказать, что мой сын... что в него... что в Гришу вселился... дух? Демон? Кто?

— Хозяин, — сказала бабушка. — Так мы его называем. Он не дух. Не демон. Он... — она замялась, — он старше. Он был тут до всего. До леса. До деревни. До нас. И он хотел остаться. Через Гришу.

Оля посмотрела на меня.

— Аня, — сказала она. — Ты... ты же городская. Ты же нормальная. Ты же... — она запнулась. — Скажи мне, что это шутка. Скажи, что вы меня разыгрываете.

Я покачала головой.

— Не разыгрываем, — сказала я. — Я год назад тоже не верила. А потом спустилась в чёрную воду. И выгнала прохвоста. — Я помолчала. — А сегодня вытащила твоего сына из Хозяина. Изнутри. Так что... да. Это не шутка.

Оля заплакала. Тихо, без всхлипов. Просто слёзы текли по лицу.

— Я думала, я с ума схожу, — сказала она. — Когда он начал рисовать эти рисунки. Когда он начал говорить не своим голосом. Я думала — шизофрения. Или... или что-то ещё. Водила его к врачам. Они говорили: «Возрастное. Пройдёт». А оно не проходило.

Бабушка кивнула.

— Врачи не знают, — сказала она. — Они видят тело. А надо видеть душу. И то, что рядом с ней.

— И что теперь? — Оля вытерла слёзы. — Что с Гришей? Он... он здоров?

— Здоров, — сказала бабушка. — Но не совсем. — Она помолчала. — Хозяин ушёл. Из него. Но оставил след. Как ожог. Гриша теперь... — она подбирала слова, — он теперь видит. Больше, чем другие. Как ты, — она кивнула мне, — и как я. Только у него это само. Без обучения. И это опасно. Для него. И для тех, кто рядом.

Оля побледнела.

— Что значит «опасно»?

— Значит, что его будут видеть. Те, кто с той стороны. — Бабушка вздохнула. — Он для них как маяк. Светится. Ярко. Они пойдут на свет. Не потому что злые. А потому что им тоже... — она замялась, — им тоже нужно тепло. А у него его много. Детского. Чистого.

— И что делать? — Оля сжала чашку. — Как его защитить?

Бабушка посмотрела на меня.

— Аня, — сказала она. — Скажи ей.

Я села напротив Оли.

— Есть два пути, — сказала я. — Первый — уехать. В город. Далеко. Туда, где мало леса. Мало земли. Мало старых мест. Там Хозяин не достанет. И другие не достанут. Гриша вырастет. Забудет. Может, будет видеть что-то иногда. Но не больше, чем другие дети.

— А второй? — спросила Оля.

— Второй — остаться, — сказала я. — Здесь. В деревне. Учиться. У меня. У бабушки. Стать... — я замялась, — стать ведьмой. Или ведьмаком. Как он сам сказал. Научиться видеть. И не бояться. Научиться защищаться. И защищать других.

Оля молчала. Долго.

— А если он не захочет? — спросила она. — Если он испугается?

— Не испугается, — сказала бабушка. — Он уже не боится. Он вон как смело в лес пошёл. И пирожки ел. И с тенями разговаривал. — Она усмехнулась. — Он у нас смелый. В тебя.

Оля посмотрела на неё.

— В меня?

— В тебя, — сказала бабушка. — Ты же тоже в лес пошла. За ним. Не побоялась. Хотя не знала, что там. Это смелость. Настоящая. — Она помолчала. — Так что, Оля. Решай. Но не сейчас. Утром. Пусть Гриша проснётся. Пусть поест. А потом — поговорим.

Оля кивнула. Медленно.

— Ладно, — сказала она. — Утром.

Она встала. Пошла в комнату. К Грише. Я слышала, как она села рядом с кроватью. Как взяла его за руку. Как заплакала. Тихо-тихо.

Бабушка посмотрела на меня.

— Аня, — сказала она. — Ты понимаешь, что теперь будет?

— Что?

— Он не уйдёт, — сказала бабушка. — Хозяин. Он не ушёл. Он отступил. Потому что мы его выбили. Но он вернётся. За мальчиком. Или за кем-то другим. — Она помолчала. — И теперь у нас есть наследник. Мальчик. С даром. Которого надо учить. Которого надо защищать. Который... — она вздохнула, — который не готов. Пять лет. Слишком мало.

— И что нам делать? — спросила я.

Бабушка улыбнулась. Устало.

— То же, что всегда, — сказала она. — Жить. Учить. Защищать. Ждать. — Она встала. — А теперь — спать. Завтра будет тяжёлый день. Надо с утра собрать деревню. Объяснить. Про Гришу. Про Олю. Про то, что теперь у нас новый житель. Маленький. С даром.

— А они поймут?

— Поймут, — сказала бабушка. — Куда денутся. Они уже привыкли. К ведьмам. К топорам. К соли на пороге. — Она усмехнулась. — А теперь привыкнут к мальчику. Который видит то, чего не видят другие.

Она ушла к себе. Я осталась на кухне. Одна.

Смотрела в окно. На лес. На тени.

Тени стояли на опушке. Смотрели. Ждали.

А в комнате спал мальчик. Пяти лет. С большими глазами. С даром. С светом внутри.

И я знала — теперь я за него отвечаю.

Как бабушка когда-то — за меня.

Глава 5. «Сходка, на которой решали судьбу мальчика»

Утром бабушка подняла деревню на уши.

Я не знаю, как она это делала. Ни телефонов, ни громкоговорителей. Но уже к девяти утра у нашего дома стояла вся деревня. Сонные, хмурые, кто с чем — кто с вилами, кто с кочергой, кто просто с пустыми руками.

Бабушка вышла на крыльцо. Рядом — я. За нами — Оля с Гришей. Мальчик проснулся час назад, съел четыре пирожка и теперь сидел на завалинке, болтал ногами и с интересом разглядывал толпу.

— Так, — сказала бабушка. — Слушаем все. Я скажу один раз.

Толпа затихла.

— Ночью мы вытащили мальчика из Хозяина. — Бабушка обвела всех взглядом. — Он живой. Здоровый. Но не совсем обычный. Он теперь видит. Как мы с Аней. Только у него это само. Без обучения.

Толпа зароптала. Тётя Люба охнула. Дядя Гриша почесал затылок.

— И что теперь? — спросил кто-то из мужиков. — Он что, тоже ведьмак?

— Ведьмак, — кивнула бабушка. — Только маленький. Пять лет. И он останется тут. С матерью. — Она кивнула на Олю. — Оля — наша. Кровная. Двоюродная сестра Ани. Значит, и Гриша — наш.

— А он безопасен? — спросила женщина с ребёнком на руках. Та самая, что год назад спрашивала про «правда мой ребёнок». — Ну, этот мальчик? Он же был... с Хозяином. Вдруг он... того?

Бабушка посмотрела на неё.

— Безопасен, — сказала она. — Пока мы его учим. Пока мы его защищаем. Пока он не остаётся один. Потому что он — маяк. Светится. И те, кто с той стороны, пойдут на свет. Но если он будет тут, с нами, под присмотром — они не сунутся. Побоятся.

— А если сунутся? — не унималась женщина.

— Тогда мы их встретим, — сказала бабушка. — Как всегда. Солью. Топором. Техникой. — Она кивнула на Максима. — Инженер нам поможет.

Максим вышел вперёд. Поднял прибор.

— Я могу настроить его на защиту, — сказал он. — Не только на поиск. Сделаю что-то вроде... — он замялся, — ну, как забор. Невидимый. Вокруг дома. И вокруг мальчика. Чтобы ничего не проходило.

Толпа загудела. Уже спокойнее. Уже с надеждой.

— А учить его кто будет? — спросил дядя Гриша. — Ну, ведьмацкому делу?

— Я, — сказала бабушка. — И Аня. И дед. Он уже с ним разговаривал. Вчера. Когда мы его несли. Говорит, мальчик способный. Слышит.

— Дед? — переспросил кто-то. — Пётр Ильич? Так он же...

— Он же — наш дед, — сказала бабушка. — И он всегда с нами. Кто не верит — может сходить на поляну. Проверить. — Она усмехнулась. — Только не ночью. Днём. А то мало ли.

Толпа засмеялась. Напряжение спало.

— И ещё, — сказала бабушка. — Оля. Мать мальчика. Она останется тут. С ним. В деревне. Дом ей выделим. У Петровых изба пустая стоит. Починим. Жить будет. Работать будет. — Она посмотрела на Олю. — Ты не против?

Оля вышла вперёд. Бледная, но спокойная.

— Я... — она запнулась. — Я не знаю, что сказать. Я городская. Я ничего не умею. Ни соли, ни топора, ни трав. Но... — она посмотрела на Гришу, — но я хочу, чтобы он был в безопасности. И если тут безопаснее — я останусь. Насовсем. Если примете.

Толпа молчала. Потом тётя Люба вышла вперёд. Подошла к Оле. Обняла.

— Примем, — сказала она. — Куда денемся. Свои же.

За ней подошла другая женщина. Потом ещё. Потом мужики закивали. Дядя Гриша сказал: «Ну, раз Зоя Петровна говорит — значит, так и надо».

Бабушка кивнула.

— Вот и ладно. Вот и хорошо. — Она хлопнула в ладоши. — А теперь — работать. Петровым — избу готовить. Любе — травы сушить. Мужикам — забор вокруг дома нового ставить. Инженеру — прибор настраивать. Аня — со мной. Будем с Гришей заниматься. Первый урок.

Толпа начала расходиться. Я подошла к бабушке.

— Бабуль, — сказала я тихо. — А какой первый урок? Ему же пять лет.

— Первый урок, — сказала бабушка, — самый важный. Называется «не бойся». — Она посмотрела на Гришу. — Пойдём, милый. Будем учиться.

---

Урок проходил во дворе.

Бабушка поставила Гришу посреди двора. Вручила ему маленький мешочек с солью — специально сшитый, детский, на верёвочке.

— Держи, — сказала она. — Это твоё. Всегда с собой. Понял?

Гриша кивнул. Взял мешочек. Повертел в руках.

— А что с ним делать?

— Кидать, — сказала бабушка. — Если что-то страшное увидишь. Или почувствуешь. Или услышишь. Кидай. В то, что страшное. Соль сама знает, куда лететь.

Гриша задумался.

— А если я не попаду?

— Попадёшь, — сказала бабушка. — Ты же не руками кидаешь. Ты сердцем. А сердце у тебя большое. Я видела.

Гриша улыбнулся. Взял щепотку соли. Бросил. Соль упала в двух шагах.

— Мимо, — сказал он расстроенно.

— Первый раз — всегда мимо, — сказала бабушка. — Ты не в пень кидай. Ты в то, что за пнём. В тень. В пустоту. Понимаешь?

Гриша прищурился. Посмотрел на пень. Потом — чуть мимо пня. Как будто увидел что-то, чего мы не видели.

— Ага, — сказал он. — Вижу. Там кто-то есть. Маленький. Серый. Сидит и смотрит.

Бабушка замерла.

— Кто? — спросила она.

— Ну... — Гриша задумался. — Как кошка. Только не кошка. Серая. Пушистая. Глаза жёлтые. Сидит на пне. Смотрит.

Бабушка медленно выдохнула.

— Это домовой, — сказала она. — Наш. Дворовый. Он тут давно живёт. Я его не вижу. А ты видишь. — Она посмотрела на меня. — Аня. Он видит домового. С первого раза. Без обучения.

Я кивнула. Внутри что-то сжалось. И — странно — одновременно отпустило.

— Это хорошо? — спросила я.

— Это очень хорошо, — сказала бабушка. — Это значит, у него дар. Настоящий. Сильный. — Она помолчала. — И это значит, что учить его надо осторожно. Потому что сила без осторожности — беда.

Гриша смотрел на пень. Улыбался.

— Бабушка Зоя, — сказал он. — А можно я его покормлю? Ну, этого. Серого. Он голодный. Говорит, что давно не кормили.

Бабушка усмехнулась.

— Можно. Молоком. В блюдечко. Поставь у пня. И скажи: «Ешь, хозяин. Не обижайся». Понял?

Гриша кивнул. Убежал на кухню. Вернулся с блюдечком молока. Поставил у пня. Сказал: «Ешь, хозяин. Не обижайся».

И — я видела — молоко в блюдечке дрогнуло. Как будто кто-то невидимый начал лакать.

Гриша засмеялся.

— Пьёт! — сказал он. — Пьёт!

Бабушка смотрела на него. И улыбалась. Тихо. Счастливо.

— Ну вот, — сказала она. — Первый урок усвоен. Теперь — второй.

— Какой? — спросил Гриша.

— Топор, — сказала бабушка.

Я поперхнулась.

— Бабуль, ему пять лет!

— А деду было шесть, когда его учить начали, — сказала бабушка. — И ничего. Вырос. Ведьмаком стал. — Она посмотрела на Гришу. — Только топор будет не настоящий. Деревянный. Сделаем. Инженер вырежет.

Максим, который как раз проходил мимо с инструментами, остановился.

— Я? Вырежу?

— Ты, — сказала бабушка. — Ты же инженер. Тебе и карты в руки. — Она подмигнула. — Деревянный топор. Для обучения. Чтобы мальчик привыкал. И не рубил себе ничего лишнего.

Максим вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Вырежу.

Гриша подбежал к нему. Дёрнул за рукав.

— Дядя Максим, — сказал он. — А ты мне ещё прибор сделаешь? Ну, как у тебя? Только маленький. Чтобы я мог... — он замялся, — чтобы я мог слышать, когда кто-то идёт. Из леса.

Максим посмотрел на него. Потом на меня. Потом на бабушку.

— Сделаю, — сказал он. — Только сначала — топор. Договорились?

— Договорились! — Гриша просиял. — А можно я с тобой в мастерскую пойду? Ну, посмотреть? Я тихо буду. Честное слово.

Максим усмехнулся.

— Пошли, — сказал он. — Только ничего не трогай. А то знаю я вас, ведьмаков.

Они ушли. Бабушка смотрела им вслед. Улыбалась.

— Хороший мальчик, — сказала она. — Светлый. Несмотря ни на что. Не сломался.

— Бабуль, — сказала я. — А что дальше? Ну, когда мы его научим? Что тогда?

Бабушка помолчала.

— А дальше, — сказала она, — будет то, что всегда. Жизнь. Работа. Пирожки. — Она усмехнулась. — И ещё, Аня. Я тебе одну вещь скажу. Только ты не пугайся.

— Говори.

— Я чувствую, — сказала бабушка. — Хозяин не ушёл. Он затаился. Где-то там. Глубоко. Ждёт. — Она посмотрела на лес. — И когда он вернётся — а он вернётся, — он придёт не за мальчиком. Он придёт за нами всеми. За деревней. За всем, что мы построили.