Ключ от снежного дома

«Татьяна Сергеевна, прекрати, — приказала она себе, крепче сжимая руль. — Тебе тридцать три года. У тебя развод за плечами, неоплаченный зуб в десне и триста тысяч в кармане, которые нужно сдать под расписку. Тебе не должно быть интересно, почему молчит чужой спасатель в ушанке».

Но мысли всё равно возвращались к его четырём словам. Ни одного лишнего звука. Никакого «девушка, ну что ж вы так неаккуратно», никакой фальшивой вежливости. В мире, где каждый пытался продать тебе лишнюю услугу или выставить претензию, эта молчаливая суровость ощущалась почти как прочность.

Дорога петляла всё глубже в карельский массив.

И постепенно тревога Тани начала уступать место какому-то странному, давно забытому покою.

Карелия зимой была не просто красивой — она была величественной и пугающей одновременно. Сосны уступили место вековым чёрным елям. Их тяжелые, мохнатые лапы, провисающие под пудовыми шапками снега, смыкались над дорогой, образуя естественный готический свод. Метель здесь, в глубине леса, ослабла. Снег падал редкими, крупными хлопьями, медленно вальсируя в свете фар.

За очередным крутым поворотом лес неожиданно расступился.

Перед ними открылась огромная, вымершая в ночной темноте котловина. Внизу угадывалась ровная, как стол, белая гладь замерзшего озера — та самая Чёрная Ламба. А на берегу, в окружении высоких корабельных сосен, раскинулась база отдыха.

Таня приостановила «Поло».

База выглядела чарующе и уютно, точно с картинки из туристического буклета. Несколько рубленых из толстого бревна гостевых домиков с темными крышами. Главный корпус — двухэтажный, из светлого бруса, с широкой верандой. Чуть поодаль, у самой воды — бревенчатая баня, над которой поднимался дым.

Дым шёл не вверх, как бывает в тихую морозную погоду в деревнях, а стелился вбок, параллельно земле, прижатый плотным сухим воздухом. От него пахло березовыми дровами, сосновой смолой и чем-то сладковатым, домашним. В окнах дальнего домика горел мягкий, густой оранжевый свет.

Это был настоящий, плотный, густой северный уют — уют, защищенный от всего остального мира километрами непроходимой тайги и метелью.

Таня сделала глубокий вдох. На секунду ей показалось, что она уже была здесь. Что этот запах печного дыма, этот оранжевый свет на белом снегу и эти чёрные ели ей знакомы. На самом донышке памяти что-то тихонько звякнуло — как маленькая ложечка в пустом стакане.

«Глупости, — дернула плечом Таня. — Я в Карелии отродясь не была. Тётя Люся всегда возила меня только в Анапу, да и то два раза».

Снегоход впереди прибавил ход и скатился по накатанному спуску к центральной площадке базы.

Таня осторожно поехала следом.

В приглашении Ковтуна четко говорилось: «Приезжайте. Никого не будет». Заведующий фирмой по продажам фильтров Михаил Юрьевич тоже подтвердил: «Ковтун базу на зиму закрывает. Ремонт у него там, да и здоровье подводит. Так что посидите тихо, отдашь конверт и назад».

Таня рассчитывала увидеть темный, заснувший посёлок с одним дежурным сторожем.

Однако, когда «Поло» выкатился на расчищенную от снега парковку перед главным корпусом, Таня нажала на тормоз так резко, что ремень безопасности больно въелся в грудь.

На площадке стояли машины.

Их было много. Они стояли ровным рядком под деревянным навесом, аккуратно очищенные от свежего снега.

Таня быстро пересчитала их взглядом — профессиональная привычка к аудиту сработала мгновенно:

Огромный новехонький «Лэнд Крузер» тёмно-серого цвета. Скромный «Хёндай Солярис» с питерскими номерами. Представительский «Мерседес» S-класса, покрытый тонкой коркой льда. Красный спортивный кроссовер «Порше Макан». Старенький, аккуратно вымытый «Ниссан Кашкай».

А шестой машиной — прямо с краю, чуть под углом к остальным — стоял серебристый «Вольво» V90. И на его белом прямоугольном номере четко выделялся синий евросоюзовский флажок с буквой FIN. Финские номера.

Шесть машин. Если считать её «Поло» — семь.

Таня заглушила двигатель. В наступившей тишине было слышно, как стрекочет остывающий снегоход у сторожки.

Мужчина в тулупе слез на снег, поднял свой тяжелый фонарь и зашагал к бане, даже не повернув головы в её сторону. Он свою работу сделал. Вытащил, привёл, доставил.

Таня сидела в машине, перебирая пальцами крафтовый конверт в кармане куртки.

Семеро гостей. В закрытом на зиму отеле посреди карельской тайги, отрезанном от трассы метелью.

Зачем Ковтун собрал здесь столько людей? И почему в его письме было написано «никого не будет»?

Таня вздохнула, крепче сжала лямку сумочки, взяла термос и открыла дверцу «Поло». Снег под её ботинками хрустнул громко и тревожно.

Деревянная дверь главного корпуса поддалась с густым, тяжелым скрипом. В лицо Тане сразу ударила волна сухого, пряного тепла, наполненного запахом свежевымытого соснового пола, печной сажи и какого-то ягодного взвара.

За дверью тянулся широкий холл-ресепшн, выдержанный в духе брутального северного минимализма: массивные стойки из разглаженного короедом бруса, на стенах — чучело глухаря с расправленными крыльями, старинные деревянные лыжи и рога лося. Но весь этот суровый карельский колорит слегка смазывался фигурой юноши, сидевшего за стойкой.

Ему было около двадцати двух лет. На нем был безразмерный худи цвета мокрого асфальта, а в руке он держал плоскую черную коробочку, из которой периодически выдувал в потолок пышные облака пара с выраженным ароматом искусственного манго.

— Э-э-э… добрый вечер, — осторожно произнесла Таня, отряхивая сапоги от снега.

Юноша оторвался от экрана смартфона, поднял взгляд и выдохнул очередную порцию пара.

— О, дратути, — быстро заговорил он, проглатывая гласные. — Крч, вы Крапивина? Татьяна Сергеевна? Ща найду.

Он принялся с нечеловеческой скоростью листать что-то в планшете.

— Я Даня. Ну, в плане — по административке тут, вайфай, ресепшн, генератор, вся фигня. По факту — за всё отвечаю, пока дядь Егор по техничке. Вы на «Поло» пришли? Дядь Егор отрапортовал уже, что вытащил. Крч, ключи ща дам от четвертого домика.

— Подождите, Даня, — Таня подошла ближе, чувствуя, как от тепла начинает отходить замерзший нос. — А Владимир Сергеевич у себя? Мне нужно его увидеть. Я ненадолго, буквально на пять минут, мне нужно передать…

— Не-е, Ковтун ща не принимает, — срезал Даня, не поднимая глаз от экрана. — Занят он. Закрылся у себя в кабинете на втором этаже, сказал до завтра не беспокоить. Завтра в десять утра каминный зал, крч, общее собрание. Всех касается. По факту — даже Ингу.

Не успела Таня уточнить, кто такая Инга и зачем Ковтуну устраивать «общее собрание», как двустворчатая деревянная дверь в глубине холла распахнулась.

Из недра коридора выплыла женщина.

Ей было около шестидесяти, но держалась она с той особой, неторопливой монолитностью, которая бывает только у опытных деревенских стряпух. Широкая белая шаль поверх темно-синего фланелевого платья, кухонный фартук в мелкий горошек и всенепременно вафельное полотенце, переброшенное через плечо. Лицо у нее было круглое, румяное, со светлыми карельскими глазами и лучиками добрых морщинок у век.

— Данечка, ты опять эту дрянь дымовую смокчешь? — громко, с характерным северным «оканьем» выговорила она юноше. — Всю горницу изгадил! На улице дыми, окаянный!

Она повертела головой и тут же зафиксировала Таню.

— Ой, Господи-батюшки! — всплеснула руками женщина. — Замёрзла-то как! Нос синий, в очках, в двух свитерах, а всё одно синяя! Иди сюда, милая, иди, иди скорее! Какой домик, Данечка, ты с ума сошёл? Человека с дороги перва-наперва обогреть надо! Иди, деточка, я тебе супу горячего налью.

— Я… спасибо, но я не голодна, — соврала Таня. На самом деле её желудок при слове «суп» издал предательский заутробный звук, который в тишине холла прозвучал как выстрел.

— Не голодна она, скажите на милость! — женщина ухватила Таню за рукав её двух свитеров и властно потянула за собой. — Вижу я, как не голодна. Кожа да кости, дебет с кредитом не сходится! Я Зинаида Матвеевна, тётя Зина по-нашему. Идем-идем, у меня там уха свежая, только-только с плиты.

Тётя Зина затащила Таню в небольшую, но невероятно уютную служебную столовую при кухне.

Здесь царило такое густое, незыблемое тепло, перед которым отступала любая карельская метель. Главной достопримечательностью кухни была огромная чугунная плита — настоящая, дровяная, от которой веяло жаром жареного лука и сырых березовых поленьев. На плите булькал пузатый эмалированный чайник. На широком дубовом столе стояло деревянное блюдо, накрытое льняным полотенцем.

Из-под полотенца восхитительно пахло свежей выпечкой.

— Садись, садись к печке, — тётя Зина усадила Таню на деревянную лавку и моментально поставила перед ней глубокую фаянсовую тарелку.

Это была не просто уха. Это была настоящая карельская лохикейто — густой, наваристый суп из озерной форели, сваренный на сливках и молоке, с крупными кусками розовой рыбы, золотистым картофелем и щедрой россыпью свежего укропа. От тарелки поднимался густой, душистый пар.

Рядом опустилась кружка с тёмно-рубиновым, почти черным брусничным морсом и глиняная розетка с горячими калитками — традиционными карельскими пирожками из ржаного теста с начинкой из картофельного пюре, щедро смазанными сверху растопленным сливочным маслом.

— Ешь, ешь, — приговаривала тётя Зина, упирая руки в бока и с удовольствием наблюдая, как Таня с осторожностью взяла ложку. — С пылу с жару. У нас на Чёрных камнях без горячего нельзя. Замерзнешь — и пропадёшь.

Таня зачерпнула ложку супа.

Горячий, сливочно-рыбный бульон моментально отогрел пищевод, расходясь по телу волной невероятного блаженства. Таня закрыла глаза. Это было до того вкусно, что все мысли о трехстах тысячах, разбитом бампере и странном спасателе в тулупе на минуту просто испарились из ее головы.

Под столом кто-то мягко и ритмично замурчал.

Таня нагнулась. У её ног, прижавшись к теплому боку чугунной плиты, сидел оглушительно крупный, беспородный кот дымчато-серого окраса с ободранным левым ухом.

— Это Мурзик, — пояснила тётя Зина, проследив за её взглядом. — Третий уже. Первые два тоже Мурзиками были. Один у нас к егерю ушёл жить, второй до ста лет дожил и на печке преставился. А этот вот — рабочий кот. Мышей да крыс из ледника гоняет только так.

— Какой хороший, — пробормотала Таня, аккуратно опустив руку и почесав Мурзика З за ухом. Кот зажмурился и замурчал ещё громче, с частотой хорошего дизельного генератора.

Отправляя в рот кусочек румяной калитки, Таня заодно принялась рассматривать через окно кухмейстерской саму базу. Отсюда, из тепла, она просматривалась как на ладони.

Профессиональная привычка бухгалтера к систематизации сработала безотказно: Таня мысленно чертила схему объекта.

Центром базы являлся этот самый главный корпус — двухэтажный, рубленый из массивного соснового бруса. На первом этаже — ресепшн, служебные помещения, кухня, столовая и каминный зал. На втором — кабинет Ковтуна и несколько административных комнат.

Вокруг корпуса веером располагались шесть гостевых домиков-коттеджей из темного бревна, пронумерованных от одного до шести. Чуть подальше, на самом берегу замерзшего озера, темнела рубленная баня с широкими мостками, уходящими прямо к проруби.

Рядом с баней прижались еще три постройки: заглубленный в землю ледник для хранения рыбы и мяса, дровяная котельная с высокой кирпичной трубой и небольшое техническое здание, откуда доносилось мерное гудение — там стоял дизель-генератор. А совсем в стороне, на отшибе, у границы соснового леса, стояла крошечная сторожка с единственным светящимся окошком. Там, очевидно, и жил её молчаливый спасатель Мартын со своей собакой.

А дальше за базой не было ничего. Только белая, бескрайняя гладь замерзшего озера Чёрная Ламба. Шесть километров льда до противоположного берега, за которым начиналась непроходимая приграничная полоса. Ни жилья, ни дорог — до самой Финляндии.

— Тётя Зина, — Таня вытерла губы салфеткой и отпила терпкого, кисленького брусничного морса. — А почему гостей так много? Мне Владимир Сергеевич писал, что базу закрыли на ремонт и никого не будет.

Тётя Зина мгновенно перестала улыбаться. Она взяла со стола полотенце, принялась тщательно протирать и без того чистый край столешницы и опустила глаза.

— Закрыли, верное дело, — тихо проворчала она. — С ноября не принимали никого. А тут три дня назад хозяин сам позвонил. Сказал: Зина, готовь домики. Натопи всё, заготовь продуктов на неделю. Гости, говорит, приедут. Старые знакомые.

— А что за знакомые? Вы их знаете?

— Да откуль мне знать? — тётя Зина неопределенно пожала плечами. — Я ж тут всего пять лет работаю. Приехали вот вчера да сегодня. Первые-то — врач из Питера, да журналистка с палочкой, да бывшая учительница… Странные все какие-то. Ходят, молчат. Друг на дружку смотрят, словно волки на опушке. Никто не улыбнется, не заговорит просто так. И Владимир Сергеевич сам не свой…

— А что с ним? — насторожилась Таня. — С Владимиром Сергеевичем?

Тётя Зина вздохнула, воровато оглянулась на дверь и нагнулась к Тане:

— Совсем плох хозяин, деточка. Похудел — одни кости остались, жёлтый весь, как восковая свечка. Почти не ест ничего, всё кашки да бульончики просит. Медикаментов у него в кабинете — целая аптека. Но держится строгачом. На всех кричит, распоряжает. Сказал, завтра в десять утра всё им объяснит.

— Завтра в десять… — повторила Таня.

Разговор прервал Даня, заглянувший в кухню:

— Крч, Татьяна Сергеевна, идите в столовую. Там ужин ща будет для всех. По факту — вас тоже зовут.

Таня поблагодарила тётю Зину за невероятную уху, погладила напоследок Мурзика Третьего и пошла за Даней по широкому коридору.

Столовая базы была оформлена со вкусом: длинный дубовый стол на десять персон в центре комнаты, камин из дикого камня, в котором потрескивали березовые дрова, и панорамные окна, за которыми бушевала нешуточная карельская метель.

Таня шагнула через порог столовой — и моментально замерла.

Разговор, который только что звучал в помещении, оборвался в ту же секунду. Словно кто-то нажал на паузу.

За длинным столом сидели шесть человек. Шесть незнакомых людей, разного возраста и вида. В комнате установилась густая, вязкая тишина, нарушаемая только треском дров в камине и порывами ветра за окном.

Все шесть пар глаз устремились на Таню.

В этих взглядах не было гостеприимства. В них читалось настороженное, колючее любопытство, сдобренное явной тревогой.

Сидевшая во главе стола пожилая женщина в суровом сером кардигане медленно опустила на скатерть длинные металлические спицы и серый шерстяной чулок. Ей было около шестидесяти пяти. У неё было сухое, подтянутое лицо с тонкими губами и въедливым, учительским взглядом из-под очков в роговой оправе. На шее у нее висел массивный деревянный крестик.

Она оглядела Таню с ног до головы — заиндевевшие стёкла очков, два свитера, виноватую осанку — и произнесла через весь зал ровным, чеканным голосом:

— А вы тоже по приглашению, деточка? Ну вот. Значит, все в сборе.

Таня сжала в кармане свой крафтовый конверт с деньгами.

В воздухе столовой пахло не только жареным мясом и хвоей. В нём четко пахло чужими, давно похороненными тайнами.

Тишина, зависшая над столом после фразы пожилой женщины, была настолько плотной, что её, казалось, можно было резать кухонным ножом тёти Зины — прямо вместе с запечённой свининой, чей аппетитный аромат уже заполнял зал.

— Что ж вы в дверях застыли, милочка? — всё тем же ровным, лекторским тоном продолжила дама со спицами. — Проходите, садитесь. Мы тут как раз обсуждали прелести северного гостеприимства. Я Нелли Аркадьевна. Гущина.

Она не протянула руки, лишь коротко кивнула и снова взялась за вязание. Металлические спицы в её сухих, усыпанных пигментными пятнами пальцах возобновили свой сухой, ритмичный танец: тик-так, цок-цок. Серый шерстяной чулок, свисающий с ее колен, казался бесконечным — словно она намеревалась обвязать им всю базу «Чёрные камни» по периметру.

— Татьяна, — представилась Таня, неловко выдвигая массивный дубовый стул с краю стола. — Крапивина. Главный бухгалтер.

— О, коллега по цифрам! — тут же подхватил мужчина, сидевший напротив.

Ему было около сорока. Яркая красная куртка от премиального бренда Arc’teryx была небрежно накинута на спинку его стула, выставляя напоказ идеальный тёмно-синий кашемировый джемпер. Лицо — из тех, что обычно печатают на рекламных билбордах частных медицинских центров: идеальный загар, белоснежная улыбка, аккуратная ухоженная щетина.

Он мгновенно подмигнул Тане, ловко откупорил бутылку тёмно-рубинового бордо и щедро плеснул в её бокал:

— Артём Валерьевич Гнездилов. Клиника травматологии и ортопедии «Сфера Здоровья», Петербург. Если вдруг на карельских льдах вывихнете лодыжку или сломаете шейку бедра — милости прошу, сделаем в лучшем виде, с дисконтом.

Он вытащил из кармана брюк глянцевую визитку с золотым тиснением и ловким щелчком пальца отправил её по полированной поверхности стола прямо к Таниной руке. Обаяния в нем было столько, что оно казалось почти осязаемым — липким, парфюмерным, слегка до неловкости чрезмерным.

— Артём, угомонитесь, — сухо бросила женщина, сидевшая боком к столу.

Ей было под сорок. Строгое тёмное каре, острый подбородок, цепкий, абсолютно недружелюбный взгляд серых глаз. К спинке её стула была прислонена тяжелая тёмная трость с литым металлическим набалдашником в виде головы ворона. Она не пила вино — перед ней стояла лишь кружка с черным кофе, к которому она время от времени прикасалась сухими губами. И курить ей явно хотелось гораздо сильнее, чем находиться в этом обществе: пальцы правой руки ритмично барабанили по скатерти.

— Елизавета Мороз, — коротко представилась она, даже не глянув на Таню. Глаза Лизы беспрерывно сканировали присутствующих, фиксируя каждую мелочь — от Таниных промокших сапог до того, как Артём держит бокал.

Таня, привыкшая по роду службы мгновенно оценивать людей на предмет надежности, быстро перевела взгляд на остальных участников этого странного ужина.

Справа от Артёма сидел мужчина лет пятидесяти пяти. Невзрачный, в выцветшем, но отутюженном до хруста фланелевом пиджаке. Павел Ильич Сташевский — так он тихо представился, едва кивнув Тане. У него были маленькие, цепкие руки мастера-микромеханика. Ел он молча, фантастически аккуратно: резал мясо на одинаковые кубики по полтора сантиметра, а тканевую салфетку после каждого вытирания губ складывал строго вчетверо, ровняя уголок к уголку.

Чуть дальше расположился Ринат Хабибуллин — крепыш сорока пяти лет с лицом человека, привыкшего много работать на свежем воздухе. На его левой руке не хватало трех пальцев — остались только большой и указательный. Когда Артём попытался налить ему вина, Ринат резко закрыл бокал ладонью:

— Не пью.

Отказ прозвучал с такой агрессивной быстротой, что Артём лишь понимающе ухмыльнулся и налил себе ещё. Таня заметила, как Ринат непроизвольно опустил правую руку в карман куртки и принялся перебирать там что-то круглое и гладкое — позже она разглядит тёмную деревянную фишку, какую выдают в клубах Анонимных Алкоголиков за годы трезвости.

Шестой за столом была молодая женщина из Финляндии — Марина Ковтун, дочь хозяина. Ей было около тридцати, изящная, в дорогом свитере крупной вязки цвета топленого молока. Она не прикасалась к еде и за весь вечер не произнесла ни слова, непрерывно листая ленту в смартфоне. Экран выдавал одну и ту же надпись: «Нет сети», но Марина упорно проводила пальцем по стеклу снова и снова, точно пытаясь пробить виртуальную стену.

Седьмой участницей трапезы оказалась Инга — вторая жена Ковтуна. Женщина лет сорока двух, с безупречным фитнес-загаром, в невероятно ярком свитере с леопардовым принтом и массивных золотых украшениях. Она смотрела на всех присутствующих как на досадную помеху своей красивой жизни.

— Нет, ну это просто дикость какая-то! — громко возмутилась Инга, манерно откидываясь на спинку стула и рассматривая свой маникюр. — Восемнадцать километров от трассы! Связи нет, вип-обслуживания нет! Я Вове говорила: давай полетим в Дубай! В Дубае сейчас плюс двадцать восемь, в Бурдж-Аль-Араб отличный сервис! Зачем надо было тащить меня в эту глушь, к этим соснам?!

Никто за столом ей не ответил. Похоже, эту тираду про Дубай Инга произносила уже раз пятый за вечер.

— Деточка, — Нелли Аркадьевна на секунду остановила спицы и посмотрела на Таню через верхи очков. — Вы-то как здесь оказались? В такую погоду нормальные люди дома сидят, чай с малиной пьют. А вы по какому поводу пожаловали к Владимиру Сергеевичу?

Таня пригубила налитое Артёмом вино. Кисленькое, хорошее.

— Я приехала вернуть долг, — честно ответила она. — Профессиональный и финансовый. А вы?

— Долг? — Нелли Аркадьевна издала короткий, сухой смешок. — Какая прелестная формулировка. А я вот приехала помолиться в тишине. Карелия — места святые, древние. Молитва здесь хорошо идет.

Таня слегка прищурилась. Взаиморасчеты не сходились.

— А вы, Артём Валерьевич? — повернулась она к врачу. — Тоже помолиться?

— Я? — Артём белозубо расхохотался. — Боже упаси! Я человек сугубо материалистичный. Владимир Сергеевич пригласил меня на медицинскую консультацию. У него, знаете ли, возраст, здоровье… Попросил посмотреть пару снимков, составить протокол лечения.

— На консультацию? — подала голос Лиза Мороз, звякнув кружкой о блюдце. Скепсиса в её голосе хватило бы на целый ученый совет. — В закрытую на зиму базу? Без оборудования? Как интересно. А я вот приехала писать материал. Очерк о деревянном зодчестве Русского Севера.

— А вы, Павел Ильич? — Таня посмотрела на аккуратного мастера.

— Отдохнуть, — тихо, не поднимая глаз от своей салфетки, пробормотал Сташевский. — Хозяин позвал. Старые связи по ПАТП. Подышать воздухом.

— По работе, — хрипло отрезал Ринат, опережая вопрос.

Таня, привыкшая сверять акты взаиморасчетов до копейки, мысленно подбила промежуточный баланс: Семь человек. Ноль совпадений в показаниях.

Каждый из присутствующих лгал. Лгал легко, буднично, натренированно. Кто-то — с вальяжной улыбкой, как Артём, кто-то — с ядовитой иронией, как Лиза, а кто-то — с глухим раздражением, как Ринат. Единственной, кто ответил правду, была сама Таня — но её правде про «вернуть долг», похоже, никто за этим столом не поверил.

В этот момент дверь кухни отворилась, и в столовую с подносом в руках вошла тётя Зина.

Инга немедленно оживилась: — Женщина! Вы мне смузи принесли? Я же просила: сельдерей, яблоко, немного имбиря и без сахара! У меня детокс!

Тётя Зина остановилась, с удивлением посмотрела на Ингу, затем поставила перед ней пузатую граненую кружку, наполненную густой, тёмно-рубиновой жидкостью.

— Вот твой смузи, милая, — совершенно спокойно огласила тётя Зина. — Брусничный морс. Сама ягоду давила, сахару ни грамма не клала, одни витамины. Пей, печень спасибо скажет.

Артём хрюкнул в бокал, Лиза впервые за вечер едва заметно улыбнулась уголками губ, а Инга, вспыхнув пятнами под загаром, брезгливо отодвинула кружку ногтем.

— Дикари, — процедила Инга. — Абсолютные дикари.

И в этот момент в столовой стало тихо по-настоящему.

Не так, как при входе Тани — теперь тишина упала внезапно, тяжелым, свинцовым пластом. Даже Нелли Аркадьевна замерла, не закончив очередную петлю.

В двустворчатых дверях столовой стоял хозяин базы — Владимир Сергеевич Ковтун.

Таня видела его год назад в коридоре «Аква-Сферы». Тогда перед ней стоял крупный, уверенный в себе хозяин жизни — с расправленными плечами, громким голосом и румянцем успешного дельца.

Человек, который стоял в дверях сейчас, казался его собственной тенью.

Он страшно похудел. Дорогой темно-зелёный свитер висел на нем, как на огородном пугале, открывая иссохшую, дряблую шею. Кожа приобрела тяжелый, землянисто-жёлтый оттенок, а глубоко запавшие глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. Он держался за дверной косяк правой рукой, и Таня увидела, как синеют его ногти от напряжения.

Он был тяжело, смертельно болен — это читалось в каждом его движении, в каждом тяжелом вздохе.

Ковтун обвёл присутствующих за столом медленным, долгим взглядом.

Он прошёлся взглядом по Инге, которая непроизвольно выпрямилась; по Марине, наконец оторвавшейся от телефона; по Ринату, сжавшему в кармане свою фишку; по Артёму, чья улыбка на секунду сделалась натянутой и фальшивой; по Сташевскому, застывшему с салфеткой в руках.

На Тане его взгляд задержался на секунду дольше, чем на остальных.

В его тёмных глаза вспыхнуло что-то странное — не то узнать, не то горькое удовлетворение человека, чьи цифры наконец-то сошлись в итоговой ведомости.