Пленники края света

Елена Мунас

Пленники края света

Глава 1

Говорят, предчувствия — это шёпот интуиции. В январе 2020-го моя ещё глухо молчала. Я слышала только стук собственного сердца, смешанный с радостным шелестом загранпаспорта с одобренной визой в Новую Зеландию. Отказаться от этой поездки теперь, после всего, через что пришлось пройти, было абсолютно невозможно.

Но чья-то интуиция всё-таки работала на полную мощность.

Моя собака — мой верный комок счастья — с самого утра не сводила глаз с упакованного чемодана.

За свою жизнь она должна была привыкнуть к моим отъездам, но в этот раз Бусси вела себя иначе: она буквально вжималась в мои щиколотки, не отставая ни на шаг.

Пытаясь заглушить предвыездной мандраж, я до позднего вечера возилась на кухне. Пекла черничный пирог — мамин любимый. Всё было просчитано до мелочей: утром она придёт, мы успеем выпить чаю, она заберёт к себе моего пуделя, а я вызову такси до терминала.

Я вытащила пирог из духовки и в наступившей тишине вдруг услышала частое, тяжёлое дыхание. Бусси жалобно просилась ко мне на руки. Я подняла её — и почувствовала, как она обмякла.

Боже, девочка моя, что с тобой? Пожалуйста, милая, только не сейчас...

Всю ночь я провела на полу в обнимку с собакой. Держала её, считала каждый хриплый вдох и до ужаса боялась затянувшейся тишины между ними. Время от времени из пасти выступала белая пена, тельце вздрагивало. Сонный ветеринар на том конце провода ответил коротко: «Ждите. Буду утром».

Утром..

Моё утро должно было начаться на взлётной полосе. Я сидела на полу, бережно прижимая к себе мою десятилетнюю девочку, и захлёбывалась невыносимой виной. Как я могла оставить её сейчас? Я и так постоянно казнила себя за то, что жёсткие правила Новой Зеландии не позволяли забрать её с собой, а теперь...

Я гладила её по голове и с растущим отчаянием понимала: когда врач наконец переступит порог этой квартиры, меня здесь уже не должно быть. Рейс нельзя было отменить, но каждый шаг к выходу казался предательством.

Чемоданы стояли у двери как немые упреки. Едва забрезжил рассвет, пришла мама. Ей не нужно было ничего объяснять — одного взгляда на нас с Бусси, сидящих на полу, хватило, чтобы всё понять.

На кухонном столе давно остыл черничный пирог. Наш идеальный утренний план рассыпался в прах, и чай так и остался нетронутым. Нам было просто не до него.

В утренней лихорадке, в слезах и отчаянной спешке, я мазнула взглядом по кухне, просто отрезала кусок пирога, торопливо завернула его в фольгу и сунула в карман чемодана. Словно пыталась увезти с собой хотя бы частичку того тепла, которое оставляла здесь.

Врач позвонил, сообщив, что выезжает, когда мама мягко, но настойчиво подтолкнула меня к выходу, пообещав сделать всё возможное. Оторвать руки от Бусси было невыносимо, но время истекло. Шаг за порог, захлопнувшаяся дверь такси — и вот я уже вжимаюсь в пассажирское сиденье, не помня себя от переживаний.

Рейс до Сеула. А дальше — неизвестность.

Когда шасси самолёта коснулись взлётной полосы Инчхона, я выдохнула. Я летела через Южную Корею специально, чтобы устроить себе комфортную передышку: забронировала хороший отель, транзитная виза позволяла выйти в город, и все десять часов в небе я только и спасалась мыслью о горячем душе и мягкой постели после адской ночи на полу.

Но стоило мне переступить порог терминала, как меня оглушило полнейшее недоумение. Мир изменился за время моего полёта, и я оказалась к этому совершенно не готова.

Вместо привычного, сияющего и гостеприимного хаба передо мной предстала какая-то антиутопия. Хвалёный корейский сервис испарился. Весь огромный аэропорт превратился в сухую, пугающую машину, разделённую на секции пластиковыми лентами и наводнённую людьми в защитных масках.

Мы двигались по этому живому лабиринту молча, в полном оцепенении, сжимая в руках паспорта, как единственный шанс на спасение. Только отрывистые команды и подозрительные взгляды поверх марлевых повязок. Повсюду царила атмосфера глухого, парализующего страха.

— Выход закрыт. Транзит только в терминале, — отрезал пограничник.

Его голос прозвучал как удар хлыстом. Никаких объяснений — только ледяная грубость. Мой роскошный, оплаченный отель в одно мгновение превратился в пыль. Растерянность переросла в панику, когда я поняла, что не смогу забрать даже свои вещи.

— Где мой багаж? Мне нужно переодеться!

— Багаж в транзите. Вы его не получите.

Я стояла посреди этого кафельного холода в лёгкой одежде, в которой в спешке выбегала из дома, дрожа от сквозняков и дикого недосыпа. Вторые сутки без сна.

Инструкции менялись на ходу. Те, кто, как и я, надеялся на городские брони, получали беспощадный вердикт: «No entry». Нас просто загоняли в загон транзитной зоны. Я помнила Инчхон великолепным, с роскошными зонами отдыха, но на дверях душевых теперь висели опечатанные ленты. Крест-накрест. Запрет на комфорт. Запрет на отдых.

Я видела, как ломались люди. Женщина впереди меня начала что-то доказывать, её голос сорвался на отчаянный крик. Но в этом новом мире любая эмоция трактовалась как угроза. К ней тут же подошли двое в защитных костюмах, взяли под руки и молча увели куда-то вглубь терминала. Без объяснений.

Внутри всё сковал животный страх: Меня отправят назад. После всего, через что пришлось пройти, встреча с Вильямом могла просто не состояться. Я поняла: нужно молчать и стать частью этой безликой массы.

До самой ночи я «кантовалась» на жёстком пластиковом кресле, пока перед рассветом на стойке аэропортового отеля мне механически не кивнули: «Освободилось три часа». Крошечная комната без окон стоила целое состояние, но это была единственная возможность закрыть глаза.

Однако сон не шёл. На пороге следующего одиннадцатичасового перелёта, запертая в странном лимбе между прошлым и будущим, я вдруг покрылась ледяным потом от внезапного осознания: Пирог!

В Новой Зеландии таможенные правила — это религия. За одно случайно забытое в сумке яблоко на границе выписывают огромный штраф и могут развернуть домой. А там, в недрах багажного отделения, в моём недоступном чемодане лежал огромный кусок домашнего пирога с начинкой. Настоящая контрабанда по меркам Аотеароа. Если его учуют служебные собаки в Окленде, мне конец.

Весь мой мир сузился до страха перед чужими тепловизорами. Несчастный кусок пирога, который я так безрассудно везла с собой, теперь казался главной угрозой моему будущему с Вильямом.

Глава 2

Самолёт на Окленд задерживали. Три часа томительного ожидания у гейта, где воздух казался наэлектризованным. Там я впервые увидела людей в защитных халатах, которые шли вдоль очереди с бесконтактными термометрами.

Щелчок — и тонкий луч замирает у твоего лба. Что это? Зачем? До этого момента новости в телевизоре казались чем-то далёким, какой-то странной хроникой из параллельной реальности. Но теперь реальность сама приставила мне «пистолет» ко лбу. Я дрожала от холода и недосыпа, отчаянно боясь, что мой озноб примут за лихорадку.

Наконец объявили посадку. Я оказалась в кресле, где мысли сразу пошли по кругу. Впереди были одиннадцать с половиной часов полёта.

Стоило закрыть глаза, как передо мной возникали мама и собака, и в груди пренеприятно щемило от мысли, что я сейчас не с ними. А потом мысли резко перескакивали на багажное отделение. На мой чемодан. На этот несчастный домашний пирог в фольге.

Я смотрела в иллюминатор на темнеющее взлётное поле, а перед глазами всплывала другая картинка...

Гавайи. Несколько лет назад.

Тогда я летела к дочери. Ана была беременна, и её единственным, почти невыносимым желанием была домашняя конская колбаса — казы. Я знала про строгие американские правила, но всё равно везла этот свёрток, надеясь на удачу.

Однако удача отвернулась от меня прямо у багажной ленты. Очаровательная маленькая собачка с приподнятым ушком мгновенно вычленила мой чемодан из сотни других. Она весело завиляла хвостом и уселась рядом с моим багажом. Помню свой стыд, строгие лица офицеров и то, как деликатес, который я так бережно везла через полмира, отправился в мусорный бак под аккомпанемент моих извинений и выписанного штрафа.

И вот теперь я лечу в страну, где биоконтроль ещё жёстче, чем в Штатах. Невольно наступила на те же грабли! Там, внизу, в холодном багажном отсеке, лежал контрабандный пирог, а я уже в красках представляла его встречу с оклендской служебной овчаркой и пограничниками.

Самолёт словно сделал прощальный вираж над серым, испуганным Сеулом, а впереди открылась бесконечная синева Тихого океана.

Такой долгий перелёт над океаном — сомнительное удовольствие даже в идеальных условиях. В моём же распоряжении оказались среднее кресло экономкласса и сосед внушительных габаритов, который всю дорогу бескомпромиссно отвоевывал у меня законный подлокотник. Весь полёт превратился в вялотекущую и изнурительную борьбу за выживание: я пыталась урвать хотя бы полчаса сна, но тело затекло, а голова никак не находила удобного положения.

Шёл, кажется, восьмой час этого марафона, когда по салону поползло странное, едва уловимое беспокойство.

Сначала в хвост торопливо прошли бортпроводники с кислородным баллоном. А затем динамики хрипло кашлянули, и строгий голос капитана объявил: мы совершаем вынужденную посадку в Австралии. Истинные причины не объяснялись, отчего по рядам тут же побежала лёгкая, пока ещё тихая паника. Пассажиры завертели головами, шёпотом перебирая версии, а воздух в салоне будто мгновенно стал гуще.

В то время мы ещё очень смутно представляли, что такое ковид и чем он на самом деле опасен. И всё же липкий, первобытный страх уже проник на борт вместе с нами. Воображение услужливо подбрасывало кадры из голливудских триллеров об эпидемиях, где герои в закрытом пространстве начинают уходить из жизни один за другим. Мы ещё не знали слова «локдаун» и помыслить не могли, что воздух вокруг нас уже завтра может стать ядом, а мировые границы закроются одна за другой.

Когда лайнер наконец коснулся австралийской полосы, спасать в хвосте самолёта было уже некого — пассажир умер в воздухе.

Салон накрыло абсолютным вакуумом и парализующей тишиной. Весь абсурд происходящего просто не укладывался в голове: залитая солнцем Австралия за иллюминатором, внезапная смерть и мы, замершие на своих местах.

В этой звенящей тишине по проходу покорно пронесли носилки. Тело было полностью скрыто под самолётным пледом, но в сознании каждого вспыхнула одна и та же пугающая догадка. Казалось, прямо сейчас невидимая, смертоносная инфекция физически расползается по рядам, заполняя собой вентиляционные шахты.

Когда носилки поравнялись с нами, мой крупный, расплывшийся в кресле сосед вдруг испуганно присобрался и буквально втянул в себя свои телеса, стараясь как можно меньше касаться меня или подлокотников.

Я смотрела на эти носилки, и внутри всё леденело. В эту минуту пирог в моём чемодане вдруг показался самой мелкой и пустяковой проблемой на свете.

Глава 3

Наше вынужденное приземление в австралийском Кэрнсе врезалось в память удивительным контрастом.

При посадке, насколько хватало обзора, я видела бескрайний зелёный массив. Густые тропические леса и дикие заросли кустарников сливались в единый, сплошной океан зелени. Но больше всего поразило солнце — сквозь стёкла иллюминатора в салон хлынул такой яростный, ослепительный свет, от которого сразу захотелось зажмуриться. Эта праздничная тропическая яркость казалась абсолютно чужой. Она совершенно не соответствовала тому, что происходило внутри, и резко контрастировала с леденящим ощущением беды, сковавшим пассажиров.

Вынужденная стоянка на австралийской земле затянулась более чем на три часа. Наконец — дозаправка, короткий разгон, и самолёт взял курс на Новую Зеландию. Все вздохнули с облегчением.

Когда лайнер коснулся полосы в Окленде, во мне снова проснулся инстинкт самосохранения. Страх перед вирусом померк на фоне паники из-за знаменитого новозеландского биоконтроля.

Оказавшись у ленты выдачи, я перехватила свой чемодан, оттащила его в сторону и судорожно расстегнула молнию. Выудив пирог-нелегал, я на всякий случай перетрясла и остальные вещи.

Испытав невероятное облегчение, я швырнула фольгу с тестом в мусорный бак. Глухой стук о дно прозвучал как финальный аккорд безумного марафона. Это было настоящее счастье! Мысль о том, что всё так удачно закончилось, мгновенно придала сил. Очистив багаж и совесть, я абсолютно спокойно прошла все кордоны.

Шагая по терминалу, я гадала, встретит ли меня кто-нибудь после такой долгой задержки. Но уже на выходе увидела Вильяма — высокий, широкоплечий, воплощение того самого спокойствия, за которым я летела через океаны.

Он искренне обрадовался и крепко обнял меня. Его руки некоторое время уверенно и мягко поглаживали меня по спине, словно он пытался убедиться, что я наконец-то рядом и в безопасности.

— Что случилось? — спросила я, едва мы отстранились друг от друга.

В глубине его глаз читалось странное замешательство, которое он пытался скрыть за привычной полуулыбкой.

Оказалось, Вильям отслеживал мой перелёт через профессиональные сервисы. Где-то посреди океана наш Боинг просто пропал с радаров, и эта пауза затянулась на три часа. В авиационных службах никто не мог дать внятного ответа — информационный вакуум был полным.

Но сложнее всего Вильяму пришлось, когда ему звонила моя дочь и спрашивала, почему рейс задерживается. Зная изнутри все протоколы, он просто не находил слов и не мог объяснить ей, что происходит, потому что сам не знал, живы мы или нет.

Я коротко, ещё сама не веря в пережитое, выложила ему про покойника на борту. В этот момент к нам сквозь толпу пробилась Ана. Вопреки всем нашим договорённостям, она тоже приехала в аэропорт. По её лицу было видно, что три часа неведения заставили ее сильно понервничать.

До чего же я была рада её видеть! Мы намертво сцепились в объятиях и так, единым многоногим кентавром, двинулись к выходу, пытаясь на лету обсудить мои мытарства в Сеуле, экстренную посадку в Австралии, ковид, Бусси Терминал не располагал к долгим разговорам, но темам не было конца.

— Мама, ты к кому поедешь?

Дочь своим вопросом застала меня врасплох.

Мой уставший после безумного перелёта мозг попытался найти дипломатичный выход, чтобы никого не обидеть. Но выбор, пусть и очевидный, делать всё равно приходилось. Я прилетела в Новую Зеландию к Вильяму и должна была ехать с ним. Поэтому, ещё раз нежно обняв Ану, я пообещала, что очень скоро увидимся, и мы разошлись в разные стороны, к своим машинам.

Тут я снова перевела взгляд на Вильяма и споткнулась о его озабоченное выражение лица.

— Дома вечеринка, — сказал он, пока мы шли к парковке. — Дети устроили. Я не смог их остановить.

Я видела по его насупленному лицу, что он сам не рад, но я уже знала, что на ферме правила устанавливал далеко не он один. И всё-таки в этот момент во мне всё взбунтовалось — безумно захотелось развернуться и уехать с дочерью. До последнего мгновения я колебалась, готовая переиграть всё на ходу. Оглянулась в поисках силуэта Аны, но её уже и след простыл.

Когда я забиралась в высокую машину Вильяма, автомобиль дочери как раз промелькнул мимо нас, устремляясь к выезду. Его габаритные огни мгновенно растворились в плотном вечернем потоке, покидающем терминал. Мой последний шанс на тихую, спасительную ночь испарился без следа.

Глава 4

Вильям завёл мотор, и мы влились в светящуюся реку фар. За окном сгущались весёлые сумерки длинных выходных в честь Дня Окленда.

Праздник буквально чувствовался в плотном дорожном потоке: в мягком вечернем свете бок о бок с нами медленно проплывали забитые пикапы с прицепленными катерами и гидроциклами, а на багажниках внедорожников покачивались яркие доски для сёрфинга — загорелые горожане массово возвращались с побережья.

Вильям ненавязчиво пытался расспросить меня о перелёте, но я лишь вяло кивала в ответ или односложно выдавливала «да» и «нет» — силы на полноценный разговор покинули меня окончательно.

Я сидела в той же одежде, в которой три дня назад выбегала из дома — изрядно помятой, пропитанной запахами самолётов, дорожной суматохи и отголосками пережитого страха. Желудок уже даже не просил еды — дикая усталость напрочь заглушила голод, сменив его глухой, ноющей пустотой во всём теле.

Из-за плотных заторов мы долго ползли по шоссе, но стоило наконец свернуть с перегруженной трассы, как машина заметно прибавила скорость.

За окном тянулись тёмные, размытые силуэты холмов и пастбищных ограждений. В приоткрытое стекло ворвался тёплый воздух, пропитанный запахом нагретой земли и выгоревшей на солнце травы. Будь у меня силы, я бы точно удивилась этому знойному аромату, совершенно нетипичному для здешних вечнозелёных мест, но сейчас усталость вытеснила любые мысли.

Машина катилась неслышно, Вильям молчал, и я уже почти провалилась в сон, когда мы свернули на подъездную аллею. В одно мгновение тишина вдруг взорвалась ритмичным битом и гомоном голосов.

Вильям заглушил мотор, и музыка зазвучала ещё громче. Мы вышли из машины и, не сговариваясь, направились мимо главного входа за дом, где в полумраке угадывалась скамейка, на которую я, вопреки всякой логике — будто весь этот долгий путь проделала стоя, — снова с облегчением присела.

— Я сейчас, — как будто спохватившись, сказал он, коснулся моего плеча и ушёл.

Вернувшись, он протянул мне пластиковую бутылку с ледяной водой:

— Держи. Реанимация.

Я обхватила её ладонями, и этот холод немного привёл меня в чувство.

Мы долго молчали, глядя на огромные, чужие для меня звёзды Южного полушария.

— По какому поводу вечеринка? — вдруг невпопад спросила я.

— Страна празднует День Окленда, — как-то глухо и без малейшего восторга ответил Вильям.

Настроение у него, судя по всему, было далеко не праздничным.

— Ах да, — отозвалась я, замолчала и снова уставилась на прекрасное и равнодушное к моему изнеможению небо над Аотеароа.

Здесь, на краю земли, оно казалось невероятно близким, густым и ослепительно ярким, сплошь усыпанным крупными, живыми кристаллами. Стоило чуть сильнее запрокинуть голову, как возникало пугающее, головокружительное ощущение, будто ты теряешь опору и на огромной скорости летишь сквозь это беспредельное мерцающее пространство.

Сон наваливался бетонной плитой; мне было уже всё равно, насколько громко гремит за стеной музыка — в тот миг я готова была уснуть прямо здесь, на этих прохладных досках.

— Пойдём, — вдруг решительно сказал Вильям.

По пути он подхватил мой чемодан, и мы вошли.

В доме пахло приторным фруктовым паром от вейпов и остывшей пиццей — я невольно поморщилась. На наше появление никто не обратил внимания. Гостей внутри оказалось совсем немного, и оставалось загадкой, как эта скромная компания умудряется генерировать столько шума.

Вильям вёл меня к спальне, его спина была напряжена, как струна. Он резко толкнул дверь и пропустил меня вперёд.

На кровати, поверх покрывала, сидела молодая пара. Они целовались, не обращая на нас никакого внимания, полностью растворившись друг в друге.

Вильям не проронил ни звука, но я видела, как на дверной ручке побелели его пальцы. Я физически ощутила исходящую от него волну ледяной ярости. Его взгляд бешено заметался в поисках сына, чей праздник так бесцеремонно перешёл все границы.

А у меня больше не было сил. Эта пара на постели, гремящий бас, чужой дом... Я молча развернулась и пошла прочь: сначала из спальни, потом из дома, обратно в прохладу ночи.

Музыка за спиной продолжала надрываться, подыгрывая чужой, торжествующей молодости. Я ни в коем случае не винила их за этот шумный праздник, но и находиться мне здесь не имело смысла.

Хлопнула тяжелая дверь. Вильям что-то на ходу выкрикнул сыну и настиг меня уже у машины.

— Отвези меня к дочери, — сказала я, не глядя на него. В собственном голосе я вдруг услышала бессильный, чистый каприз обиженного ребёнка, у которого отобрали самое дорогое и оставили ни с чем. — Пожалуйста. Просто отвези меня к ней.

Вильям замер. В полумраке я не видела его лица, но слышала его тяжёлое, прерывистое дыхание.

Он не стал оправдываться, не стал обещать, что сейчас разгонит эту нелепую банду, наведёт порядок и перестелет осквернённую постель. За это я была ему молча благодарна.

— Хорошо, — наконец надломленно выдохнул он и бережно, словно усаживал тяжелобольного, открыл передо мной дверь. Затем уложил чемодан в багажник, и мы снова тронулись в путь.

В отражении зеркала заднего вида постепенно угасал чужой праздник. А впереди, сквозь густеющий ночной туман, медленно проступала дорога к единственному человеку, которого я сейчас хотела видеть.

Глава 5

Мы ехали в оглушительной тишине. Я знала, насколько долгим будет этот ночной путь, и мне было искренне, по-человечески жаль Вильяма, но он, кажется, и сам понимал, что это правильное решение. Он молча следил за дорогой, которую выхватывал из темноты яркий свет фар, и в полумраке кабины его профиль казался высеченным из камня.

Что на самом деле скрывалось за этим молчанием? Был ли он раздавлен чувством вины за испорченный вечер и за то, во что превратилось моё долгожданное прибытие? Или в нём клокотало банальное раздражение от того, что посреди ночи ему приходится крутить баранку и везти меня обратно в город? Я всматривалась в его напряжённый силуэт, но так и не смогла найти ответ.

В конце концов мои мысли сплелись в тяжёлый, неразличимый клубок, нити которого быстро потеряли свои очертания и растворились в вязком ночном полумраке. Мозг отключился мгновенно, избавив меня от необходимости думать и чувствовать. Я провалилась в чёрный плотный сон без единого сновидения, и вся поездка сжалась в одно мгновение.

Вильям разбудил меня уже у дома Аны.

— Мы на месте, — его голос прозвучал откуда-то издалека, возвращая меня к реальности.

Ана, несмотря на глубокую ночь, не спала.

— Господи, что это ещё за второе пришествие в два часа ночи с чемоданом?

— Сбежали от небольшого апокалипсиса на ферме, — вяло подыграла я.

Мы снова крепко обнялись, и в этот момент все три дня изнурительного пути наконец-то показались делом прошлого. Вильям стоял рядом, всё ещё держа в руках мой чемодан.

— Заходи. Думаю, ты уже откатал весь лимит на эту ночь, — улыбнулась я ему.

Сил на разговоры и расспросы не осталось ни у кого. Ана лишь сказала, что холодильник в нашем распоряжении, и ушла к себе. Но нам, честно сказать, было не до питания.

В следующее мгновение моя голова уже коснулась прохладной подушки, пахнущей домашним уютом. Сознание снова мягко соскользнуло в темноту.

Однако всего через пару часов безжалостный джетлаг бесцеремонно выдернул меня из сна. Организм, живущий по старому времени, решил, что ночь уже закончилась, и наотрез отказывался спать дальше. В этой битве я заведомо проигрывала. Внутренний будильник орал, что пора бежать по делам, хотя за окном только начинал брезжить рассвет.

К четырём утра рука Вильяма, обычно нежно обнимавшая меня за талию, превратилась в бетонную плиту — «тяжёлое бремя» любви в самом буквальном смысле. Мой лётчик, уставший после ночной дороги через Окленд и таскания чемоданов, спал богатырским сном, намертво прижав меня к постели. Любое неосторожное движение грозило перебудить весь одноэтажный дом, поэтому я лежала, вытянувшись в струнку, и дышала вполсилы.

Все мои мысли были о Бусси. Перед глазами то и дело вспыхивали кадры её внезапного приступа перед моим отъездом. Я снова и снова гадала, как она там сейчас, а тревога хаотично перемешивалась с обрывками воспоминаний о бесконечных перелётах, создавая в голове довольно мучительный винегрет.

Периодически я пыталась по миллиметру высвободить бедро, но Вильям во сне лишь глубже вздыхал и по-хозяйски притягивал меня ближе, окончательно лишая шансов на капитуляцию.

Оказалось, джетлаг в тисках любимого — это когда безумно хочется свободы, воды и в туалет, но ты лежишь неподвижно, словно примотанная малярным скотчем к кровати.

Спасение пришло в пять утра вместе со звуками шагов — муж дочери начал собираться на работу. Он всегда вставал в эту варварскую рань: до офиса в центре Окленда было около часа езды. Выезжая пораньше, он проскакивал утренние пробки и получал редкий шанс найти свободную парковку, что для центра города всегда было квестом.

Решив, что пора действовать, я совершила решительный побег из постели и присоединилась к своему зятю на кухне.