Старушка пошла в разнос. Наследница

Елена Неделько

Старушка пошла в разнос. Наследница

Глава 1. «Год спустя, или Дом, который сам себя не построит»

Знаете, что самое сложное в жизни ведьмы?

Нет, не Хозяин. Не прохвост. Не тени в лесу и не чёрная вода в ключе.

Самое сложное — это ремонт.

— Аня! — бабушкин голос из-под пола. — Ты мне там что, цемент жалеешь? Лей нормально! Чтобы на совесть!

Я стояла на кухне с ведром раствора и смотрела в подпол, откуда торчала бабушкина голова в платке и с мастерком.

— Бабуль, ты вообще должна отдыхать. Фельдшер сказал — месяц покоя. Ты помнишь?

— Помню, — бабушка махнула мастерком. — Месяц прошёл. Всё. Хватит отдыхать. Фундамент гниёт. Если не сейчас — то когда? Зимой, что ли? Чтобы меня потом вместе с домом и засыпало?

Я вздохнула и вылила цемент в подпол.

Год прошёл. Целый год с той ночи, когда мы усыпили Хозяина. Год с тех пор, как я перестала быть городской и стала... кем? Ведьмой? Женой инженера? Деревенской?

Всеми сразу, наверное.

За этот год многое изменилось. Максим достроил свою мастерскую — теперь у него был не сарай, а настоящий цех с верстаками, паяльниками, приборами и кучей железок, в которых я не понимала ни бельмеса. Его «Соль-2» обросла новыми функциями: теперь она умела не только пищать и находить, но и «чуять» настроение леса, показывать погоду на три дня вперёд и — Максим особенно этим гордился — включать музыку. Бабушка сначала ругалась («Что это за песни? Тьфу!»), а потом привыкла и даже иногда просила: «Инженер, а включи-ка мне этого... как его... Шаляпина». Максим включал. Бабушка слушала. Кот Васька спал.

Деревня тоже изменилась. После той ночи у нас появилась своя «дружина» — мужики по очереди дежурили на опушке. С солью, с топорами, с ружьями (правда, ружья всё ещё не стреляли, но выглядели грозно). Тётя Люба организовала «женсовет по травам» — собирали полынь, крапиву, зверобой и сушили на чердаке у бабушки. Витька бросил хулиганить и записался в клуб на танцы. Ходил каждый вечер. Говорил, что «для здоровья».

А я училась. Всё ещё училась. Бабушка гоняла меня нещадно. Соль. Нож. Круги. Заговоры. Травы. «Смотреть». «Слушать». «Дышать». Иногда мне казалось, что я никогда не выучу всё это до конца.

— Не выучишь, — сказала бабушка, когда я ей об этом сказала. — Ведьма учится всю жизнь. Как только решишь, что всё знаешь, — всё, конец. Или ты, или оно.

Так что я училась.

А сегодня был особенный день.

Сегодня мы ставили новый фундамент.

— Аня! — снова бабушка. — Ты чего застыла? Лей!

— Лью, бабуль, лью!

Я вылила остатки. Бабушка выбралась из подпола — вся в цементе, но довольная.

— Ну вот, — сказала она. — Другое дело. Теперь этот дом ещё сто лет простоит. А то и двести. — Она посмотрела на меня. — Ты чего? Устала?

— Нет, — сказала я. — Просто... задумалась.

— О чём?

Я помолчала.

— Бабуль. А что дальше?

Бабушка вытерла руки о фартук.

— В смысле?

— Ну... — я замялась. — Хозяин спит. Прохвост ушёл. Всё тихо. Мирно. Что дальше? Что нам делать?

Бабушка посмотрела на меня внимательно. Потом усмехнулась.

— Аня, — сказала она. — Ты думаешь, ведьма только и делает, что с нечистью воюет? Нет. Ведьма — это не война. Это жизнь. Каждый день. Каждую ночь. Травы собрать. Воду заговорить. Порог посолить. Корову вылечить. Ребёнка от сглаза уберечь. Мужика от пьянки отвадить. — Она помолчала. — Это не подвиг. Это работа. Каждый день.

— И что, всегда так? — спросила я. — Всегда тихо?

Бабушка засмеялась.

— Тихо? — Она покачала головой. — Аня, ты год тут живёшь. Ты видела хоть один тихий день?

Я задумалась. И правда. То у Петровых корова захромала — «не иначе, сглазили». То у тёти Любы молоко скисло раньше срока — «домовой обиделся». То Витька в лесу опять загулял — пришлось идти вытаскивать. То тени на опушке разволновались — что-то им не понравилось. То дед на поляне заворчал — «опять вы там что-то намудрили, покоя мне нет».

Тихо не было. Ни дня.

— Вот то-то, — сказала бабушка. — Ведьма без работы не сидит. А если сидит — значит, что-то не так. Значит, что-то пропустила.

Она подняла ведро.

— Ладно. Хватит философии. Пойдём обедать. А потом — к деду. Надо его проведать. Давно не были.

Мы пошли в дом. Я мыла руки, а сама думала.

Год прошёл. Год с той ночи. Я вышла замуж. Стала ведьмой. Усыпила Хозяина.

А что теперь?

Ответ пришёл неожиданно. Вечером. Когда мы уже собирались к деду.

В дверь постучали.

Я открыла. На пороге стояла женщина. Молодая, лет тридцати. В городском пальто, с чемоданом. Уставшая. Испуганная.

— Здравствуйте, — сказала она. — Вы Аня? Внучка Зои Петровны?

— Я, — сказала я. — А вы кто?

Женщина сглотнула.

— Я — ваша сестра. Двоюродная. Оля. Из города. — Она помолчала. — Мне нужна помощь. У меня... — она запнулась, — у меня сын. Ему пять лет. И он... — она посмотрела на лес за моей спиной, — он видит то, чего не должны видеть дети. И оно видит его. И оно идёт за ним.

Я замерла.

Бабушка вышла из кухни. Посмотрела на женщину. Потом на меня.

— Аня, — сказала она спокойно. — Впусти её. И закрывай дверь. Порог соли. Сейчас же.

Я отступила. Женщина вошла. Чемодан поставила у порога.

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо, что...

И тут из-за её спины выглянул мальчик. Маленький. Худой. С большими глазами. Он посмотрел на меня — и улыбнулся.

— Здравствуй, тётя Аня, — сказал он. — А я тебя видел. Во сне. Ты там была с топором. И с солью. И с дядей с очками. — Он помолчал. — А ещё там была бабушка. Старая. Она сказала, что ты — моя.

Бабушка выронила полотенце.

— Аня, — сказала она тихо. — Закрывай дверь. Быстро.

Я закрыла. Посыпала порог солью. Крест-накрест. Три раза.

Мальчик смотрел на меня и улыбался.

— Тётя Аня, — сказал он. — А можно мне пирожок?

Глава 2. «Мальчик, который видел слишком много»

Мальчика звали Гриша.

Нет, не в честь дяди Гриши. Просто совпадение. Ему было пять лет, он был худой, как воробей, с большими серыми глазами и с привычкой смотреть не на человека, а чуть мимо — как будто за плечом у тебя стоит кто-то ещё.

Он съел три пирожка. Потом попросил четвёртый. Бабушка не отказала. Только смотрела на него внимательно, как смотрит врач на пациента, который ещё не знает, что болен.

Оля сидела рядом, сжимая чашку с чаем так, что костяшки белели. Рассказывала. Тихо, сбивчиво, иногда замолкая на полуслове.

— Всё началось месяца три назад. Гриша стал плохо спать. Говорил, что к нему кто-то приходит. По ночам. Стоит у кровати. Смотрит. Я сначала думала — фантазии. Дети же. Воображение. — Она сглотнула. — А потом он начал рисовать. Вот.

Она достала из сумки пачку рисунков. Я разложила их на столе.

Детские рисунки. Кривые домики, солнце в углу, деревья. А на каждом — фигура. Высокая. Чёрная. Без лица. С длинными руками. Она стояла у кровати. У окна. У двери. Всегда рядом. Всегда близко.

— Это он рисовал каждый день, — сказала Оля. — По несколько раз. Я выбрасывала — он рисовал снова. Говорил: «Мама, он хочет, чтобы ты увидела».

Бабушка взяла один рисунок. Повертела. Понюхала.

— Когда он начал? — спросила она. — Точно. День. Час.

Оля задумалась.

— В июне. Двадцать третьего. Я помню, потому что это был его день рождения. Мы ходили в парк. А вечером... — она запнулась, — вечером он сказал, что видел в парке «дедушку». Старого. С палкой. Дедушка помахал ему рукой. Я не придала значения. Мало ли стариков в парке. А потом... — она посмотрела на сына, — потом Гриша сказал, что дедушка пришёл к нам домой. Ночью. Стоял у кровати. И сказал: «Я тебя жду».

Бабушка нахмурилась.

— Двадцать третьего июня, — повторила она. — День рождения. — Она посмотрела на меня. — Аня. Что было двадцать третьего июня?

Я задумалась. Июнь. Прошлый год. Мы тогда...

— Хозяин, — сказала я. — Мы усыпили Хозяина двадцать третьего июня. Ночью.

Бабушка кивнула.

— Вот именно. — Она повернулась к Оле. — А ты, милая, где была в ту ночь?

Оля побледнела.

— Я... я дома была. В городе. С Гришей. Он спал. А я... — она замялась, — я телевизор смотрела.

— А он? — бабушка кивнула на Гришу. — Он спал?

— Спал. Крепко. Я проверяла.

Бабушка помолчала. Потом посмотрела на мальчика.

— Гриша, — сказала она мягко. — Подойди сюда.

Гриша слез со стула. Подошёл. Бабушка взяла его за руки. Закрыла глаза.

Я почувствовала, как в комнате стало холоднее. Свеча на столе — электричества у нас не было, только свечи да керосинка — замерцала.

— Гриша, — сказала бабушка. — Скажи мне. Тот дедушка. Он тебе что-нибудь говорил? Ну, кроме «я тебя жду»?

Гриша кивнул.

— Говорил. Много. — Он помолчал. — Он говорил, что я — его. Что я должен пойти с ним. Что он меня научит. Что я буду... — мальчик замялся, — сильный. Как он.

Бабушка открыла глаза. Посмотрела на Олю.

— А ты? — спросила она. — Ты его видела? Ну, этого дедушку?

Оля покачала головой.

— Нет. Только Гриша. Я... я думала, это фантазии. Водила его к психологу. Психолог сказал — возрастное. Пройдёт. — Она всхлипнула. — А оно не прошло. Оно стало хуже. Гриша перестал спать. Перестал есть. Стал рисовать эти... эти рисунки. А потом...

— Что потом? — спросила я.

— Потом он начал говорить. Во сне. Не своим голосом. Низким. Взрослым. — Оля вытерла слёзы. — Я записала. На телефон. Вот.

Она достала телефон. Нажала на запись.

Из динамика полился голос. Детский. Гришин. Но слова были не его. Взрослые. Тяжёлые. Знакомые.

— «Зоя, — говорил голос. — Зоя, ты думаешь, что победила? Ты думаешь, что усыпила меня? Я не сплю. Я жду. Я всегда жду. И теперь у меня есть он. Маленький. Чистый. Он будет моим. Он уже мой. Ты не сможешь его забрать. Потому что он — кровь твоя. Кровь ведьмы. И он — мой».

Запись кончилась.

В комнате стало тихо.

Бабушка сидела бледная. Смотрела на Гришу. Мальчик стоял рядом, смотрел на неё. И улыбался.

— Бабушка, — сказал он. — А ты меня научишь? Ну, как тётя Аня? Ты же меня тоже научишь? Я тоже хочу быть ведьмой. Только мальчиком. Ведьмаком.

Бабушка медленно выдохнула.

— Аня, — сказала она. — Соль. Вокруг него. Быстро.

Я схватила мешочек. Начала сыпать.

— Что вы делаете? — Оля вскочила. — Что вы делаете с моим сыном?

— Спасаем, — сказала бабушка. — Пока не поздно.

Круг замкнулся. Гриша стоял в середине. Смотрел на нас. И вдруг улыбка сползла с его лица. Глаза стали другими. Взрослыми. Злыми.

— Зоя, — сказал он. Голос был детский, но интонации — не его. — Ты думаешь, соль тебе поможет? Я же в нём. Я не снаружи. Я внутри. Ты не выгонишь меня, не навредив ему.

Бабушка шагнула вперёд.

— А ты уверен? — спросила она.

— Уверен, — сказал Гриша. — Я же не прохвост. Я — Хозяин. Я старше. Я умнее. И я знаю: ты не тронешь ребёнка. Ты не сможешь. Ты же ведьма. Ведьмы детей не обижают.

Бабушка усмехнулась.

— Ведьмы детей не обижают, — согласилась она. — Но ведьмы детей и не отдают. — Она повернулась ко мне. — Аня. Нож. Режь круг.

— Что?!

— Режь. И беги за инженером. Скажи ему: «Протокол "Наследник"». Он поймёт.

Я не поняла. Но побежала.

За спиной я слышала, как Гриша смеётся. Детским смехом. И этот смех был страшнее любого воя.

Максим был в мастерской. Паял что-то. Когда я влетела, он поднял голову.

— Аня? Что случилось?

— Протокол «Наследник», — выпалила я. — Бабушка сказала.

Максим побледнел. Отложил паяльник. Встал.

— Понял, — сказал он. — Бери прибор. И соль. Всю. Какая есть.

— Что это за протокол? — спросила я, пока мы бежали обратно.

Максим не отвечал. Только ускорил шаг.

А когда мы подбежали к дому, я увидела, что у калитки стоит бабушка. Одна. Бледная. Топор в руке.

— Где Гриша? — спросила я.

Бабушка посмотрела на меня.

— Ушёл, — сказала она. — Ушёл в лес. Вместе с Олей. Она даже не поняла, что делает. Он её позвал. Голосом. Её голосом. Она пошла за ним. Как за своим ребёнком.

— В лес?! — я рванулась к калитке. — Надо их догнать!

— Стой! — бабушка схватила меня за руку. — Нельзя. Он этого и хочет. Чтобы мы пошли за ним. Поодиночке. В лес. Где он сильнее.

— И что тогда?! — крикнула я. — Что нам делать?!

Бабушка посмотрела на лес. На опушку. На тени, которые уже начали собираться.

— Воевать, — сказала она. — Снова. Но в этот раз — по-другому. — Она посмотрела на Максима. — Инженер. Протокол «Наследник». Ты знаешь, что делать.

Максим кивнул. Медленно. Тяжело.

— Знаю, — сказал он. — Только это опасно. Очень.

— А когда у нас было не опасно? — бабушка усмехнулась. — Пошли. В дом. Будем думать.

Мы вошли. Бабушка зажгла керосинку. Села за стол. Достала тетрадку.

— Аня, — сказала она. — Слушай внимательно. Ты знаешь, что такое «наследник»?

— Нет.

— Это ребёнок, в которого вселился Хозяин. Не прохвост. Не мелкая нечисть. Сам Хозяин. — Она помолчала. — Он не может существовать без тела. Когда мы его усыпили — он искал, куда деться. И нашёл. Мальчика. Кровного. Твоего. — Она посмотрела на меня. — Он выбрал Гришу не случайно. Он выбрал его, потому что он — твой. Кровь ведьмы. Он хочет, чтобы в деревне вырос новый Хозяин. Ведьмак. Только не наш. Его.

Я села. Ноги не держали.

— И что нам делать? — спросила я. — Как его вытащить?

Бабушка открыла тетрадку на последней странице. Там был рисунок. Круг. В круге — крест. В кресте — ребёнок.

— Есть способ, — сказала она. — Один. Рискованный. — Она посмотрела на меня. — Нужно, чтобы кто-то вошёл в сон Гриши. Нашёл его там. И вытащил. Из Хозяина. Изнутри.

— В сон? — переспросила я. — Как?

Бабушка посмотрела на Максима.

— Инженер, — сказала она. — Ты можешь?

Максим молчал. Долго. Потом сказал:

— Могу. Но для этого нужен... — он замялся, — проводник. Кто-то, кто уже был в контакте с Хозяином. Кто его чувствует. Кто может войти в сон и не потеряться.

Бабушка кивнула.

— Я, — сказала она. — Я пойду.

— Нет, — сказала я. — Я пойду.

Бабушка посмотрела на меня.

— Аня...

— Нет, бабуль. — Я встала. — Ты старая. Ты устала. Ты только что чуть не умерла. А я — молодая. Я его чувствую. Я его знаю. И я — его кровь. Он меня не тронет. Он думает, что я — его. — Я сглотнула. — Я пойду. И вытащу Гришу.

Бабушка молчала. Смотрела на меня. Потом улыбнулась.

— Вся в меня, — сказала она. — Упрямая. — Она вздохнула. — Ладно. Но я буду рядом. Снаружи. Держать круг. И если ты не вернёшься через час — я пойду за тобой. Поняла?

— Поняла, — сказала я.

Максим подошёл. Взял меня за руку.

— Аня, — сказал он. — Я тебя люблю. Ты знаешь?

— Знаю, — сказала я. — Я тебя тоже.

Он достал из кармана что-то маленькое. Кольцо. Медное. Простое.

— Я сделал, — сказал он. — Для тебя. Чтобы ты... ну... чтобы ты вернулась.

Я надела кольцо. Оно было тёплое.

— Вернусь, — сказала я. — Обещаю.

А ночью мы пошли в лес.

Я — впереди. Бабушка — за мной. Максим — с прибором.

И тени на опушке — я видела — шли с нами.

Глава 3. «Сон, в который не ходят по одному»

Лес ночью — это не то же самое, что лес днём.

Днём он шумит, дышит, живёт. Ночью — он смотрит. Молча. Тяжело. Как старик, который знает про тебя всё, но не говорит, а ждёт, когда ты сам споткнёшься.

Мы шли по бабушкиной тропе — той самой, что вела к дубу. Я впереди, с топором. Бабушка за мной, с ножом и мешочком соли. Максим замыкал, с прибором. Тени шли по бокам. Не мешали. Просто сопровождали.

— Бабуль, — прошептала я. — А как это будет? Ну, сон? Я что, засну и... окажусь там?

— Не совсем, — сказала бабушка. — Ты не заснёшь. Ты войдёшь. Это другое. — Она помолчала. — Инженер, объясни.

Максим прокашлялся.

— Я настроил прибор на... — он замялся, — на частоту сна. Ну, грубо говоря. Есть такое состояние — между сном и явью. Граница. Там можно... — он подыскивал слова, — пройти сквозь. Если знать, куда идти. И если тебя кто-то держит.

— Кто держит?

— Бабушка, — сказал Максим. — Она будет держать тебя за руку. Всё время. Как только отпустит — ты потеряешься.

Я посмотрела на бабушку.

— Ты будешь держать меня за руку?

— Буду, — сказала бабушка. — Крепко. Не бойся. — Она усмехнулась. — Я хоть и старая, но хватка у меня ещё та.

Мы вышли на поляну. К дубу. К дедову холмику.

Бабушка остановилась.

— Здесь, — сказала она. — Здесь граница тонкая. Дед рядом. Он поможет.

Она достала из кармана свечу. Восковую, толстую, с вырезанными на ней символами. Поставила на землю. Зажгла.

— Аня, — сказала она. — Садись. Спиной к дубу. Лицом к лесу.

Я села. Спина упиралась в тёплую кору. Передо мной — лес. Тёмный. Глубокий.

Бабушка села рядом. Слева. Взяла меня за руку. Крепко.

— Максим, — сказала она. — Прибор.

Максим включил. Прибор загудел. Экран засветился. На нём — точка. Гриша. Где-то там. В лесу. Далеко.

— Аня, — сказал Максим. — Смотри на экран. Не отводи глаз. Думай о мальчике. О том, как его зовут. Как он выглядит. Как он смеётся. Всё, что помнишь. Всё, что чувствуешь. — Он помолчал. — И когда почувствуешь, что проваливаешься — не бойся. Это я. Я тебя держу. С этой стороны.

Я кивнула. Посмотрела на экран.

Точка. Маленькая. Зелёная. Гриша.

Я подумала о нём. О мальчике с большими глазами. О том, как он ел пирожки. Как улыбался. Как сказал: «Тётя Аня, а можно мне ещё?»

И вдруг — я почувствовала. Как будто пол ушёл из-под ног. Как будто я падаю. Вниз. В темноту.

— Аня! — голос бабушки. Далеко. — Держись! Я с тобой!

Я открыла глаза.

Я стояла на поляне. Но не на той. Не на нашей.

Это была та же поляна — дуб, холмик, трава. Но всё было другим. Серая трава. Чёрное небо. Ни звёзд, ни луны. Только серый свет. Как будто кто-то выключил цвета.

А на холмике деда сидел мальчик.

Гриша.

Он смотрел на меня. И улыбался.

— Тётя Аня, — сказал он. — Ты пришла. Я знал. Я знал, что ты придёшь.

Я шагнула вперёд.

— Гриша, — сказала я. — Я пришла тебя забрать. Пойдём домой.

Он покачал головой.

— Не могу, — сказал он. — Он не пускает. Он говорит, что я теперь его. Что я — новый Хозяин. Что я буду тут жить. В лесу. Всегда.

Я подошла ближе. Села на корточки. Посмотрела ему в глаза.

— Гриша, — сказала я. — А ты хочешь тут жить? В лесу? Всегда?

Он задумался. Потом покачал головой.

— Нет, — сказал он тихо. — Я хочу домой. К маме. И в садик. И на качели. И пирожки. — Он посмотрел на меня. — Тётя Аня, а бабушка Зоя ещё испечёт пирожки?

— Испечёт, — сказала я. — Обязательно. Только ты должен пойти со мной. Сейчас.

Гриша посмотрел куда-то за мою спину. И вдруг его лицо изменилось. Стало взрослым. Злым.

— Не-е-ет, — сказал он. Голос был не его. — Он никуда не пойдёт. Он — мой. Я его выбрал. Я его вырастил. Я его... — он засмеялся, — я его люблю. Как ты любишь свою внучку. Как твоя бабка любила тебя. Он — моя кровь. Твоя кровь. Он — наследник.

Я встала.

— Он не твой, — сказала я. — Он — ребёнок. Ему пять лет. Он хочет домой. И я его заберу.

— Попробуй, — сказал Хозяин. — Только вот что. — Он поднял руку. И я увидела, как из земли вокруг Гриши поднимаются корни. Тонкие, как нити. Они обвивали его ноги. Руки. Шею. — Если ты его заберёшь — он умрёт. Потому что я — в нём. Я — его сердце. Его дыхание. Его кровь. Ты вытащишь меня — он умрёт. Ты оставишь меня — он будет жить. Но мой. Что выберешь, ведьма?

Я замерла.

— Аня! — голос бабушки. Из ниоткуда. — Не слушай! Он врёт! Он всегда врёт!

— Я не вру, — сказал Хозяин. — Я предлагаю выбор. Честный. Ты же любишь честность, ведьма? Твой дед любил. Твоя бабка любит. Ты — тоже. Так что выбирай. Ребёнок живёт, но мой. Или ребёнок умирает, но свободный. Что выберешь?

Я смотрела на Гришу. На корни. На его глаза. Детские. Испуганные.

И вдруг — я не знаю, откуда это пришло — я поняла. Поняла, что он врёт. Не про выбор. Про то, что он — сердце. Он не сердце. Он — паразит. Он присосался. Но не сросся. Ещё не сросся.

— Гриша, — сказала я. — Слушай меня. Ты мне веришь?

Он кивнул. Медленно.

— Тогда сделай то, что я скажу. Закрой глаза. И представь, что ты дома. У мамы. На кухне. Пьёшь чай. С пирожком. Представь. Сильно. Как будто это уже правда.

— Не смей! — заревел Хозяин. Корни дёрнулись. — Не смей его учить!

— Гриша! — крикнула я. — Закрой глаза! Сейчас!

Он закрыл.

И вдруг — корни задрожали. Затряслись. Начали отходить. Медленно, по одному.

— Что ты делаешь?! — заорал Хозяин. — Что ты делаешь, ведьма?!

— Я не делаю, — сказала я. — Он делает. Он представляет. А ты — ты не можешь держать того, кто не хочет быть твоим. Ты же сам сказал: «Он мой». А он — не твой. Он — свой. И он хочет домой.

Корни опали. Гриша открыл глаза. Улыбнулся.

— Тётя Аня, — сказал он. — Я дома. Я вижу маму. Она плачет. Но она рада.

Я взяла его за руку.

— Пошли, — сказала я. — Пошли домой.

И мы пошли. По серой траве. Под чёрным небом. К свету. К бабушке. К Максиму. К дому.

А за спиной — я слышала — Хозяин кричал. Звал. Угрожал. Но он не мог идти за нами. Потому что мы уже не были его.

Мы вышли.

Я открыла глаза. Настоящие. Настоящая поляна. Настоящий дуб. Настоящая бабушка. Держит меня за руку. Крепко. Максим. С прибором. Свеча. Горит.

— Аня! — бабушка схватила меня. — Аня, ты вернулась!

— Вернулась, — сказала я. — И не одна.

Рядом со мной — я не сразу заметила — стоял Гриша. Настоящий. Живой. Смотрел на нас. Улыбался.

— Бабушка Зоя, — сказал он. — А пирожки ещё есть?

Бабушка засмеялась. Сквозь слёзы.

— Есть, — сказала она. — Есть, милый. Пойдём домой. Все пойдём. Домой.

Мы пошли. Я несла Гришу на руках. Он был лёгкий. Тёплый. Живой.

А за спиной — я чувствовала — Хозяин смотрел. Молча. Зло. Но он не мог идти за нами. Потому что теперь у нас был наследник. Настоящий. Наш.

И это меняло всё.

Глава 4. «Оля, которая ничего не помнила»

Оля стояла посреди двора и не понимала, как сюда попала.

Я видела это по её глазам. Пустым, растерянным. Она смотрела на нас — на меня с Гришей на руках, на бабушку с топором, на Максима с прибором — и явно не понимала, что происходит.

— Гриша? — сказала она. — Гришенька? Что... что вы с ним сделали?

— Ничего, — сказала я. — Всё хорошо. Он жив. Он спит.

Мальчик действительно спал. Уснул у меня на руках, как только мы вышли из леса. Дышал ровно, спокойно. Щёки порозовели.

— Он... он в порядке? — Оля шагнула вперёд. — Что с ним было? Я помню... я помню, как мы шли. В лес. Он звал меня. Голосом. Своим голосом. А потом... — она замолчала. — Потом я ничего не помню.

Бабушка подошла. Положила руку ей на плечо.

— Ты шла за ним, — сказала она мягко. — В лес. Он тебя позвал. Не ты виновата. Он умеет звать. Особенно тех, кто любит.

— Кто «он»? — Оля посмотрела на бабушку. — О чём вы говорите? Какой «он»?

Бабушка переглянулась со мной.

— Пойдём в дом, — сказала она. — Поговорим. Только сначала... — она кивнула на Гришу, — положи его. Пусть спит.

Мы вошли. Я уложила Гришу на бабушкину кровать. Укрыла одеялом. Он спал так крепко, как будто не спал неделю. Может, и не спал.