Ключ от снежного дома

Елена Копс

Ключ от снежного дома

ПРОЛОГ

Он не мучился. Сначала было тепло — то густое, отдававшее печным камнем тепло, от которого тяжелеют веки и перестают натягиваться жилы в затылке. А потом наступил холод. Он не обжёг — он просто вошёл внутрь, медленно, как впитывается вода в сухой брезент. Сначала в пальцы ног, потом выше, к коленям, и наконец остановился где-то за грудиной, заменив собой дыхание. Так даже честнее. Двадцать два года — большой срок, чтобы копить долги. Я платил каждый день, по частям, мелкими купюрами чужого стыда и собственной бессонницы. Он платил деньгами. Разница есть? Разница всегда есть.

Ветер над озером не выл — он работал. Ровно, настойчиво, с гулом хорошего промышленного вентилятора он гнал от мыса белую крупу, перемешивая её с ночным воздухом. Следы затягивало за десять секунд. Человек, шедший по сугробам от главного корпуса к бане, на мгновение остановился, обернулся и с удовлетворением посмотрел назад: за его спиной была идеальная, нетронутая гладь. Снег подправлял за ним всё, что он делал. Снег был отличным соучастником.

У проруби на широкой деревянной скамье сидел человек в махровом халате. На голове у него нелепым тюрбаном было намотано влажное вафельное полотенце. Он не мёрз — от распаренного тела ещё поднимался тонкий, едва заметный в темноте пар, а в руке он держал плоскую фляжку. Он не оборачивался на хруст снега. На этой базе не от кого было защищаться, да и глупо заслоняться от того, к чему сам позвал людей за сотни километров.

Человек в халате думал, что к нему подошёл Мартын.

Тот, кто подошёл, остановился в шаге. Ветер на мгновение затих в сосновых кронах, открыв сухой, трескучий морозный воздух.

— Тебе нельзя было сюда, — произнёс пришедший. Голос звучал ровно, почти буднично. — В баню после полуночи не ходят. Тётя Зина сказала бы, что третий пар — не для людей.

Человек на скамейке медленно повернул голову. Полотенце съехало набок. В темноте его лицо казалось высеченным из серого костромского известняка — провалившиеся щеки, темные впадины глазниц. Он всматривался в силуэт перед собой несколько секунд.

А потом он засмеялся. Это был странный звук — сухой, кашляющий, похожий на то, как проворачивают ржавый ключ в замке, который давно никто не смазывал.

Вот тогда всё и стало окончательно понятно. Если человек смеётся там, где надо просить прощения или молчать, значит, разборки окончены.

Удар пришёлся в основание черепа — не сильный, но точный, рассчитанный не на то, чтобы пробить кость, а на то, чтобы выключить свет. Человек в халате ткнулся лицом в мягкий, свежий сугроб у самого края деревянного настила. Он даже не успел выронить фляжку — она негромко звякнула о мёрзлую доску.

Пришедший подождал полминуты, слушая, как сипнет и затихает чужое дыхание.

Потом аккуратно, без суеты, поправил пол халата, закрывая обнажившееся седое колено. Снял с негнущихся ног тяжелые банные тапки и поставил их рядом со скамейкой — ровно, носками к бревенчатой стене бани, будто хозяин просто отлучился на минутку и вот-вот вернётся. Полотенце поправил тоже.

Порывом ветра сверху сорвало тяжелый пласт снега с еловой ветки. Белая пыль засыпала халат, плечи, затылок.

Человек повернулся и пошёл обратно к главному корпусу, подставляя лицо метели.

Снег идёт. Снег ничего не помнит. Это его лучшее качество.

***

Если бы жизнь Татьяны Сергеевны Крапивиной можно было свести к оборотно-сальдовой ведомости, то в графе «Итого дебет» стоял бы круглый, аккуратный ноль, а вот «Кредит» давно уже вылез за границы разумного и грозил заблокировать все её жизненные счета.

Таня умела сводить баланс. Это было единственным, в чём она чувствовала себя уверенно. Фильтры тонкой очистки воды, которыми торговало ООО «Аква-Сфера», требовали дотошности: налоги, акцизы, транспортные накладные, сверки с поставщиками из Китая, вечные требования налоговой объяснить, почему в третьем квартале у них выросла внереализационная выручка. В этом мире цифр всё было прозрачно и подчинялось логике.

В обычной жизни логика пасовала.

За последние три года Таня вывела для себя универсальное правило: если ты чувствуешь себя виноватой — значит, ты ещё жива.

Она была должна тёте Люсе — за то, что та взяла её, одиннадцатилетнюю сироту, к себе после той туманной истории с болезнью, про которую в семье запрещалось говорить. Тётя Люся отдавала ей последнюю пенсию, варила овсянку на воде, чтобы скопить Тане на репетитора по математике, и никогда — слышите, никогда! — не упрекала. Именно эта молчаливая святость тёти Люси связывала Таню по рукам и ногам крепче любого банковского кредита.

Таня была должна бывшему мужу Славе. Слава ушёл два года назад, прихватив с собой кухонный комбайн и лёгкое чувство искренней обиды. «Таня, ты не умеешь отдыхать, — сказал он тогда, аккуратно упаковывая насадку для теста. — Ты даже на пляже считаешь в уме, сколько мы потратили на шезлонги и сколько можно было сэкономить, если бы мы взяли своё полотенце. С тобой невозможно просто жить». Таня не спорила. Она действительно высчитывала. И была искренне убеждена, что раз Слава не стал с ней счастливым, значит, она где-то допустила ошибку в расчётах.

Таня была должна своему директору, Михаилу Юрьевичу, который восемь лет назад рискнул и взял её, выпускницу без нормального опыта, на место главного бухгалтера.

Но главный её долг — тот самый, который тяжелым свинцовым бруском лежал сейчас в бардачке старенького «Фольксвагена Поло», — был перед человеком по фамилии Ковтун.

Таня поправила очки, сползшие на кончик носа, и крепче сжала пальцами холодный обод руля.

Подогрев водительского сиденья скончался ещё в ноябре, аккуратно перед первыми заморозками. Ремонт в автосервисе оценили в двенадцать тысяч рублей. Таня посчитала: двенадцать тысяч — это полтора месяца её рациона, если покупать куру по акции и не брать сыр «Ламбер», а ограничиться «Российским». Поэтому она просто подостлала под задницу сложенный вчетверо шерстяной плед, надела два свитера — тонкий кашемировый вниз и толстый свитер крупной вязки сверху — и решила, что «Поло» вполне жизнеспособен.

Из двух динамиков работал только правый, да и тот издавал шуршащий звук, будто внутри поселилась мышь. По радио передавали новости о приближающемся циклоне из Скандинавии, но Таня переключила на флешку с аудиокнигой по налоговому планированию. Голос диктора успокаивал.

— Зуб подождёт, — пробормотала Таня в пустоту салона. — Зуб терпеливый. Восьмёрки вообще не участвуют в жевании, это рудимент.

Правая нижняя восьмёрка ныла третью неделю. В частной клинике у метро «Дыбенко» за удаление сложного зуба с разъехавшимися корнями попросили шестнадцать тысяч. Таня ушла, даже не сев в кресло. Двенадцать за подогрев сиденья плюс шестнадцать за зуб — это двадцать восемь тысяч. Почти тридцать. Треть от нужной суммы.

Таня протянула правую руку и погладила шершавую крышку бардачка.

Там лежали триста тысяч рублей. Плотный, тяжелый плоский конверт из крафтовой бумаги.

Она копила их восемь месяцев. Восемь месяцев без единого похода в кино, без новых сапог (старые зимние ботинки пришлось сдать в ремонт, где сапожник дядя Миша щедро залил треснувшую подошву прозрачным силиконом), без отпуска в мае, когда все нормальные люди ехали на дачи или в Сочи. Таня никуда не ехала. Таня переводила остаток зарплаты на накопительный счёт под восемь процентов годовых и ела по ночам сыр — тоненькими, практически прозрачными ломтиками, прямо стоя перед открытым холодильником в темноте кухни, сгорая от стыда перед самой собой за эту минутную слабость.

Год назад тётю Люсю сразил инсульт. Не лёгкий микроинсульт, от которого очухиваются за пару недель, а тяжелый, с отнявшейся правой стороной и потерей речи. В обычной городской больнице, куда её привезла скорая, санитарка прямо в коридоре сказала Тане: «Девушка, готовьтесь. Нам койки освобождать надо, долго держать не будем».

Таня помнила тот день до мельчайших деталей. Запах хлорки, мокрых больничных бахил и собственного отчаяния. У неё на карте было сорок две тысячи рублей — всё её жизненное накопление. Реабилитационный центр под Сестрорецком просил двести тысяч только за первый месяц.

Она стояла у окна в коридоре «Аква-Сферы» и глотала слезы, пытаясь составить план продажи своей однокомнатной квартиры на Гражданке, когда к ней подошёл Владимир Сергеевич Ковтун.

Он приехал к их директору по какому-то вопросу о поставке промышленных насосов. Крупный, седовласый, в дорогом кашемировом пальто, от которого пахло хорошим табаком и незнакомым Тане парфюмом. Он застал Таню вытирающей нос бумажной салфеткой.

— Чего ревёшь, бухучёт? — спросил он тогда. Голос у него был низкий, с хрипотцой, манера говорить — грубоватая, хозяйская.

Таня, которая никогда в жизни не делилась личным с чужими людьми, вдруг выложила ему всё — и про тётю, и про реабилитацию, и про квартиру.

Ковтун послушал, достал из внутреннего кармана чековую книжку (Таня тогда обомлела — кто в наше время носит с собой чековые книжки?), выписал бумагу, оторвал её и протянул ей.

Девятьсот тысяч рублей.

— Завтра в банке обналичишь, — сказал он просто. — Тётю вези в Сестрорецк. Там врачи нормальные.

— Я… Владимир Сергеевич… я под какой процент? — заикаясь, спросила Таня, готовясь подписывать договор займа, залог квартиры или вексель. — У меня расписка с собой…

Ковтун посмотрел на неё странно. В его глазах мелькнуло что-то такое, от чего Тане стало не по себе — не злость, не похоть, а тяжелая, свинцовая тоска.

— Отдашь, когда сможешь, — сказал он и хлопнул её по плечу так, что Таня едва не уронила очки. — По частям отдашь. Не сдохну — дождусь.

Таня не понимала. Она перевернула весь свой бухгалтерский мозг, пытаясь найти скрытый мотив. Выгода? Нет, он не просил скидок для своих фирм. Проценты? Он отказался от расписки. Личный интерес? Ковтуну было под шестьдесят, у него была молодая красивая жена, которую Таня мельком видела на корпоративе, и бизнес-империя в Карелии.

Шестьсот тысяч Таня уже вернула за прошлый год — переводила частями на указанный им счёт. Осталось триста. И вот три дня назад в её почтовом ящике на Гражданке обнаружился плотный конверт из плотной бурой бумаги.

Внутри не было бланка. Не было печатного текста.

Только квадратный плотный лист и ровные строчки, выведенные фиолетовыми чернилами от руки:

«Приезжайте. База "Чёрные камни", Северное Приладожье. 15 января, к вечеру. Пора возвращать долги. В.К.»

Странная формулировка. «Пора возвращать долги». Таня хмыкнула, перестраиваясь в правый ряд на выезде из Приозерска. Как будто она избегала выплат! Она отдавала всё до копейки, строго по графику, который сама себе нарисовала в Excel. Но раз кредитор просит приехать лично и привезти остаток наличными — значит, приедет. В конце концов, это был её последний долг. Сдав эти триста тысяч, она впервые за тридцать три года станет абсолютно свободной. Никому. Ничего. Не должна.

От этой мысли в груди даже немного потеплело, несмотря на ледяной сквозняк, поддувавший из-под неплотно прилегающего уплотнителя левой двери.

За Приозерском А-121 окончательно потеряла лоск федеральной трассы. Дорога сузилась, по обеим сторонам стеной встал сосновый бор, присыпанный тяжелым, мокрым снегом. Снег начался полчаса назад. Сначала он летел редкими, красивыми снежинками, похожими на рождественские декорации в витринах. Таня даже улыбнулась.

Потом снег стал гуще. А потом повалил так, будто сверху кто-то вспорол гигантский перинный матрас.

Вспыхнул экран смартфона, закрепленного в держателе на дефлекторе.

— Через двести метров поверните направо, на паромную переправу, — произнёс приятный женский голос из навигатора.

Таня нахмурилась.

— Какая переправа, дура? — спросила она у навигатора. — Середина января! Карелия! Там лёд полметра!

Навигатор не смутился:

— Перестройте маршрут. Двигайтесь к паромной переправе «Хийтола-1». Прибытие парома через четыре минуты.

Таня вздохнула. Навигационные карты явно сбоили из-за отсутствия нормального сигнала. Полосочки связи на экране айфона растаяли ещё километров десять назад. Остался только сухой, бескомпромиссный значок: «SOS. Только экстренные вызовы».

Сумерки в Карелии январе наступают не просто быстро — они падают, как тяжелый занавес в театре, когда отключают свет. В шестнадцать тридцать за окном «Поло» встала густая, серая мгла. Фары выхватывали из темноты лишь стелющуюся плотную белую пелену. Снег перестал быть красивым. Он стал стеной.

Таня сбавила скорость до тридцати километров в час. Очки от разницы температур в салоне начали запотевать по краям. Она потянулась за салфеткой, на секунду отвлекшись от дороги.

В этот момент «Поло» резко мотануло.

Правое переднее колесо влетело в глубокую, невидимую под свежим снегом ледяную колею. Машину повело. Таня ахнула, вцепилась в руль обеими руками, попыталась выкрутить влево, как учили в автошколе одиннадцать лет назад, но легкий хэтчбек уже потерял сцепление.

Время на секунду растянулось, как густой кисель.

«Поло» плавно, почти нежно развернуло боком. Таня успела увидеть в свете фар огромную, занесенную снегом ель, замерла, прижав подбородок к коленям, и закрыла глаза.

Удара не было. Был мягкий, глухой шуршащий звук — как если бы машина влетела в гигантскую ватную подушку. Задняя часть авто провалилась вниз, передняя задралась под углом градусов в тридцать. Двигатель чихнул, звякнул металлом и заглух.

В салоне установилась абсолютная, звенящая тишина.

Слышно было только, как с тихим щелканьем остывает выпускной коллектор под капотом: тик, тик, тик.

Таня сидела не шевелясь секунд тридцать. Руки на руле тряслись.

— Так, — сказала она вслух. Голос прозвучал пискляво и чужо. — Сводка баланса. Повреждения: физические — отсутствуют. Голова цела, ноги целы. Имущественные… ну, бампер, наверное, поцарапала.

Она попыталась открыть левую дверь. Дверь упёрлась в плотный сугроб кювета и поддалась всего на пару сантиметров. Таня вздохнула, перелезла через рычаг переключения передач на пассажирское сиденье и надавила на правую дверь. Та открылась с сухим треском.

Морозный воздух ударил в лицо, моментально перехватив дыхание. Минус пятнадцать, не меньше. И ветер. Ветер на трассе гулял хозяйский, вырывая из рук полость двери.

Таня выбралась наружу, утонув по колено в пушистом снегу.

«Поло» сидел в кювете глубоко и надежно. Задние колеса висели в воздухе, передний бампер ушёл в сугроб по самые фары, которые слабо светили куда-то вверх, в кроны сосен.

Таня достала из кармана телефон. Экран светился холодной синевой: «Нет сети. Экстренные вызовы».

— Отлично, — сказала она сугробу. — Просто замечательно. Дебет с кредитом сошлись идеальным образом.

Она вернулась в салон, достала из бардачка конверт с деньгами, засунула его во внутренний карман куртки, застегнула молнию до самого подбородка и натянула поглубже вязаную шапку. Взяла свой термос с остатками брусничного чая. Заперла машину с ключа — брелок центрального замка пискнул жалобно и слабо.

Снег валил с такой силой, что в пяти шагах уже не было видно собственных следов. Трасса А-121 казалась вымершей. Ни одной попутной машины, ни одного огонька вдали. Только гул сосен и белая мгла.

Таня прислонилась спиной к дверце «Поло», отпила из термоса глоток остывающего чая и подумала о том, что если она замерзнет здесь, то тётя Люся останется без сиделки, а триста тысяч в её кармане достанутся государству как неопознанное имущество. И это было бы самой глупой и нерациональной тратой денег в её жизни.

Вдруг в белой стене метели, там, где угадывался поворот дороги, замаячил свет.

Это был не желтый свет автомобильных фар. Это был узкий, яркий, белый луч мощного светодиодного фонаря. Он пробивал снежную крупу, раскачиваясь из стороны в сторону в такт тяжелым шагам.

Таня замерла, опустив термос.

Из белого небытия медленно выделилась фигура.

Мужчина был огромным. В тяжелом темно-синем тулупе с поднятым воротником, в меховой шапке-ушанке, сдвинутой на самый затылок, он казался не человеком, а частью карельского пейзажа — таким же массивным, как те валуны, что они проезжали час назад.

Он шел по сугробам легко, не проваливаясь, словно под снегом у него была пробита широкая невидимая тропа. В правой руке он держал фонарь, луч которого упёрся прямо в очках Тани, заставив её зажмуриться.

— Эй! — пискнула Таня, заслоняясь ладонью. — Вы не могли бы посветить пониже? Я не нарушитель, я просто… в кювете!

Человек опустил луч. Свет упал на уткнувшийся в снег нос «Поло», затем медленно перескочил на Таню — на её короткую синюю куртку, на сапоги в силиконе, на термос в дрожащей руке.

Мужчина не сказал ни слова.

В абсолютной тишине карельского леса слышно было только его тяжелое, ровное дыхание и то, как ветер шуршит по жесткой ткани его тулупа. Он сделал еще три шага вперед и остановился в метре от нее.

Таня подняла голову. Из-за разницы в росте ей пришлось запрокинуть шею так, что затрещали позвонки.

Густая борода с проседью. Тёмные, глубоко посаженные глаза под тяжелыми бровями. И шрам — старый, белесый, рваный шрам, рассекавший левую бровь и уходящий куда-то под шапку.

Он смотрел на неё сверху вниз — молча, неподвижно и так долго, что Тане стало физически не по себе.

— Извините, — первой не выдержала она, включая свой привычный «бухгалтерский» тон, которым обычно разговаривала с нерадивыми менеджерами. — Вы не подскажете, здесь есть поблизости эвакуатор? Или хотя бы трактор? У меня телефон не ловит, а мне нужно на базу «Чёрные камни». К Ковтуну.

Мужчина продолжал молчать. Его лицо в свете фонаря казалось высеченным из камня. Ни один мускул не дрогнул на его щеках.

Он просто смотрел на неё. Внимательно, тяжело и с каким-то странным, непонятным Тане ощущением глухой, давно похороненной боли.

***

Молчание человека в тулупе затягивалось, приобретая совсем уж сюрреалистический характер.

Таня, привыкшая к тому, что на любой вопрос в этой жизни должен следовать либо четкий ответ, либо мотивированный отказ, сделала невольный шаг назад. Снег под силиконовой подошвой ботинка предательски хрустнул.

Мужчина наконец сдвинулся с места. Он не сказал ни слова. Просто опустил фонарь и медленно пошагал вокруг увязшего «Поло».

Он обходил машину по дуге, точно эксперт-криминалист на месте происшествия: заглянул под задний бампер, задержал луч на повисшем в воздухе колесе, ткнул носком тяжелого сапога в наст у переднего крыла и снова поднял взгляд на Таню.

Свет фонаря на мгновение выхватил её лицо — маленькое, с покрасневшим от мороза носом и заиндевевшими ресницами за стёклами очков. Мужчина тяжело вздохнул — звук получился глубоким, как гул печной трубы при сильном порыве ветра, — развернулся и пошёл прочь.

Он просто шагал обратно в белую стену метели, сворачивая за темно-зелёные туши сосен.

— Эй! — Таня от неожиданности чуть не поперхнулась остывшим чаем. — Вы куда?! Вы серьезно?! Вы что, просто посмотрели?! Как на музейный экспонат?!

Снежная пелена мгновенно поглотила его широкую спину. Ни ответа, ни отклика — только шуршание ветра да сосновый гул.

— Потрясающе, — сообщила Таня уходящему сугробу. Голос от возмущения перешёл на фальцет. — Потрясающий карельский сервис. Человек застрял в лесу, к нему выходит местный Илья Муромец, оценивает степень ущерба, выставляет мысленно чек и уходит пить чай! Логика! Где здесь элементарная человеческая логика?!

Она залезла обратно на пассажирское сиденье «Поло», хлопая дверью с такой силой, что с крыши на лобовое стекло обрушилась целая шапка снега. В салоне было холодно, как в морозильной камере. Таня прижала к груди термос, поджала ноги и принялась энергично дуть на пальцы в тонких перчатках.

Если этот молчун не вернётся, у неё есть выбор: либо ждать утра и надеяться на проезжающий грейдер, либо замерзать экономно, экономя остатки тепла под шерстяным пледом. Внереализационные расходы возрастали с каждой минутой.

Прошло ровно семь минут. Таня засекла по электронным часам на приборной панели.

Из глубины леса донёсся низкий, ровный рокот. Это был не звук автомобильного мотора — звук был стрекочущим, сухим и мощным. Через тридцать секунд сквозь метель пробился двойной ксеноновый луч, и на дорогу выкатил тяжелый рабочий снегоход. За собой он тащил широкие сани-волокуши, в которых хаотично валялись толстые пеньковые канаты, металлический трос и пара совковых лопат.

Снегоход глухо чихнул и остановился в трех метрах от «Поло».

Огромный мужчина слез с сиденья, не глуша мотор. В темноте он казался ещё больше. В руках у него уже был тяжелый стальной трос с двумя массивными крюками.

Он подошёл к пассажирской двери, потянул её на себя и взглянул на Таню.

Таня набрала воздуха в легкие, готовясь выдать заранее отрепетированную тираду о том, что воспитанные люди предупреждают, прежде чем уходить в туман, и что оказание помощи попавшим в бедствие — это не одолжение, а статья Уголовного кодекса, но мужчина опередил её.

— Ключи, — произнёс он.

Голос у него оказался треснувшим, густым и низким, словно им не пользовались несколько лет за ненадобностью.

Таня моргнула: — Что «ключи»? Вы хотя бы представились бы для начала! Я, между прочим, Татьяна Сергеевна, я еду на базу…

— Нейтраль, — перебил он её, ровно на полтона тише, но так, что слово прозвучало как команда на плацу.

— Да я понимаю, что нейтраль! Но вы мне скажите, трос вы куда цеплять будете? У меня там пластиковый обвес, если вы сорвёте проушину, ремонт обойдется…

— Сидите, — произнёс мужчина. Это было уже третье слово.

— Да как я буду сидеть, если вы…

— Не мешайте.

Четыре слова. Законченный, исчерпывающий диалог.

Мужчина нагнулся, буквально вытолкав Таню плечом глубже в салон, дотянулся огромной, пахнущей солидолом и морозной хвоей рукой до замка зажигания и повернул ключ. Приборная панель слабо мигнула. Он сам перевёл рычаг КПП в нейтральное положение, выпрямился, хлопнул дверью так аккуратно, что Таня даже не качнулась, и ушёл к бамперу.

— Медведь карельский, — пробормотала Таня, прижимаясь носом к заиндевевшему стеклу. — "Сидите, не мешайте". Я между прочим за рулём одиннадцать лет! У меня безаварийный стаж в «Росгосстрахе»!

Снаружи раздался металлический звон. Мужчина легко, без видимого усилия, опустился на одно колено прямо в сугроб, залез рукой куда-то под переднюю банку «Поло», зацепил трос за силовую раму и поднялся.

Он не стал разматывать канаты. Не стал просить Таню подруливать или газовать. Он просто шагнул к снегоходу, перекинул ногу через сиденье, плавно прибавил газ.

Трос натянулся со струнным гулом. Гусеницы снегохода выбросили вверх два фонтана рыхлого снега, цепляясь за наст. «Поло» вздрогнул, издал жалобный всхлип резиновыми уплотнителями, мягко выскользнул из ледяного плена кювета и встал на ровную колею дороги.

Всё заняло сорок секунд.

Мужчина заглушил снегоход, снова слез, отцепил трос, в три движения скрутил его в идеальное кольцо и бросил в сани.

Таня выскочила из машины, ежась от мороза: — Спасибо, конечно! Сколько я вам должна за эвакуацию? У меня наличными только… в общем, мелкие есть, я могу заплатить за вызов!

Мужчина остановился. Перевёл взгляд с её очков на разбитую колею, потом на темноту за её спиной.

— На «Ламбу»? — спросил он. Голос звучал совершенно безразлично, словно ему было всё равно, ответит она или просто улетит на луне.

Таня замялась: — Ну… в приглашении написано «Чёрные камни». Но навигатор говорил что-то про Чёрную Ламбу. Это одно и то же, да? Владимир Сергеевич Ковтун…

Он не дослушал. Просто коротко кивнул, повернулся, сел на снегоход и завел мотор. Задний красный фонарь вспыхнул рубиновым светом.

— За мной, — бросил он через плечо, развернул тяжелую машину прямо на узком полотне дороги и медленно поехал вперед, показывая «Поло» правильный след среди перемётов.

Таня прыгнула за руль, вставила передачу и потихоньку тронулась следом.

В свете фаровых лучей его спина в синем тулупе казалась монолитной. Он ехал небыстро — километров двадцать в час, ровно столько, чтобы её десятилетний хэтчбек не сорвался снова в глубокий снег. Время от времени он слегка поворачивал голову, проверяя в зеркале заднего вида, держится ли она на дистанции.

Таня смотрела на эту широкую спину и ловила себя на совершенно нерациональном, раздражающем чувстве.

Ей было интересно.

Кто он такой? Инструктор? Сторож? Простой местный мужик, которому Ковтун платит за расчистку дорог? По возрасту — лет сорок пять. Проседь в бороде строгая, не стариковская, а шрам над бровью… Откуда у человека такой шрам? Это не от кухонного ножа и не от драки у сельского клуба. Такой след оставляет либо сорвавшийся стальной трос, либо битое стекло.