Человек из прошлого

Он выпрямился, задвигая чугунную дверцу. Прислонился плечом к теплому кафелю печи и посмотрел на меня сверху вниз. Взгляд у него был серьезным, изучающим.

— Выживал, Мариш. Сначала просто бежал. Потом понял, что бег по кругу утомляет. Осел в одном портовом городе под другим именем. Работал механиком в доке. Варил швы на судах. Знаешь, сварочный аппарат очень похож на код — та же логика соединения несоединимого. Руки вспомнили быстрее, чем голова. Когда стало относительно безопасно, собрал немного денег, купил старый сервер, начал писать алгоритмы защиты данных. Для тех, кому есть что прятать. Платили криптовалютой. Так и накопил на вишневую игрушку и билет в твою жизнь.

Механик. Сварщик. Человек, который прячется лучше, чем дышит. Мой идеальный мужчина из прошлого оказался идеальным призраком. Каждая новая деталь делала его дальше от того мальчика, которого я знала, и ближе к какому-то опасному, незнакомому существу. Но почему-то именно это пугало меньше всего. Меня гораздо больше волновало то, что моя футболка слишком тонкая, а он стоит непозволительно близко.

— Криптовалюта, — я хмыкнула, пытаясь вернуть себе ощущение почвы под ногами. — То есть налоговую ты тоже обманул?

— Налоговая — самый безопасный контрагент в мире, — усмехнулся он. — Они берут деньгами. Мои нынешние друзья предпочитают свинцовые аргументы. Кстати о контрагентах. У нас заканчивается вода. И свечи. Колодец почти пересох, надо идти к соседям, к бабе Зине. У нее самогон стратегического назначения и скважина.

Слово «соседи» резануло слух. Соседи — это люди. Люди задают вопросы. Люди замечают новые машины.

— Нас увидят, — прошептала я.

— Баба Зина видит только свою рассаду, — отмахнулся Егор. — Одевайся теплее. Пойдем знакомиться с местной администрацией. И захвати ту шоколадку из пакета. Местные администрации любят сладкое.

***

Дорога к соседнему участку напоминала полосу препятствий. Мы шли цепочкой: впереди Егор, раздвигающий ветки орешника, я — след в след, стараясь не угодить в скрытую первым снегом грязь. Утренний лес пах прелыми листьями. Солнце только-только начало прорезаться сквозь сосны бледным, болезненным пятном.

Дом бабы Зины выглядел как пряничный домик из сказки братьев Гримм — покосившийся, ярко-голубой, с кружевными наличниками, которые явно пережили революцию.

Калитку нам открыло нечто среднее между Цербером и валенком — огромный лохматый пес неопределенного цвета, который вместо лая издал утробный рык и сел, перегородив проход.

— Царь, фу, окаянный, свои! — прогремел откуда-то из глубины сада трубный бас.

На крыльцо вышла монументальная женщина в фланелевом халате поверх ватных штанов. На голове у нее возвышалась конструкция из платка, способная выдержать прямое попадание метеорита. В одной руке она держала лейку, в другой — папиросу «Беломорканал».

Она прищурилась, переводя взгляд с Егора на меня.

— Никак городские? — прокуренный бас никак не вязался с ее цветастым видом. — Машинка-то внизу чужая стоит. Вишневая. Прям как у председателя колхоза в восьмидесятых, только чище.

Мое сердце пропустило удар. Сейчас начнется допрос. Проверка документов. Вызов участкового.

Егор сделал шаг вперед, широко улыбаясь той самой обезоруживающей улыбкой, которой, наверное, можно останавливать поезда.

— Здравствуйте, уважаемая. Я Алексей. А это Мария. Мы родственники дальней вашей землячки, Анны Петровны. Помните такую? Дом купили вот, приводим в порядок. Решили зайти представиться по-соседски. Продуктовую корзину собрать не успели, извиняйте, дикари городские.

Ложь лилась из него плавно, красиво, с правильными деревенскими интонациями. Анна Петровна была какой-то мифической троюродной теткой, которую бабушка вспоминала раз в пятилетку. Идеальное прикрытие.

Баба Зина вынула папиросу изо рта, выпустила клуб сизого дыма и оглядела нас заново. Ее взгляд задержался на моих руках. Маникюр. Ногти короткие, но кожа ухоженная. Затем перевела взгляд на тяжелые ботинки Егора.

— Родственники, значит, — протянула она, опираясь на забор. — А чего зимой приехали? Представляться?

— Работа, мать, — развел руками Егор. Лицо его выражало вселенскую скорбь офисного планктона. — План-графики, дедлайны. Вот вырвались душу продышать. Да и печь там… капризная. Чуть дом не спалили с непривычки.

При слове «печь» суровое лицо бабы Зины дрогнуло и смягчилось. Профессиональная солидарность истопников победила бдительность чекиста.

— Охламоны, — беззлобно констатировала она. — Кто ж вас учил сразу поддувало запечатывать? Ладно, заходите. Лёша, тащи ведра. Вода хорошая, ключевая, не то что ваша городская хлорка. А ты, пигалица, иди в сенях подожди, нечего грязь носить, я полы утром мыла.

Меня назвали пигалицей. Впервые за десять лет. Я послушно разулась в сенях, чувствуя себя школьницей.

Мы пробыли у бабы Зины сорок минут. За это время я узнала всё о ее внуке-программисте («тоже мозголом, сидит в своем ящике»), курсе сахара в местном сельпо и методах борьбы с фитофторой. Егор помогал ей таскать воду, колол дрова одним ударом тяжелого колуна (я отвернулась, залюбовавшись игрой мышц на спине) и слушал внимательно, вставляя правильные сочувствующие вздохи.

Когда мы уходили, нагрузившись двадцатилитровой канистрой воды, банкой прошлогоднего меда и связкой сушеных грибов, она вдруг придержала Егора за рукав.

— Скажи-ка мне, милок, — прищурилась она. — А машина твоя часом не паленая? Уж больно гладкий ты для родственника Анны Петровны. Та была ведьма еще та.

Я замерла, готовясь бежать к лесу. Егор не изменился в лице. Он посмотрел старухе прямо в глаза.

— Святая вы женщина, — сказал он тихо и честно. — Ничего не бойтесь. Машина чистая. А прошлое… оно осталось в прошлом. Мы здесь просто хотим перезимовать. Тихо.

Баба Зина долго смотрела на него, потом медленно перекрестила его широким, размашистым жестом.

— Ну, храни тебя Господь, тихий человек, — пробасила она. — И девку свою береги. У ней глаза больные, городской тоской изъеденные. Ей тут полезно будет.

Обратно мы шли молча. Канистра оттягивала руку, ноги гудели. Когда голубой дом скрылся за поворотом, Егор внезапно остановился посреди тропы. Положил ладони мне на плечи.

— Как ты? — спросил он серьезно. — Испугалась?

Я подняла на него глаза. Солнце наконец прорвалось сквозь кроны, осветив его лицо. На носу у него была россыпь веснушек. Раньше их не было. Или я просто забыла?

— Я испугалась, когда поняла, что местная пенсионерка раскусила твой фейс-контроль быстрее, чем служба безопасности, — выдохнула я. — Егор, кто ты такой? Настоящий. Не тот сварщик и не тот менеджер. Тот, чьи отпечатки нигде не числятся.

Он убрал одну руку с моего плеча и провел ладонью по моей щеке. Прикосновение было легким, почти невесомым, но колени снова стали ватными.

— Я человек, который впервые за двенадцать лет проснулся сегодня утром и почувствовал себя дома, — ответил он, глядя мне прямо в глаза. — Всё остальное, Мариш, — это просто инвентаризационные номера на коробках. Важно лишь то, что внутри. А внутри я чертовски хочу чая. И кажется, наша гостья оставила нам мед. Будем портить кипяток сахаром, пока нас никто не убивает.

Он взял меня за руку, переплел наши пальцы и потянул дальше по тропинке, прочь от большой земли, в нашу добровольную изоляцию. И сжимая его горячую, надежную ладонь, я думала только об одном: баба Зина права. Моя городская тоска отступает перед запахом дыма и тяжестью чужой руки в моей. Кажется, мой внутренний график безопасности дал критический сбой.

Глава 4

День тянется в деревне, как загустевший мед. Здесь нет часов с девяти до шести, есть только положение солнца и урчание желудка.

После визита к бабе Зине мы вернулись в дом, который теперь пах не нежилой сыростью, а домом: жареной картошкой с луком, заваренным чаем и мужчиной. Этот мужской запах — смесь разогретой кожи, табака (Егор нашел на чердаке старую жестяную коробку с «Беломором» и одну папиросу торжественно выкурил у крыльца) и чего-то дикого, лесного — въедался в мои легкие намертво. Я пыталась сопротивляться ему, но тело сдалось еще утром, когда он колол дрова.

— Интернет здесь ловит только если залезть на сосну во время грозы, предварительно обмотавшись медной проволокой, — сообщил Егор, методично протирая влажной тряпкой пыльные подоконники. Он закатал рукава рубашки, и я старалась не смотреть на его предплечья. Это мешало думать о стратегии выживания. — Значит, связь с внешним миром через рацию. Мой канал чист, нас никто не пеленговал, но светить лишний раз эфир нельзя. Будем выходить в него по расписанию. Раз в три дня. В случайное время.

Я сидела за столом, перебирая содержимое аптечки, которую собрала впопыхах. Пузырьки валерьянки, активированный уголь, пластыри от мозолей и упаковка тампонов. Суровый набор для жизни вне цивилизации.

— А еда? — спросила я, стараясь сосредоточиться на инвентаризации. — Тушенка имеет свойство заканчиваться. Бабушка Зина дала нам грибов, но я не уверена, что хочу проверять свой желудок на прочность вашей местной поганкой.

Егор выпрямился, упер руки в бока и окинул взглядом комнату. Хозяин положения. Дикий кот, временно поселившийся в домашнем интерьере.

— У нас есть озеро, Мариш. И лес. Завтра пойдем знакомиться с территорией. Удочки хватит, чтобы прокормить нас двоих рыбой. Главное правило тайги знаешь?

— Не оставлять еду в палатке? — предположила я.

— Главное правило — не спорить с тем, кто умеет разводить огонь без спичек и отличать север по мху, пока ты ищешь розетку для фена. Так что завтра ты слушаешься меня беспрекословно. Оденешься потеплее. Обувь зашнуруешь плотно. И никаких истерик по поводу отсутствия дезодоранта.

Он сказал это с легкой усмешкой, но глаза смотрели серьезно. Проверка границ. Он ждал, взбунтуюсь ли я. Схлопнусь ли обратно в свою корпоративную раковину при первом же столкновении с реальностью, где запах пота — это просто запах работающего тела, а не повод для увольнения.

Я посмотрела на свои руки. Под ногтями уже скопилась грязь после возни с печью. Маникюр можно было считать аннулированным.

— Фен мне выдадут вместе с пайком? — сухо поинтересовалась я, вставая из-за стола. — Или нужно пройти квест у бабы Зины?

Уголок его губ дернулся вверх. Кажется, мой экзамен был сдан.

***

Вечером электричество давал генератор. Его тарахтение разрывало таежную тишину, казавшуюся почти осязаемой. Мы заряжали пауэрбанки и единственный старый кнопочный телефон Егора. Мой айфон лежал мертвым грузом на столе — бесполезный кусок стекла и металла стоимостью в две моих месячных зарплаты.

Мы устроились на крыльце под навесом. Над головой висел такой плотный купол звезд, какого никогда не увидишь над Петербургом. Там звезды воровал свет фонарей и реклам, здесь они были хозяевами неба. Холод кусал щеки, но уходить внутрь не хотелось.

Егор сидел на ступеньку ниже меня. Закурил свою единственную папиросу. Дым поднимался сизой струйкой в темноту.

— Знаешь, что самое страшное в бегах? — спросил он вдруг, глядя куда-то поверх верхушек сосен. — Не страх, что тебя найдут. К нему привыкаешь, он становится фоном, как шум холодильника. Самое страшное — это забыть вкус обычной еды. Я год ел растворимую лапшу и думал, что паста болоньезе мне приснилась. Что никакого вкуса, кроме соли и глутамата, не существует.

Я молчала. Люди моего круга редко говорят о настоящем голоде. Они говорят о детоксе.

— А потом я попробовал хлеб, — продолжил он тише. — Обычный черный хлеб из деревенской пекарни. Кислый, влажный, тяжелый. И заплакал прямо в магазине. Потому что понял: настоящий мир все еще существует. Пока люди пекут этот хлеб, их система всесильна.

Он затушил папиросу о подошву ботинка и бросил ее в пустую консервную банку. Протянул руку и взял мою ладонь. На этот раз не было никакой драмы, никаких признаний. Просто тепло. Две замерзшие руки ищут друг друга в темноте карельской ночи.

— Спасибо, что привезла меня сюда, — сказал он, поглаживая большим пальцем костяшки моих пальцев. — Даже если твой Шницель сейчас ест мои итальянские туфли.

— Шницель слишком ленив для итальянской обуви, — улыбнулась я, хотя в горле стоял ком. — Он предпочитает картон. И твою рубашку. Ту, белую, которая стоила как подержанный автомобиль. Ты оставил ее на стуле.

Егор тихо рассмеялся.

— Пусть подавится воротником. Она была символом того человека, которым я притворялся. Рубашка успешного парня. Под ней всегда прятался тот самый мальчишка, который угнал отцовскую лодку, чтобы покатать тебя ночью по заливу. Помнишь?

Как я могла это забыть? Страх, соленый ветер, брызги ледяной воды в лицо и ощущение абсолютного, пьянящего всемогущества. Мы чуть не разбились тогда о камни. Мотор заглох, волны били в борта, а он смеялся, пытаясь завести холодный двигатель заледеневшими пальцами.

— Ты орал матом так, что чайки падали замертво, — ответила я.

— Зато ты перестала плакать, — парировал он. — Сказала, что если мы утонем, то пусть это будет под хорошую музыку. И включила радио на полную громкость. Попсу какую-то.

— Это был самый модный трек.

— Из-за тебя нас забрал пограничный катер. Мне было девятнадцать, и я впервые почувствовал себя настоящим мужиком, потому что смог заплатить штраф на месте, не прося денег у отца.

Он придвинулся ближе. Теперь наши плечи касались. Тепло его тела пробивалось сквозь ткань моей кофты, растекаясь по спине обжигающей волной.

— Та ночь на камнях… — прошептал он мне в волосы. — Я тогда решил, что сделаю всё, чтобы тебе больше никогда не пришлось бояться ветра и холода. Куплю самую теплую квартиру, найду самую стабильную работу. А в итоге сбежал, оставив тебе записку, потому что испугался своей собственной тени.

Его голос дрогнул. Вся броня богатого IT-директора, сварщика и выживальщика треснула, обнажая ту самую зияющую вину двенадцатилетней давности.

Я повернулась к нему. В лунном свете шрам на его подбородке казался белой молнией. Я подняла свободную руку и коснулась этого шрама кончиками пальцев. Шершавый, неровный.

— Это оттуда? — спросила я.

— Нет, — он перехватил мою руку и прижался к ней губами. Поцелуй пришелся прямо в центр ладони, посылая искры тока до самого локтя. — Это позже. Напоминание о том, что убегать вечно невозможно. Рано или поздно приходится поворачиваться лицом к тому, что догоняет.

Наши губы встретились. Это не было похоже на поцелуи из кино. Никакой прелюдии, никакой музыки. Только отчаянная жажда двух людей, которые потерялись во времени и наконец нашли точку соприкосновения. Его рот был горячим, требовательным, со вкусом дешевого чая, дыма и чего-то неуловимо своего.

Мир сузился до этого крыльца, скрипа старых досок под нами и биения пульса в моих висках. Я отвечала ему с той же жадностью, с которой утопающий хватается за брошенный канат. Мои пальцы зарылись в его густые волосы, ощущая под ними тонкий операционный шрам — след какой-то травмы, о которой он промолчал.

Когда мы оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Воздух вокруг звенел от напряжения.

— Нам нужно зайти в дом, — хрипло сказал он. — Иначе через пять минут мы окажемся на этом крыльце голыми, а лечиться от простуды подорожником я не умею. Моя аптечка рассчитана на пулевые ранения, а не на воспаление легких.

Я кивнула, ноги плохо слушались. Мы вошли в темные сени. Внутри пахло остывающей печью и яблоками.

— Где я сплю? — спросила я, остановившись посреди комнаты. Свет единственной свечи отбрасывал огромные, причудливые тени на стены.

Егор подошел к кровати за печной перегородкой. Провел рукой по старому, изъеденному временем деревянному изголовью.

— Традиции гостеприимства требуют уступить даме лучшее место, — произнес он, и в его глазах плясали озорные, опасные огоньки. — Но техника безопасности требует, чтобы между двумя источниками тепла оставалось расстояние минимум в полметра во избежание самовозгорания. Диван узкий. Бревенчатые стены жесткие. Остается только один вариант.

Мое сердце пропустило удар.

— Какой?

Он медленно улыбнулся, подошел ко мне вплотную и поднял на руки. Легко, словно я ничего не весила.

— Печка, — выдохнул он мне в губы. — Самое теплое место в доме. Старые традиции предписывают спать на лежанке. Говорят, все болезни уходят. Проверим?

И прежде чем я успела придумать аргумент про нарушение субординации и разницу в наших статусах беглеца и спасителя, он опустил меня на широкую, прогретую кирпичную поверхность русской печи.

Глава 5

Кирпич обжигал даже сквозь плотные джинсы. Я инстинктивно попыталась отползти назад, упершись ладонями в горячее дерево изголовья, но Егор шагнул следом, мгновенно сократив дистанцию. В полумраке единственной свечи его лицо казалось высеченным из камня — резкие тени скул, напряженная линия челюсти и глаза, которые больше не смеялись. В них плескалось что-то темное, густое и абсолютно серьезное.

— Ты сбегаешь? — тихо спросил он. Голос вибрировал на низких частотах, заставляя воздух в комнате потрескивать статикой. — От меня или от себя?

— Это нарушение техники безопасности, — выдохнула я, чувствуя, как предательски дрожит голос. — И субординации. У нас есть беглец федерального масштаба и менеджер по закупкам. Между нами должен быть акт приема-передачи материальных ценностей, а не… это.

Я неопределенно махнула рукой между нашими лицами. Он перехватил мое запястье. Его пальцы были стальными кольцами, горячими и неумолимыми.

— Акт подписан кровью двенадцать лет назад, Мариш, — сказал он, наклоняясь ниже. Теперь наши губы разделяли считанные сантиметры. — Остались только штрафные санкции за просрочку исполнения обязательств.

Он прижался лбом к моему. Закрыл глаза. Я видела каждую ресницу, отбрасывающую тень на его скулы. Дыхание смешивалось. Запах дыма, мужского тела и чего-то первобытного ударял в голову сильнее любого вина. Мой хваленый контроль, мои цветные стикеры, мой план-график рассыпались в прах. Городская броня плавилась прямо здесь, на бабушкиной печи.

— Скажи «нет», — прошептал он, почти касаясь моих губ своими. — Просто скажи слово. Я уйду спать на этот чертов узкий диван, скрип которого сводит меня с ума. Утром мы сделаем вид, что ничего не было. Будем чинить генератор и ругаться. Только скажи.

Это был ультиматум. Самый честный выбор в моей жизни. Безопасность против безумия. Выживание против желания жить.

Я могла бы оттолкнуть его. Могла бы вспомнить про бандитов, про черный джип, который может появиться на проселочной дороге, про то, что влюбляться в человека без прошлого — самая идиотская инвестиция года. Но вместо этого я подняла руку и коснулась пальцами его колючей щеки.

— Диван действительно узкий, — сказала я.

И закрыла оставшееся расстояние поцелуем.

На этот раз в нем не было ни капли нежности первых минут. Это была жадность двух людей, умирающих от жажды у одного колодца. Его руки легли мне на талию, жестко, властно притягивая ближе, усаживая меня на край горячего кирпичного уступа. Мои ноги тут же обвили его бедра. Ткань наших джинсов казалась невыносимым препятствием.

Мир сузился до скрипа старых пружин дивана где-то там, за печной перегородкой, до гула ветра в трубе и биения пульса под моими пальцами. Он целовал меня так, словно пытался запомнить вкус, впиться им под кожу, чтобы хватило на следующие двенадцать лет скитаний. Я отвечала ему с такой же животной страстью, запустив пальцы в его волосы, ощущая жесткий затылок.

Его ладони скользнули вверх по моей спине, задирая хлопковую футболку, обнажая кожу. Холодный ночной воздух кухни лизнул поясницу, контрастируя с жаром печи и огнем его прикосновений. Поцелуй стал глубже, требовательнее. Язык сплетался с языком в древнем, как мир, танце.

— Тише, — выдохнул он мне в рот, когда я невольно застонала от острого удовольствия. — Дом старый. Соседи близко.

— Плевать, — простонала я, зарываясь лицом в изгиб его шеи. Впиваясь зубами в солоноватую кожу просто потому, что иначе сердце выпрыгнуло бы через горло. — Пусть смотрят. Мне надоело бояться.

Эта фраза стала спусковым крючком. Страх, копившийся во мне годами — страх одиночества, страх неудачи, страх довериться снова — наконец прорвало дамбу.

Егор подхватил меня на руки. На секунду оторвав от раскаленного кирпича, он сделал два шага в сторону и опустил меня на тот самый широкий деревянный стол, который еще вчера служил нам плацдармом для консервных банок. Банка меда покатилась по столешнице, чудом не перевернувшись.

— Стол переговоров открыт, Орлова, — хрипло усмехнулся он, вклиниваясь коленями между моих ног. — Протоколируй: пункт первый — претензий к качеству сервиса нет.

— Заткнись, — выдохнула я, стаскивая с него свитер. Ткань трещала по швам, но сопротивляться напору моего отчаяния она не могла. Под свитером оказалась простая черная футболка, которая полетела на пол следом.

Моя кофта последовала за ней. Ледяной сквозняк из щели в раме мазнул по голым плечам, покрывая кожу мурашками, но они тут же испарились от жара его ладоней, накрывших мою грудь.

Мы двигались рвано, лихорадочно, пытаясь сократить расстояние между кожей и кожей. Звук расстегиваемой молнии прозвучал в тишине дома как выстрел. Его дыхание сорвалось, когда он почувствовал меня под собой — настоящую, живую, вынырнувшую из ледяного кокона десятилетней спячки.

— Посмотри на меня, — приказал он внезапно, замерев.

Я открыла затуманенные глаза. Свеча на столе догорела почти до основания, фитиль плевался искрами, бросая золотистые отсветы на его обнаженную грудь.

— Смотри, — повторил он тише, почти умоляюще. — Чтобы потом, если ты решишь вернуться в свой офис, ты помнила, что это было по-настоящему. Что я настоящий.

— Я помню тебя настоящим уже двенадцать лет, дурак, — прошептала я, обхватывая его лицо руками и притягивая к себе. — Просто тогда я была слишком маленькой, чтобы удержать.

Дальнейшие слова утонули в новом поцелуе. Остатки одежды перестали существовать. Был только запах старого дерева, треск дров в остывающей печи и ритм, который задавали два сердца, пытающиеся биться в унисон.

Когда волна схлынула, оставив после себя звенящую пустоту и сладкую дрожь в мышцах, мы долго лежали на жестких досках стола, тяжело дыша. Моя голова покоилась на его плече. Сквозь единственное маленькое окно кухни светила огромная, равнодушная луна.

— Стол твердый, — констатировала я, проводя пальцем по его ключице.

Егор фыркнул, целуя меня в макушку.

— Зато амортизация отличная. Ни одна половица не скрипнула. Служба безопасности одобрила бы.

Тишину нарушило тихое, настойчивое «мя-я-ау». Прямо под столом. А затем звук когтей, царапающих дерево.

Шницель.

Я дернулась, пытаясь сесть и одновременно натянуть на себя хоть что-нибудь. Образ руководителя отдела закупок, занимающейся любовью на кухонной мебели при свечах, никак не вязался с появлением свидетеля.

— О господи, кот! — паника вернулась быстрее, чем пульс пришел в норму. — Он всё видел! Теперь придется его ликвидировать. Или платить алименты.

Егор расхохотался. Громко, заливисто, запрокинув голову. Смех эхом отразился от бревенчатых стен, вымывая остатки напряжения. Он поймал мою руку и переплел наши пальцы.

— Расслабься, логистик. Шницель глух, слеп и ленив. Открой банку тушенки, герой-любовник. Покачиваясь от слабости в ногах, я слезла со стола. Подобрала свою одежду. Футболка была надета наизнанку. Джинсы отказывались застегиваться.

Я посмотрела на Егора. Он лежал, подложив руки под голову, совершенно обнаженный, прекрасный и смертельно опасный. Хозяин положения. Человек, ради которого я разрушила всю свою жизнь, даже не заметив момента падения первого кирпичика.

— Что дальше, Егор? — спросила я тихо, завязывая растрепанные волосы в небрежный узел. — Когда кончится тушенка?

Он перестал улыбаться. Сел, спустив ноги на пол. В лунном свете его тело выглядело картой чужих земель — сплошь линии силы, старые шрамы и свежие мозоли от топора. Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, от которого стало зябко.

— Дальше будет зима, — ответил он серьезно. — Потом весна. Если те люди найдут этот дом раньше, чем сойдет снег, мы побежим дальше. А если нет…

Он не закончил. Да и не нужно было. Мы оба знали цену этому «если».

Но сейчас, глядя на рыжего кота, который терся о мои ноги, требуя законный ужин, я впервые за много лет почувствовала почву под ногами. Она пахла сырой землей, дымом и мужчиной, который выбрал остаться. Моим человеком из прошлого, который наконец-то позволил мне иметь будущее.

— Ладно, — вздохнула я, открывая консервы ножом ежеутреннего дежурного. — Но завтра твоя очередь мыть посуду. Даже беглецы федерального масштаба должны нести социальную ответственность.