Пленники края света

Вскоре зять ушёл зарабатывать на хлеб наш насущный, так что завтракали мы уже без него. Дочь как раз превращала этот самый хлеб в румяные тосты, без колебаний сочетая густой апельсиновый джем с монументальными ломтями сыра.

Я занималась кофе. Однако из головы никак не выходил дом лётчика с его ночной вечеринкой. Когда Вильям отлучился из комнаты, я сочувственно заметила:

— Представляю, какие масштабы уборки ждут его сегодня.

Ана передала мне тарелку с умопомрачительно пахнущим тостом. Боже, как же я скучала по этой простой, но совершенной еде! Сочетание солоноватого сливочного вкуса и терпкого мармелада на этом тёплом цельнозерновом хлебе было идеальным. Я была готова есть это каждый божий день, запивая качественным ароматным кофе.

— Так не хочу! — добавила я, ненадолго оторвавшись от еды.

— А ты и не должна, — пожала плечами Ана.

— Ну я же не могу просто сидеть весь день и смотреть, как он убирается.

— Почему нет? — резонно спросила дочь. — Жаль, что ты не куришь.

Я не успела ответить. В столовую снова вошёл Вильям, на ходу застёгивая на руке свои часы. Мой мужчина на глазах стремительно превращался в пилота международной авиакомпании — его движения стали собранными и чёткими.

— Тебе что, уже надо ехать?

— Нет, нет, я позавтракаю.

Он произнёс это так спокойно, будто было совершенно естественно, что после завтрака он уедет один. В первую секунду мне даже стало немного обидно. Но, с другой стороны, это было разумно. Я ведь знала, что вечером у него рейс в Австралию, а до этого нужно навести порядок в доме. Да и мой наболевший вопрос с уборкой теперь сам собой снимался с повестки дня.

— Так что вы тут обсуждаете? — спросил Вильям, присаживаясь к столу.

— Я говорю Ане, что за такой бутерброд готова продать душу дьяволу.

Вильям оценил мой гастрономический восторг, но с укоризной покачал головой, давая понять, что моя легкомысленная шутка снова задела его религиозные чувства.

— А ты? За что бы ты продал свою душу? — я продолжала допытываться, заглядывая ему в глаза.

Вильям смотрел на меня — казалось, он подбирает слова. В глубине его тёмных глаз промелькнуло что-то первобытное, почти пугающее своей интенсивностью.

— Ей нет цены, — твёрдо произнёс он, и от его внезапно изменившегося голоса у меня по коже побежали мурашки.

— Конечно, дорогой, — примирительно отозвалась я, но не смогла сдержать вертевшуюся на языке шутку: — А ты знаешь, что китаец продал душу дьяволу, а через неделю она сломалась?

Ана коротко хмыкнула. Вильям на пару секунд замер, продолжая смотреть на меня всё так же воспитывающе строго. Я не стала отводить глаз — наоборот, уставилась на него с подчёркнуто серьёзным лицом. Под моим вызывающим взглядом он вдруг резко оттаял. Вся его суровость испарилась, уступив место нежности.

«Расска!» — произнёс он с улыбкой, словно разгадав главную тайну, и притянул меня к себе, на мгновение вдыхая аромат моих волос.

Я почувствовала, как спало напряжение с его плеч: он словно заново узнавал во мне ту, которая всегда умела удивить его и застать врасплох.

Когда завтрак закончился, я мягко подтолкнула его к двери: хотелось пообщаться с дочерью наедине, пока она не занялась своими делами. Но не успел замок защёлкнуться, как в дверь снова постучали. На пороге опять стоял Вильям.

— У меня в машине для тебя небольшой подарочек, — улыбнулся он.

Надо же, какая приятная неожиданность.

Лётчик был не из тех, кто привык выражать чувства подарками. Мои первоначальные романтические иллюзии о том, что после каждого рейса он станет привозить мне милые безделушки и косметику из Duty Free, быстро рассыпались в прах. Вильям обладал редким талантом: он умудрялся шагать мимо сверкающих витрин дьюти-фри с абсолютно закрытыми глазами, даже не подозревая, что там существует целая вселенная вещей, способных порадовать его женщину.

Тем любопытнее было теперь.

Мы подошли к машине, и он с загадочным видом протянул мне стеклянный крупный флакон изящной формы. Внутри желтела плотная жидкость, в которой на манер маринованного огурца плавал засушенный экзотический цветок.

— Настоящее масло таитянской гардении с Тонга, — с гордостью пояснил Вильям. — Местные женщины натирают им кожу и волосы. И вроде как, этот состав пробуждает скрытые резервы личности и духовный рост. Мне, правда, сказали, что с ним надо быть поаккуратнее...

— Ладно, — пообещала я, взвешивая в руке эту увесистую тару, — буду аккуратна.

Крышку я открывать побоялась. Этот плотный, концентрированный дух тропического рая и без того легко пробивался наружу. От такого густого шлейфа у меня даже перехватило дыхание.

— И как же ты ввёз это в Новую Зеландию? — с искренним удивлением поинтересовалась я, с содроганием вспомнив собственную историю с пирогом.

Вильям не ответил. Я решила не пытать его на ходу: поблагодарила, пообещала немедленно заняться тропическим самосовершенствованием и, ещё раз нежно попрощавшись, напомнила, что буду ждать его завтра. Мотор завёлся, и он наконец уехал.

Глава 7

Вильям задерживался. Рано утром он сообщил, что застрял в Брисбене на неопределённое время. Тропический циклон, набравший силу над океаном, напрочь перечеркнул все расписания, парализовав аэропорты и заставив авиакомпании отменять рейсы один за другим.

Гостить у дочери в такие моменты было для меня настоящим спасением. Окленд всё ещё праздновал День города, и ближе к вечеру мы всей семьёй отправились поужинать в центр, к самой набережной.

Здесь, у гавани Вайтемата, город на все сто процентов оправдывал своё прозвище — Город парусов. У причалов покачивался настоящий лес тёмных высоких мачт. Из-за праздничной регаты в гавани собрались сотни судов: от стремительных современных яхт с белоснежными бортами до пузатых деревянных парусников, будто сбежавших из прошлых веков. Морской свежий бриз доносил запах соли. Вдоль деревянных пирсов кипела своя, особенная жизнь: загорелые яхтсмены смывали шлангами соль с бортов, слаженно укладывали в чехлы гигантские паруса и, усевшись прямо на край причала с баночками пива, шумно и эмоционально что-то обсуждали.

С трудом найдя свободный столик, мы наконец устроились в ресторане с видом на залив. Окленд зажигал огни, звон бокалов и живая музыка немного отвлекали, но я всё равно волновалась за Вильяма и постоянно проверяла телефон.

Внезапно экран ожил короткой вибрацией. Вильям писал, что небо прояснилось, его рейс наконец выпустили, и он уже на полпути к Окленду.

«Как вы там? Народу, небось, не протолкнуться?» — спросил он и пообещал мчать во весь опор прямо из аэропорта, чтобы спасти меня от этой «городской толчеи» и забрать из ресторана.

Прочитав сообщение, я наконец выдохнула, и тут же с удивлением осознала: а ведь мне здесь очень даже нравится. Замечательный микропереворот в голове, доступный, кажется, только женщинам: секунду назад ты была готова бежать спасать человека из циклона, а сейчас почти недовольна тем, что он слишком быстро прилетит и испортит тебе ужин.

Впрочем, зная аллергию Вильяма на подобные пафосные места, я заранее смирилась с неизбежным и приготовилась к эвакуации.

Однако к моменту, когда лётчик подъехал к виадакту, мы уже закончили ужин и ждали его возле парковки. Он вышел из машины всё ещё в лётной форме. То ли суматошный день не оставил ему времени на переодевание, то ли он пустил в ход свой безотказный приём осознанно, но выглядело это чертовски эффектно. Мне показалось, что прохожие волей-неволей сворачивают головы… хотя, возможно, я просто судила по себе.

Прощание с праздным Оклендом вышло коротким: пара минут на семейные обнимашки, и город с его огнями, пафосными ресторанами и регатой остался где-то за задним стеклом машины.

Мы взяли курс на ферму. Вечер окончательно вступил в свои права, и закатное небо над дорогой окрасилось в странный, густой багровый оттенок. Было в этом неестественном свечении что-то тревожное и одновременно завораживающее — совсем непохожее на обычные сумерки.

Пока мы ехали, лётчик делился подробностями своего затянувшегося дня. Ситуация в Брисбене оказалась суматошной не только из-за циклона. В Австралии как раз официально подтвердили первый случай нового вируса из Китая, и в аэропортах тут же начали усиливать проверки. А когда штормовой фронт накрыл побережье, вылеты окончательно заблокировали.

Слушая его, я невольно вспомнила холод сидений, бесконтактные термометры у гейта в Сеуле и вынужденную посадку в Кэрнсе.

Казалось, весь этот хаос, от которого я два дня пыталась отвлечься, всё равно нас настигал.

Шуршащий гравий под колёсами сменился ровным бетоном. Едва машина остановилась, из темноты двора вынырнула знакомая тень. Заскулив от радости, собака бросилась навстречу, на ходу виляя всем телом. Я присела на корточки, и она тут же, юрким, влажным вихрем, прошлась по всему моему лицу, не оставив на нём сухого места. Я тщетно пыталась удержать её за шею и заметила, как она подросла и повзрослела за эти месяцы.

Дом встретил идеальной тишиной и чистотой: Вильям навёл такой безупречный порядок, будто никакой шумной вечеринки здесь и в помине не было.

— Тебе кто-нибудь помогал? — спросила я, смывая с себя шершавый след собачьей слюны.

— В чём?

— В уборке.

— Да, — ответил он, но его интонация говорила «нет».

Нагнетать обстановку не хотелось, и я замолчала. Заглянув в гараж, я поняла, что в доме мы совершенно одни.

Пока Вильям был в душе, я снова вышла на крыльцо и присела на ступени. На горизонте нежно-багровый закат всё ещё дерзко спорил с наступающей тьмой.

В разноголосый стрекот сверчков на мгновение вмешалось тихое звяканье стекла — вышедший из дома Вильям держал в руках бутылку вина и два бокала. Он присел рядом, вплотную прижавшись плечом, и меня тут же окутало знакомое, волнующее чувство близости.

Под необычным красным куполом неба начиналась наша первая после разлуки, настоящая ночь вместе. Я грелась о его тепло, чувствовала, как во мне самой медленно поднимается ответная волна обжигающего жара и подумала, что ради таких мгновений стоит проходить через любые штормы и расстояния.