Человек из прошлого

Елена Неделько

Человек из прошлого

Глава 1

Вторник. Классический петербургский ноябрь: сверху противная морось, снизу пузырятся лужи и валит мокрый снег, а между ними застряла моя «Тойота». До конца рабочего дня еще четыре часа, до квартального отчета — три таблицы и одна чашка остывшего кофе, который я по ошибке попросила сварить на кокосовом вместо обезжиренного. Мой внутренний перфекционист рыдал в голос где-то в области солнечного сплетения.

Я методично отстукивала пальцами по рулю ритм песни, которую ненавидела всей душой — ее крутили у нас из каждого утюга. Раз-и-два-и. Дебиторская задолженность перед поставщиком рыбы. Три-и-четыре-и. Планограмма выкладки макарон в магазине на Гражданке. Моя жизнь давно превратилась в таблицу Excel, раскрашенную цветными стикерами. Безопасно. Предсказуемо. Смертельно скучно.

Справа остановился вишневый кабриолет.

В Питере увидеть открытый верх в такой день — это либо диагноз, либо съемка кино. Я мельком мазнула взглядом по водителю, просто чтобы зафиксировать нарушение здравого смысла. И замерла.

Пальцы перестали отбивать. Легкие забыли, как нужно дышать.

За рулем сидел призрак. Тот самый, которого я похоронила двенадцать лет назад под слоем институтских конспектов, первого брака и ипотеки. Егор. Постаревший ровно на эти самые двенадцать лет, но узнаваемый до тошноты. Дорогие очки-авиаторы сдвинуты на лоб, на подбородке свежий белесый шрам, о котором он мне никогда не рассказывал, потому что тогда его еще не было. На нем под пальто виднеется рубашка цвета слоновой кости, которая стоит больше моего ежемесячного платежа за машину. Он выглядел так, словно глянцевые журналы создавались лично из-за него.

Он повернул голову. И наши взгляды встретились через пелену дождя и две полосы чадящего городского транспорта.

Мир сузился до прямоугольника автомобильного стекла. В груди стало горячо, а потом ледяно. Двенадцать лет. Переезд, два повышения, один развод, пятьдесят килограммов съеденного от стресса мороженного. А меня все еще прошивает током от одного взгляда этого человека.

Его губы дрогнули в той самой кривой, мальчишеской ухмылке, которая когда-то заставляла меня пропускать первую пару. Он чуть наклонил голову вбок, к плечу, и показал глазами вниз, а потом сделал характерный жест рукой: припаркуйся. Давай поговорим.

Инстинкт самосохранения, натренированный годами корпоративной службы, ударил по тормозам.

Вариант А: сделать вид, что не узнала. Опустить стекло, рявкнуть про слепую зону и нажать на газ.

Вариант Б: заблокировать двери, набрать 112 и сообщить о подозрительном человеке, похожем на фото в списке журнала Forbes.

Моя рука сама потянулась к кнопке стеклоподъемника. Пальцы казались чужими, деревянными. Стекло поползло вниз с тихим механическим жужжанием, впуская в салон шум города и запах его дорогого парфюма — терпкого, с нотами чего-то морского и опасного.

— Марина Сергеевна, собственной персоной, — сказал он. Голос тоже изменился. Стал ниже, оброс бархатной хрипотцой, но интонация осталась прежней — ленивая уверенность человека, которому никто ни разу в жизни не прислал гневное письмо на почту от начальника. — Старший менеджер по закупкам сети «Гастроном-Гурман». Звучит устрашающе. Почти как министр продовольствия.

— Что тебе нужно, Егор? — спросила я. Голос прозвучал на удивление ровно. Спасибо десяти годам общения с недовольными поставщиками замороженных полуфабрикатов.

Дождь усилился, барабаня по тканевой крыше его кабриолета. Загорелся желтый. Поток машин сзади недовольно загудел.

— Кофе, — ответил он, даже не моргнув. — Здесь есть какая-нибудь дышащая на ладан кофейня, где варят приличную воронку? Или ты теперь пьешь только рафы на растительном молоке?

Это был удар ниже пояса. Только он знал, как я ненавидела всю эту новомодную пену, предпочитая во времена нашей юности горький эспрессо из пластиковых стаканчиков.

— Отвали, — отрезала я, чувствуя, как предательски краснеют уши. — У меня отчет. Если хочешь поговорить — записывайся через мою приемную.

Я уже тянулась к кнопке, чтобы поднять стекло, отсечь этот морок и вернуться к дебиторской задолженности за рыбу. Это была идеальная стратегия выхода. Стереть улыбку с лица, исчезнуть, снова надеть броню.

— Те долги закрыли, Мариш, — вдруг тихо сказал он, перегнувшись через коробку передач. Его ладонь легла на мой край окна, пальцы оказались в сантиметрах от моих. — Но открыли новые. Очень серьезные люди считают, что я им должен гораздо больше, чем деньги. Мне нужно исчезнуть. Прямо сейчас. На полгода. Максимум на год.

Загорелся зеленый. Водитель сзади истерично нажал на клаксон. Егор даже не шелохнулся.

— У тебя ведь есть куда уехать? — продолжил он, глядя мне прямо в глаза. Взгляд у него был абсолютно трезвым и совершенно сумасшедшим. — Бабушкин дом в Карелии. Озеро, комары и печка, которую нужно уметь правильно разжигать. Ключи до сих пор под правым наличником?

Откуда он знает? Мы не виделись вечность. Я продала ту дачу сразу после смерти бабушки, восемь лет назад. Продала дешево, лишь бы избавиться от воспоминаний о нашем последнем там лете. Покупателем оказался какой-то айтишник из Москвы.

— Ты следил за мной? — выдохнула я.

— Нет. Я просто тебя знаю, — он выпрямился и кивнул на мигающий светофор. — Через два квартала будет карман у двора. Припаркуйся. Дай мне десять минут. Если скажешь нет — я уеду. Больше ты меня не увидишь. Даю слово.

Слово Егора. Самая ненадежная валюта в мире. Именно на нее я купила билет в свой личный ад двенадцать лет назад.

Он поднял руку в прощальном жесте, готовясь включить передачу. Еще секунда, и он растворится в питерском трафике навсегда. Я смогу позвонить своей лучшей подруге Светке, выпить валерьянки, дописать отчет и вечером долго плакать в ванной, радуясь, что Шницель не умеет задавать вопросы.

Но я включила поворотник. Резко, зло, перерезая путь желтому такси.

Руки дрожали так сильно, что я едва попала ключом в замок зажигания, переставляя машину в тесный карман возле дешевой чебуречной. Выключила мотор. Положила руки на руль и уставилась на свои побелевшие костяшки.

Что я делаю? Я, Марина Орлова, человек-план, собираюсь пить кофе с беглецом. С человеком, чей статус «в розыске» буквально висит в воздухе над его дорогой машиной. Это разрушит мою карьеру, если служба безопасности узнает, с кем я провела обеденный перерыв. Меня могут обвинить в пособничестве. Да черт возьми, меня могут просто убить заодно с ним!

Я посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Растрепанный пучок, усталые тени под глазами, офисный кардиган, наброшенный на плечи. Девочка, вырезавшая инициалы «М+Е» на яблоне в том самом поселке, умерла бы от стыда за эту серую мышь.

Дверца кабриолета хлопнула.

Я вышла под дождь. Вода мгновенно промочила тонкие балетки. Егор стоял, опершись спиной о багажник своего нелепого здесь автомобиля, и ждал. Он снял часы — массивные, платиновые — и небрежно бросил их на сиденье.

— Они слишком громко тикают, когда я нервничаю, — пояснил он, заметив мой взгляд.

Мы шли молча. Мимо Гостиного Двора, сворачивая в душные, пахнущие сыростью и жареным маслом дворы-колодцы. Он двигался бесшумно, оглядываясь по сторонам, сканируя арки профессиональным, цепким взглядом. Ни капли снобизма богатого мальчика. Так ходят люди, которые знают цену каждой секунде форы.

Кофейня нашлась в полуподвале. Маленькая, тесная, пропахша корицей. Никакой воронки. Только старая кофемашина, плюющаяся паром.

Мы взяли два бумажных стаканчика с обжигающим латте и сели за единственный свободный столик в самом углу, подальше от окна.

Он пил кофе жадно, закрыв глаза, словно это был первый глоток воды за неделю. Капля молока упала на воротник его идеальной рубашки. Он стер ее пальцем и посмотрел на меня.

— Спасибо, — сказал он просто. Без иронии. — Я действительно не ел со вчерашнего утра.

— Твой бизнес идет настолько плохо? — съязвила я, грея ладони о картонный бок стакана.

Уголок его губ дернулся.

— Мой бизнес идет отлично. Настолько отлично, что кое-кто решил его со мной разделить. Насильно. Марин, я не бандит. Я не торговал оружием и не отмывал деньги через офшоры. Я просто написал код, который вскрыл одну очень старую государственную систему распределения. Она оказалась… гуще, чем я думал. Я взял то, что считал своим по праву. Теперь они хотят забрать всё. Включая меня.

— Напиши заявление в полицию, — ляпнула я первое, что пришло в голову. — Обратись в ФСБ. Найми охрану.

Он коротко, безрадостно рассмеялся. Звук получился сухим, как треск ломающейся ветки.

— Марина, полиция — это первая инстанция, куда они пойдут. Охрана покупается. Единственный шанс выжить — стать невидимкой. Раствориться. Там, где нет хорошего интернета, терминалов бесконтактной оплаты и камер на каждом шагу.

Он накрыл мою лежащую на столе руку своей. Ладонь была горячей и жесткой, испещренной мелкими мозолями — совсем не похожей на руки топ-менеджера. От его прикосновения по коже побежали мурашки.

— Мне нужна база, — тихо произнес он. — Тихое место, где можно пересидеть зиму. Где хозяйку никто не будет искать. Место, которое знаешь только ты.

Я медленно высвободила руку. Внутри всё заледенело, несмотря на горячий кофе.

— Дом продан, Егор. Восемь лет назад. Там теперь живет какой-то программист с женой и двумя детьми.

— Я знаю, — спокойно кивнул он. — Программиста зовут Антон, жену — Лиля. Я купил его вместе с домом месяц назад. Сказал, что строю закрытую базу отдыха. Они съехали, получили от меня достойную компенсацию и улетели на Бали. Ключи вернулись под правый наличник. Щеколду я смазал.

Воздух закончился.

Человек, который двенадцать лет назад оставил меня ради мифической работы в Москве, вернулся, чтобы спрятаться от настоящих убийц. И он купил мое прошлое. Просто пришел в магазин и приобрел кусок моей юности, как покупают загородный участок. Со всем инвентарем и невыплаканными слезами.

— Ты спятил, — прошептала я.

— Возможно, — легко согласился он. — Но крыша там пока не течет. Собирай вещи, Мариш. Самые необходимые. Оставь записку коту. Скажи своему начальнику, что уезжаешь практиковать осознанность в тайгу. У нас есть час, прежде чем те, кто сидит у меня на хвосте, поймут, что я соскочил с третьего транспортного кольца.

Он достал из внутреннего кармана куртки ключи. Старые, тяжелые, железные. На кольце болталась знакомая брелок-открывалка из ларька в переходе метро девяносто восьмого года.

Он положил их на липкий стол между нашими стаканчиками.

— Решай, — сказал он. — Прямо сейчас. Или мы едем туда, или я бросаю машину в залив и пытаюсь затеряться в толпе. Но тогда меня найдут быстрее. А с тобой... с тобой у меня хотя бы есть фора.

Я смотрела на эти ключи. На идеальный профиль мужчины, за которым завтра начнет охотиться половина страны. На свое отражение в темном стекле витрины — бледное, растерянное, перечеркнутое косыми струями дождя.

Моя безопасная, расчерченная стикерами жизнь стояла на паузе.

И впервые за десять лет кнопка «Продолжить» находилась не в моем ежедневнике.

Я протянула руку, взяла холодные железные ключи и крепко сжала их в кулаке. Металл больно врезался в кожу.

— Надеюсь, оно того стоит, — сказала я, поднимаясь из-за стола и доставая из сумки кошелек, чтобы оставить за кофе. — И надеюсь, они оставили нам хороший погреб. Потому что зимовать без соленых огурцов я отказываюсь.

Глава 2

Питер остался позади вместе с моим последним нервным импульсом, отвечающим за инстинкт самосохранения. Мы выехали на трассу в сторону Мурманска. За окном начало стремительно темнеть — северные ночи подбираются незаметно, как хищники.

Егор вел машину молча. Его руки уверенно лежали на руле, плечи были расслаблены, но я видела, как каменеет его шея каждый раз, когда в зеркале заднего вида дольше положенного задерживался чужой свет фар. Он больше не был мальчиком из кофейни. Сейчас это был волк, который петляет по лесу, чуя погоню. Я же сидела рядом, сложив руки на коленях, и чувствовала себя контрабандой. Человеческим приложением к старому бабушкиному дому.

— Расскажи мне про Шницеля, — вдруг нарушил тишину Егор, переключая передачу. Мотор низко, утробно рыкнул.

Я вздрогнула. Из всех возможных тем он выбрал самую безопасную и оттого самую болезненную.

— А что про него рассказывать? Кот. Подобрала три года назад у помойки возле офиса. Толстый, наглый, рыжий. Назвала так, потому что нашла его в коробке из-под венских сосисок. Думала, побудет неделю, пока ищу ему хозяев, а потом как-то… прижился. Когда я передвинула диван, чтобы пропылесосить под ним, он смотрел на меня трое суток с верхней полки шкафа взглядом прокурора.

Егор тихо засмеялся. Смех растворился в гуле шин.

— Значит, проблем с адаптацией у него не будет. В Лоухи лучшая мышиная популяция во всей Республике Карелия. Организуем ему стартап.

Мы остановились заправиться где-то под Петрозаводском. Пока Егор возился с пистолетом, я зашла в круглосуточный магазин. Пахнуло хлоркой, дешевым пластиком и выпечкой. Мой внутренний менеджер по закупкам очнулся от комы и начал судорожно сканировать полки.

Мозг начал работать категориями «выживание». Он выдавал: «Марина, сахара нет по акции», «Йогурты без холодильника протянут до утра», «Где твой чертов список покупок?!».

В итоге я сгрузила на кассу десять бутылок воды, упаковку гречки, картошку, хлеб, консервы, свечи, спички и самый большой шоколадный батончик, какой только нашла. На кассе стояла женщина в цветастом халате и долго отсчитывала мелочь. У меня началась тихая паническая атака. Мы теряем время. Каждая лишняя секунда здесь — это минус секунда для Егора.

Когда я вышла наружу, сжимая пакеты, он уже ждал у машины. Подошел вплотную, забрал у меня покупки одной рукой — даже не поморщился под весом — и втолкнул на пассажирское сиденье.

— Орлова, ты издеваешься? — прошипел он, садясь за руль. — Десять литров воды? Мы едем к озеру, Марина! Там вода падает прямо с неба и течет из-под земли!

— Она не бутилированная, — огрызнулась я, пытаясь застегнуть ремень безопасности трясущимися пальцами. — И там могут быть бактерии. И лягушки.

— Лягушки — это белки, — отрезал он. — Слушай меня внимательно. Твой перфекционизм сейчас убьет нас обоих. Если мы будем останавливаться каждые сто километров, потому что тебе приспичило купить антисептик для рук или что-то еще подобное, нас найдут еще до рассвета. Поняла?

Его голос ударил хлыстом. Не злой, но абсолютно стальной. Тот самый тон, которым отдают приказы об эвакуации при пожаре. Я кивнула, глотая слезы унижения. Мне тридцать четыре года, я управляю бюджетом в миллионы рублей, но меня только что поставили в угол за неправильный выбор тушенки.

— Прости, — буркнула я, отворачиваясь к окну.

Он вздохнул, заводя мотор. Теплая ладонь легла поверх моих стиснутых на коленях пальцев.

— Эй. Посмотри на меня.

Я повернула голову. В свете придорожного фонаря его лицо казалось вырезанным из камня.

— Ты делаешь всё правильно, — сказал он мягче. — Просто слишком громко. Этот мир, — он кивнул на пролетающие мимо рекламные щиты, — научил тебя бояться хаоса. Но там, куда мы едем, хаос — это единственный закон. Расслабься. Доверься мне. Хотя бы один раз.

Хотя бы один раз. Двенадцать лет назад доверие закончилось запиской на тумбочке. Но сейчас выбора не было. Моя карта лояльности этого мира аннулирована. Я высвободила руку, поправила волосы и закрыла глаза, пытаясь дышать в такт шуму ветра.

***

Дом возник из черноты внезапно. Навигатор сдался еще сорок минут назад, заставив нас свернуть на проселочную дорогу, которая скорее напоминала направление. Кабриолет пару раз жалобно скрежетнул днищем о корни. Фары выхватили из мрака почерневший от времени сруб, высокий фундамент и крыльцо, заросшее мхом.

Воздух здесь был другим. Плотным, хвойным, пахнущим мокрой землей и свободой. После стерильного аромата моего офисного кондиционера этот запах оглушал.

Егор заглушил мотор. Наступившая тишина показалась звенящей. Где-то вдали ухнула сова.

— Приехали, — выдохнул он.

Мы вышли в ночь. Холод тут же пробрался под мой тонкий кардиган. Настоящий, первобытный холод севера, а не климат-контроль бизнес-центра.

Пока Егор возился с навесным замком на сарае, доставая генератор, я поднялась на крыльцо. Старая доска предательски скрипнула под ногой — точно так же, как в день нашего приезда сюда после выпускного. Я замерла, ожидая лавины воспоминаний, но их не было. Только глухая пустота и странное чувство дежавю.

Щеколда действительно была смазана. Ключ вошел в замок мягко, без единого сопротивления. Замок щелкнул, и дверь тяжело, со скрипом старых петель, поддалась.

Изнутри пахнуло сыростью, пылью и сушеными травами. В сенях весели пучки зверобоя. Запах детства ударил под дых так сильно, что на секунду подкосились ноги.

Егор включил мощный светодиодный фонарь. Желтый луч резанул по темноте, выхватывая русскую печь, деревянный стол, накрытый старой клеенкой, и фотографии в рамках на стене.

— Света нет, интернета тоже, — деловито констатировал он, обходя дом. — Генератор даст нам часов шесть работы ноутбука, если экономить. Вода в колодце. Дрова… вон ту поленницу придется перебирать, она почти сгнила.

Он двигался по комнате хозяйственно, оценивающе. Проверял задвижки на окнах, заглядывал в погреб. Это выглядело настолько естественно, словно последние двенадцать лет он не сидел на советах директоров, а строил дачи.

— Спать будем там, — он махнул фонарем в сторону широкой деревянной кровати, застеленной лоскутным одеялом, стоящей за печной перегородкой. — Там теплее всего.

— Я могу лечь на полу, — быстро сказала я. Делить с ним кровать, пусть даже огромную и деревенскую, было выше моих сил. Нервная система билась в истерике.

— Уж нет! Тогда на полу буду спать я, — отрезал он. — Не спорь. Это вопрос выживания. Завтра найдем матрасы.

Он вышел на улицу, оставив меня одну. Я подошла к печи. Провела рукой по шершавой побелке. Опустилась на корточки и открыла чугунную дверцу топки. Внутри зияла черная пустота.

Мне стало страшно. По-настоящему, до дрожи в коленках. Одно дело — сбежать из города на адреналине, спасая красивую сказку про второй шанс. Другое — остаться в глухом лесу наедине с мужчиной, который официально мертв для внешнего мира. Что, если те люди найдут нас? Что, если Егор не тот, за кого себя выдает? Что, если настоящий кошмар начнется именно здесь, в этой благословенной тишине?

Слезы наконец прорвались. Тихие, злые, бессильные. Они капали на джинсы, оставляя темные пятна. Я спрятала лицо в ладонях, стараясь не всхлипывать. Нельзя. Он услышит. Я должна быть сильной. Как тогда, когда собирала чемодан после его исчезновения, кусая губы в кровь, чтобы мама ничего не заметила.

— Здесь мыши есть? — мой голос прозвучал жалко и высоко.

Дверь снова открылась. Егор внес охапку дров, от которой пахло смолой и морозом. Остановился на пороге комнаты, глядя на меня сверху вниз.

— Есть, — спокойно ответил он. — Но они вежливые, ходят по струнке. Поставь чайник. Тот, эмалированный, синий. Газовый баллон полный.

Он опустил дрова у печи и подошел ко мне. Присел на корточки, так что наши лица

оказались на одном уровне. Протянул руку и осторожно стер большим пальцем слезу с моей щеки.

— Мариш, — тихо сказал он. — Вздохни. Мы живы. Сегодня ночью никто не умрет. Ни ты, ни я, ни даже самые невоспитанные мыши. Разводи огонь. Огонь решает восемьдесят процентов проблем в деревянном доме. Остальные двадцать решим утром.

И он поднялся, отошел к столу и начал методично выкладывать из пакетов мою городскую добычу. Консервы выстроились в ровный ряд. Бутылки воды образовали колонну. Шоколадка легла ровно посередине стола, как памятник моему провальному шопингу.

Я смотрела на его широкую спину, на то, как закатаны рукава его дорогой рубашки, обнажая загорелые предплечья, и понимала, что попала.

Дело было не в опасности. Дело было в том, что за много лет жизни в бетонных коробках я забыла, как звучит настоящая тишина. Забыла, как пахнет живой мужчина, вернувшийся с улицы в тепло — кожей, лесом и дымом.

Забыла, каково это — чувствовать себя не функцией в системе, а просто женщиной. Напуганной, замерзшей, но почему-то отчаянно счастливой от того, что тяжелые шаги раздаются в соседней комнате.

Я встала, взяла синий эмалированный чайник и пошла к раковине набирать воду из ведра. Руки все еще дрожали, но теперь уже не от страха. От чего-то другого. От предвкушения. От начала новой главы, которую я никогда не осмелилась бы написать сама.

За окном окончательно сомкнулась карельская ночь. Впереди была долгая зима.

Глава 3

Будильника у меня нет. В моей прошлой жизни его функцию выполняло вибрирующее уведомление из корпоративного чата в 07:00, за которым следовал шквал писем с пометкой «СРОЧНО». Здесь моим будильником стал холод.

Он вползал под лоскутное одеяло тонкими, щупальцеподобными струйками прямо от бревенчатой стены. Я открыла глаза в абсолютной темноте. Ни фонарей за окном, ни подсветки выключателя. Только густой, осязаемый мрак и тишина, которая звенит в ушах после привыкшего к городскому шуму мозга.

Вспомнила слова Егора про четыре утра. Поднесла запястье к лицу — мои смарт-часы показывали мертвую черноту экрана. Разрядились за ночь, не найдя розетку для своей буржуазной сущности. Пришлось ориентироваться на внутренние часы, которые в условиях стресса всегда спешат лет на пять.

Я выбралась из-под одеяла. Воздух в комнате был ледяным. Натягивать обратно кардиган было бессмысленно — он остался греть Шницеля на диване. Из чистого городского упрямства я влезла в джинсы прямо поверх термолегинсов. Ткань стояла колом.

Дом спал. Слышно было только глубокое, ровное дыхание Егора из-за печной перегородки. Диван предательски скрипел всю ночь, но сейчас там царила тишина. Я на цыпочках прошла через комнату, боясь наступить на скрипучую половицу, которую мы вычислили еще вчера. Она ждала своего часа где-то возле стола.

Кочерга оказалась тяжелой, чугунной. Сунуть ее в пасть остывшей печи — это вам не нажимать кнопку включения кофемашины. Это требовало усилий. Я разворошила серые угли. Среди пепла тлели красные искры. Живые.

«Так, Марина, соберись. Ты закрывала сделки на поставку замороженных креветок на весь Северо-Запад. Ты сможешь договориться с тремя березовыми поленьями».

Бумага нашлась скомканная — вчерашние магазинные чеки. Дрова подсунул Егор, они были сухими, но массивными. Я сложила колодец, как видела когда-то давно по телевизору, сунула внутрь бумагу и чирнула спичками. Огонь схватился мгновенно, обиженно шипя на сыроватые края бумаги.

И тут началось самое страшное. Печь начала дымить. Не так, благородно в трубу, а нагло, прямо в лицо, заполняя комнату сизым едким туманом. Я закашлялась, слезы брызнули из глаз. Заслонка! Бабушка всегда говорила про какую-то заслонку. Я метнулась к трубе, обжигая пальцы о горячее железо, дернула тяжелое металлическое кольцо. Внутри что-то ухнуло, загудело, и тяга пошла. Дым рванул вверх, втягиваясь в черный зев дымохода с утробным ревом.

— Орлова, если ты решила устроить кремацию раньше времени, то хотя бы чайник поставь, — голос Егора прозвучал над самым ухом настолько неожиданно, что я подпрыгнула, ударившись локтем о край плиты.

Он стоял босиком на ледяных досках пола. В одних спортивных штанах, низко сидящих на бедрах. Сонный, со встрепанными волосами, на подбородке — забавная складка от подушки. От него пахло теплом и мужчиной, и этот запах совершенно не вязался с моими паническими попытками выжить. Он выглядел абсолютно счастливым.

— Чайник… да, — прохрипела я, откашливаясь от остатков дыма. Глаза все еще слезились, тушь наверняка превратилась в черные ручьи. Прекрасный вид руководителя отдела закупок. — Там эта… заслонка. Она сопротивляется корпоративному духу.

Егор тихо рассмеялся, подошел сзади и мягко забрал у меня кочергу. Его грудь коснулась моей спины сквозь тонкий хлопок футболки. Жар его тела пробил дрожь, совсем не связанную с утренним холодом.

— Дай сюда железяку, воительница, — сказал он, опускаясь на корточки рядом с топкой. — Ты перекрыла нижний поддув. Огню нужно дышать снизу, чтобы глотать дерево сверху. Базовая логистика.

Его руки уверенно, без малейшего страха перед пламенем, поправили горящие поленья. Огонь благодарно затрещал, выбросив сноп золотистых искр.

— Логистика, значит, — повторила я, обхватывая себя руками, потому что стоять рядом с ним было физически горячо. — А чем ты занимался эти двенадцать лет? Судя по тому, как ты обращаешься с огнем и смотришь в зеркала, закупками гречки дело не ограничилось.