Москва - Питер, мы обязательно встретимся

Елена Кондратьева

Москва - Питер, мы обязательно встретимся

Москва – Питер, мы обязательно встретимся.

1.

Я терпеливо вглядывался в своё отражение в зеркале. Длинная борода превращала меня в старика, а ведь мне было всего сорок лет. И зачем я отрастил её? Я не собирался идти в священнослужители. Ответ был прост – мне было лень бриться, честно сказать, иногда даже было лень почистить зубы или вообще встать с дивана. Не важно было, как я выглядел, никто не смотрел на меня взглядом полным любви и обожания, никто вообще не смотрел на меня кроме курьера, каждый день приносящего мне пиццу. Кожа под бородой страшно чесалась и зудела, но мои руки все равно не торопились брать ножницы вплоть до сегодняшнего дня. Сегодня Настя должна была позвонить мне по скайпу.

Живая душа, единственная живая душа, которой я почему-то был интересен. В самом деле, я был неинтересен даже самому себе, каждый день я проживал надеясь, что он быстро закончится и, возможно, завтрашнее утро принесёт мне что-то новое и радостное, но нет. Каждый очередной день повторял предыдущий, и неделя за неделей состояла из каскада серых, занудных и однообразных дней. Я забыл, когда в последний раз выходил из дома. Кажется, три дня назад я вышел на террасу, чтобы отогнать чью-то зловредную овчарку, что постоянно норовит залезть в дыру в моем заборе и не закрывает свою чёртову пасть, пока вконец не охрипнет. Едва я ступил на террасу, как меня вдруг охватило странное чувство тревоги, я не желал идти дальше, а хотел вернуться в свою обитель — страх перед внешним миром сковывал меня. Так что я просто кинул в псину тапку и вернулся в дом. Я не попал, и мохнатая зараза ещё долго лаяла, бегая по моему двору. Я включил телевизор громче, чтобы заглушить лай. Это не помогало, и я просто терпел гавканье, лень было выйти и отогнать псину, лень было заделать дыру в заборе, что бесспорно решило бы проблему раз и навсегда.

Все свои дни я проводил либо перед телевизором, смотря запоем все сезоны отечественных сериалов (почему бы и нет, если мне не нужно вставать на работу) либо сидел в «одноклассниках». Я пытался найти своего сослуживца Валеру, перелопатил уже тонну страниц, но все безуспешно, у этого гада была очень распространённая фамилия. Я наблюдал за тем, как живёт моя бывшая жена. Я понимал, что это ненормально следить за жизнью уже чужого мне человека, но не мог отказать себе в этом удовольствии. Только по фото я мог наблюдать, как растёт мой сын. В прошлом месяце он пошёл в третий класс. Я смотрел на его фото и как будто бы был вместе с ним, по крайней мере такие эмоции я испытывал, и мысленно это я держал его за руку, а не этот повеса – её новый муж. Ещё я любил просто смотреть на других людей, у которых была интересная жизнь: как они путешествуют, как целуются, как задувают свечи на торте у дочки на дне рождения, на молодых людей – парней и девушек, у которых все ещё впереди, которые не профукали свою жизнь, как я.

Одной из таких была Настя. Я случайно забрел на её профиль, и не смог отказать себе в удовольствии попялиться на её фотографии. Это была девушка двадцати двух лет, её волосы были цвета червонного золота, натуральные – поскольку на носу имелись веснушки – пышные и волнообразные, нос был вздёрнутый, и придавал ей некое ребячество, а глаза голубые – бездонные. Я просматривал её фотографии несколько часов, начал ещё с детских альбомов, и с каждым фото я все больше восхищался ею. На каждом фото она улыбалась, её яркие голубые глаза светились. Она жила полнотой жизнью, у неё было все, что было недоступно мне. Когда время перевалило за два часа ночи, я решил свернуть свои ночные разглядывание женских фото и пойти спать, случайно поставив фотографии Насти оценку в два балла.

Проснувшись на следующий день, (я просыпался именно днём, доводя себя до изнеможения ночью, чтобы подольше поспать, так день становился короче и, а следовательно, безвозвратно приближалось мгновение моей скорой смерти) я, как всегда, побродил по дому, заглянув в комнаты на втором этаже, в очередной раз погасил в себе желание прибраться там и отправился бездумно пялится в окно. Мне нравились тишина и спокойствие, время как будто бы останавливалось, и я на мгновение даже почувствовал некоторую радость от пейзажа за окном. Там вдалеке протекала речка – красивая, прозрачная, холодная. Вот бы хоть раз сходить туда и просто поглазеть на водную гладь. Я отдёрнул себя. Сколько ты уже не выходишь из дома? – Спросил я сам себя. Четыре? Нет – в следующем месяце будет пять лет. Подумать только.

Опять этот злостный, раздражающий лай! Мне хотелось самому начать лаять во все горло, только бы перегавкать это существо и заставить его заткнуться! Я, как обычно, сел за компьютер и вошёл в «одноклассники», там меня ждало письмо от Насти. Я остолбенел. Это та самая девушка, фото которой я разглядывал пол ночи. Чего она хочет? Дрожащими пальцами я взял мышку, нажал на кнопку и открыл письмо. В нем был вопрос: “Почему ты поставил мне два?”

Я быстро закрыл письмо, выключил компьютер и принялся бессмысленно, как обычно, слоняться по дому, даже забрался на чердак, подышал многолетней пылью, потом заставил себя спуститься вниз. Я включил телевизор, по НТВ шел одиннадцатый сезон моего любимого сериала. Это было то, что надо. Я пытался отвлечься. Эта девушка. Когда я открыл то письмо, дрожь пробежала по моему телу, мышцы напряглись, а в мозгу стали крутиться мысли о ней. Вот уж странные чувства, такие я испытывал только к жене – бывшей жене – десять лет назад. А сейчас? Я даже не знаю эту девушку. Почему меня трясет?

Просмотрев все, что шло по НТВ, доведя себя до полусонного состояния, я все –таки открыл одноклассники и ответил ей, что я поставил двойку случайно.

Если день нормальных людей за городом начинался с криков петуха, то мой начинался в гавканья зловредной собаки. И все было бесполезно, сколько раз я вызывал плотника починить забор и залить основание бетоном, эта сволочь умело делала подкоп. И я не мог понять, почему она стремилась забежать именно в мой двор? И где, черт подери, её хозяин? Я был уверен, что общение с Настей ограничилось теми двумя репликами, я объяснил ей, что нажал двойку случайно, и этого хватит. Но я опять получил от неё письмо: “Давай познакомимся. Расскажи о себе”.

Я проглотил образовавшейся комок в горле. Рассказать о себе? Я даже выдавил из себя смешок. Я одинокий затворник сорока лет, живущий в доме, из которого не выходил уже пять лет, разведён и брошен, с пролежнями от постоянного лежания и просмотра телевизора, с длинной неухоженной бородой, с больной печенью, бесцельно проживающий эту жизнь в ожидании кончины. Тебе понравится такой, а, Настя? Возможно, ты просто ошиблась, и написала это письмо не мне? Я не стал отвечать.

Но Настя была настойчивой, наверное, было что - то во мне, что заинтересовало её. Может, я ещё не до конца потерян в этой жизни? Она прислала знак вопроса. Я ответил вопросом на вопрос и спросил, почему она решила вдруг пообщаться со мной. Она сказала, что у меня добрые глаза.

Слово за словом, запятая за запятой, без орфографических ошибок, мы стали общаться с ней по нескольку часов каждый день. Те недолгие секунды пока она не отвечала, казались мне вечностью, я ждал её сообщения, как верный пёс, (о боже, нет, только не про собак, увольте!). Четыре дня в неделю она работала в салоне до позднего вечера, она была парикмахершей, или как сейчас принято говорить, стилистом. Я ждал её возвращения, на листок бумаги я набрасывал примерные темы для разговора и вопросы, которые хочу ей задать. И вот вчера, она пожелала поболтать по скайпу. Я не хотел, чтобы она видела меня таким, какой я сейчас, на моей страничке в «одноклассниках» выставлено фото, где я ещё молод и хорош собой, с искрой жизни в глазах. А сейчас я кто? Просто угасающий старик, которому идёт пятый десяток. Я согласился, согласился, потому что дико хотел увидеть её, увидеть, как она скидывает свои шелковые, рыжие локоны за плечи, когда они мешают ей, как она наклоняет голову, слушая меня, как моргает, хлопает длинными ресницами и морщит нос, как трогает мочку уха. Ради этого я даже сбрил свою многолетнюю, запутанную бороду. И вот этот день пришёл.

Я очень плохо спал, волновался, как школьник перед контрольной, сердце билось, как бешеное. Это будет моё первое общение с живым человеком, кроме курьера и соседки, тем более с такой красивой девушкой, как Настя. Я очень долго не мог выбрать хорошее место для связи, моя уставшая физиономия смотрелась совсем неподобающе при ярком солнечном свете, но, когда я задёргивал шторы, все было ещё печальнее, я выглядел, как скелет – надо бы мне начать лучше питаться, да что там, для начала съесть что-то кроме пиццы, и прожить один день без алкоголя. Я придвигал стол с компьютером к разным стенам, но все было не так, стены были с облупившейся краской, ни одна из них не казалась мне добротной, чтобы я уселся на её фоне. Время поджимало, я устал, поставил компьютер на прежнее место, сел, успокоился, налил в бокал коньяк, принял звонок от Насти.

–

Привет, Питер, – поприветствовала меня она.

–

Привет, Москва, – ответил я. От чего - то ей очень нравилось такое приветствие, и я не возражал.

–

«Как ты?» —спросила она.

–

«Потихоньку», —

сказал я. Меня начинает потряхивать от волнения, ноги начинают дрожать, но как же хорошо, что она этого не видит. Какая же она красивая. Ее образ меня просто завораживал. И чего я так боюсь и стесняюсь? Ну поговорю я по скайпу с красивой девушкой, это ведь ничего не значит, она в Москве, я в Питере, мы все равно никогда не встретимся.

–

Может, когда–нибудь увидимся в живую? – поинтересовалась она.

2.

Почти каждую ночь мне снилась моя жена – бывшая жена – Ольга. И хоть я был бесконечно зол на неё за то, что она сделала со мной, сон не был кошмаром, скорее сладостным бредом, из которого я не хотел выбираться. Сон повторял один момент из нашей семейной жизни, её самое начало, когда она ещё не показала мне насколько она на самом деле испорчена, и я ещё был одухотворён тем, что у меня такая женщина. Она работала риелтором, продавала квартиры старые и новостройки, не хватала звёзд с неба, весь семейный бюджет был на мне. Она была никудышным продажником, я даже не знаю, зачем она вообще пошла в ту сферу деятельности.

Это была пятница, мы сидели в уютном ресторане и пили вино. Я был в костюме, без галстука, как сейчас помню, рукава немного сдавливали мои бицепсы, не то, что сейчас, мои кривые ручонки болтались бы в нем. А вот она, она была великолепна! Тонкая, идеальная ножка лежала на другой, она подёргивала изящной туфельной без задника, тонкие пальчики с длинными ногтями убирали густые, волнообразные, длинные пряди с лица, в этом приглушённом свете её лицо казалось мне ещё более красивым, голубые глаза казались ещё ярче, веснушки добавляли пикантности. На ней было невесомое красное платье, длинное со шлейфом, который она несла в руках.

Ей названивали по работе, нужно было показать одну квартиру. Я просил её отказаться и продолжить ужин со мной, я знал, что навряд ли сделка закончится успешно, а вот вечер пойдёт коту под хвост. Однако она была настроена решительно, была уверена, что клиенты, посмотрев квартиру, её обязательно купят, и тогда мы сможем целый месяц ужинать в этом ресторане. Я не смел её переубеждать, и мы поехали на объект. Оказалось, что там ещё идёт строительство. При входе на нас нацепили каски и отправили дальше во двор. Покупателя ещё не было, мы решили подождать наверху. Наши ноги тонули в глине, её изящные туфельки испачкались в земле и грязи, но она говорила, что все нормально. Я держал её руку, она теряла равновесие - моя стойкая, упрямая женщина. Квартира была на десятом этаже и нам пришлось подняться по лестнице пешком, было тяжело, ей явно было тяжелее, чем мне, но она не подавала виду, что ей тяжело.

Ничего особенного – бетонные стены, да и только. Мне было сложно представить квартира в целом, поскольку я видел ещё только её основу, но она могла это сделать. Этот момент я запомнил навсегда, он снился мне каждую ночь. Она проходила по коридору вдоль этих серых, безжизненных стен, окон ещё не было, и в их проёмы врывался ветер, играл с подолом её платья и её волосами, она шла вперёд и рассказывала мне об этой квартире, доме, строительной компании, я не внимал, а смотрел на неё и наслаждался её чудесным образом. Я был счастлив тогда. Неужели это моя женщина? Неужели она вся моя?

Я шёл за ней, пытался догнать, пытался ускорить шаг, бежал, гнался, но она ускользала. Эти стены превращались в бетонный лабиринт, она проходила то влево, то вправо, я следовал за её развевающимися волосами и подолом платья, она смеялась. Иногда, когда она куда-то поворачивала, я бежал туда же, но она вдруг исчезала. Комната была пуста, я шел дальше, искал везде, ее не было. В этот момент я всегда просыпался в поту, моё сердце колотилось в бешеном ритме. – «Это сон, просто сон», – твердил я себе под нос и пытался восстановить дыхание. Я снова засыпал и оказывался в том же лабиринте. Ее не было, её нигде не было! Но я слышал её смех где-то вдалеке, я бежал на звук, спотыкался, бежал со всех ног, но звук был уже в другом месте и так до бесконечности. Мне становилось плохо, страшно, я чувствовал, как меня покидают силы. И в момент наибольшего напряжения я снова резко просыпался. На этот раз мне было намного хуже. Не было варианта снова уснуть, я бы вновь оказался в этом проклятом лабиринте. Я наливал до верху бокал коньяка и выпивал его большими глотками, потом шёл к окну и пялился на звезды, напряжение в моих венах постепенно угасало и приходило приятное опьянение, а с ним спокойствие. Я засыпал, мне более ничего не снилось.

Вчера же после разговора по видеосвязи с Настей мне приснился совершенно иной сон. В нем не было моей жены - бывшей жены, не было пугающих лабиринтов и отсутствовал всяческий страх. Мы гуляли по полю из одуванчиков - я и Настя, она держала меня за руку, моя рука твёрдая, мускулистая, не то, что сейчас, я снова физически здоров. Она в длинном, белом, лёгком платье до колен, на голове соломенная шляпка, рыжие волосы развиваются на ветру, солнце красиво высвечивает на веснушки на её лице, она тоже смеётся, но это не звучит зловеще, скорее задорно как-то. Поле из одуванчиков простирается до самого горизонта, и мы не видим его конца. Но мы не идём по нему с какой-то целью, Мы и не хотим, чтобы оно когда-нибудь заканчивалось, мы просто наслаждаемся этим моментом. Она останавливается, приподнимает свою шляпку и целует меня, так недолго, мельком, и мы снова идём вперёд, она называет меня черепахой, говорит, что я иду медленно.

Проснувшись утром после этого сна, я впервые за несколько лет по-настоящему выспался. Я не вскочил с постели, проснувшись в холодном поту среди ночи, я проснулся утром. Кажется, я слышал, как кукарекает соседский петух. Блаженство.

И что же мне было делать? Девушка, с которой я переписывался два месяца, захотела увидеться в живую. Я не ожидал такого поворота событий, думал, что наше общение ограничится переписками, редкими звонками как максимум. Но мы разговаривали каждый день по нескольку часов, и теперь она желает увидеть меня воочию. Как? Мы не обсуждали, как и где, даже в каком городе – в Москве или в Санкт-Петербурге. Я с испугу сказал да, решил, что потом придумаю отговорку, почему мы не сможем встретиться и постараюсь растянуть наше невербальное общение как можно дольше, чтобы у меня был хоть какой-то смысл жить дальше. Но проблема была в том, что я действительно хотел с ней встретится, я страстно желал этого в глубине своей одинокой души. Я понимал, что не смогу поехать в Москву, но ведь она могла приехать ко мне. Только вот мне как мужчине следовало бы встретить её на вокзале и отвести в приличный ресторан. Не мог же я сказать ей, чтобы она прямиком ехала ко мне домой? Господи, да я ведь даже калитку ей не смогу открыть! А что если мне сослаться на то, что я заболел и не способен её встретить, и сказать ей это, когда она уже будет в поезде? Отличная идея! Тогда мне не нужно будет выходить из дома, ведь мне нехорошо. Отличный, отличный предлог. Только одна загвоздка – нужно привести дом в приличное состояние. Сейчас сюда страшно приводить гостей, да и с себя стряхнуть пыль не помешает.

Мы договорились встретиться, но пока что не обсуждали определённую дату. Мне это было на руку, мне нужно было время. Мы, как обычно, переписывались о том и сем, она спросила меня о родителях. Я рассказал ей о матушке, не хотел упоминать об отце, но пришлось, она настаивала.

Моя матушка была чудесной женщиной, я никогда не называл её матерью или мамой, матушка и только. Она работала учительницей в нашей сельской школе, очень любила детей и свою работу. За ней было приятно наблюдать, когда она писала планы уроков или проверяла тетрадки, это её так увлекало. Мой отец работал на заводе, кажется, электро-вычислительных приборов, но точно не помню. Матушка очень любила меня, заботилась обо мне, а вот отец должного внимания ко мне не проявлял. Я как будто бы был назойливой мухой, всегда мешал ему, всегда приходил не вовремя и просился на ручки. То он читал газету, то фильм был больно интересный, то он собирался к другу на пьянку. Иногда он делал попытки поиграть со мной, брал меня на руки, пытался играть, но его хватало на пятнадцать минут, с ребёнком пяти лет было неинтересно, с ним нельзя выпить стакан водки, и он не играл в карты, как его друзья. Он брал меня на руки и сажал на пол, испытывая отвращение, даже не смотрел на меня, будто бы я был чем-то гадким и противным, будто бы об меня можно было испачкаться.

Чем старше я становился и чем чаще просил его внимания, тем чаще он уходил из дома. Матушка говорила, что он просто азартный, не может остановится, когда играет в карты, да и пьянство тоже болезнь. Это ничего, все ровно рано или поздно он вернётся домой. Когда он не приходил ночевать домой, она плакала, она не могла проверять тетрадки, глаза были мокрыми от слез. Я старался успокоить её, но она говорила, что мне ей не помочь и лучше ей побыть одной. Когда я видел матушку плачущей, на мои детские глазки тоже наворачивались слезы. Отец мог не принести зарплату за месяц и проиграть её в карты. Матушка говорила, что это ничего, так бывает. Их ведь в семье двое, так что месяц мы жили на её зарплату. Отец стал ночевать дома все реже и реже, и когда мне было пять лет, он объявил, что уходит от нас. У него есть женщина без детей, и он в неё влюблён.

Матушка смиренно приняла это, она не стала скандалить, плакать или просить его не уходить. Она молчала, в душе она надеялась, что он не уйдет. Она смотрела, как он собирает свои вещи, в глаза её просились слезы, но она их сдерживала, хотела казаться сильной. Она надеялась, что он ещё передумает, обнимет её крепко-крепко, и вот тогда она заплачет. Но он ушёл. Напоследок он посмотрел на матушку, безразлично, как на пустое место на стене, на меня посмотрел и скорчил гримасу, я был ему неприятен. Я не знал, почему.

Матушка всегда ждала его возвращения. Она часто сидела за обеденным столом и наблюдала в окно, прислушиваясь, не скрипнет ли железная калитка. Когда кто-то стучал или пытался открыть её, она хватала свою шаль и бежала туда в надежде, что это отец. Но нет - приходили соседи или родственники. Нет.

Когда я стал взрослее, я спрашивал у матушки, почему отец ушел. Она не знала, что ответить, как и на мой вопрос, почему он относился ко мне с таким презрением. Ну что ты, Юрочка, он всегда тебя любил, он просто не мог показать это и хранил внутри, он очень хороший отец и муж. Он... И она начинала плакать.

Матушка помогла мне окончить школу и поступить в университет. Я всегда ею восхищался, она была заботливой женщиной. Я всегда был хорошо одет, уроки всегда были выучены, дома всегда было чисто, и было, что поесть. При том, что, когда отец ушёл, он оставил на ней свои карточные долги, она как-то умудрилась их отдать и причём очень быстро, взяла дополнительные уроки, репетиторство, вечернюю школу, ночью мыла полы. Я любил её, я знал, что, когда буду учиться, буду подрабатывать где-нибудь по вечерам, и обязательно ей все возмещу.

Об отце мы никогда не вспоминали. Но вплоть до восемнадцати лет, пока я не уехал учиться, я видел её у окна за обеденным столом, прислушивающейся, не скрипит ли калитка. За все время отец не объявился, не написал ни строчки, не поинтересовался, как живёт его сын. Мы не знали о нем - ни где он, ни как он. Я не мог понять, как же мужчины могут так поступать с детьми — в один день просто захотеть и уйти, и ничего в груди у них не екает. Может, там и нет ничего, ничего человеческого? Просто подобие. Как можно создать величайший в мире шедевр и отказаться от авторства? Как? Как же?

В первый же месяц учёбы в университете я устроился официантом в вечернюю смену. С матушкой я созванивался каждый день, жил в общежитии, на всем экономил, чтобы отвезти ей деньги. Она была славной женщиной, слишком уж доброй, мягкой, податливой. Не брала мои деньги, тайком запихивала их мне назад в сумку или в карман. Я усвоил урок, на следующий месяц я привез ей два пакета с продуктами. Она не смогла отказаться. Мы всю жизнь на всем экономили, я купил ей все, на что она смотрела и не могла позволить купить. Мы впервые в жизни выпили вина. Она отнекивалась пить с родным сыном, но мне было восемнадцать, уже было можно. Никогда еще я не видел свою матушку такой расслабленной, спокойной, счастливой. Это был наш последний вечер, проведённый вместе. Ей было пятьдесят пять. Она умерла, когда я был на учёбе. Инфаркт. Сердце было слишком слабое, слишком много в нем было доброты и тепла.

3.

Следующим утром я охотно открыл глаза. Обычно я лежал до последнего, чем позже мой день начинался, тем было лучше, тем скорее он шёл к концу. Иногда мне вообще не хотелось вставать, и я проводил в постели половину дня. Каждый из дней тянулся, как пожёванная жвачка, бесконечно и нудно, не было даже надежды, что завтра сулит мне что - то новое. Но теперь, когда у меня появилась Настя, я с нетерпением открывал глаза и тянулся к телефону, чтобы прочитать её – «доброе утро». Как будто бы в темноте моей мрачной души загорелся огонёк. И вот оно - её «доброе утро», заряд бодрости на целый день.

Обычно жизнь была настолько мне не мила, что вместо завтрака я пил стакан коньяка или водки. И вот тогда жизнь начинала казаться мне мёдом, не было жены, которая меня бросила, не было моего сына, чьи важные моменты жизни я упускал, и моего горького одиночества тоже не было. Я просто стоял у окна и пялился на улицу, на проходящих мимо людей – детей, пожилых, парочек, тех у кого была жизнь, тех, кто мог без труда выйти на улицу. Я же был затворником. Вторую половину дня я проводил за компьютером, просматривая профили живущих людей, подливая себя алкоголя в гранённый стакан, мечтая, что это я, а не они, хожу по белому песку у моря, и на рыбалке с большой рыбой в руках, и в школе, держу сына за руку. Я подливал и подливал себе алкоголя, чтобы иллюзия меня не отпускала, чтобы не дай бог не осознать, что вот он я – старик за старым компьютером, развалюха, мечтающий о тихой смерти. Если бы в дом ворвались грабители с пистолетом, я бы без раздумья подставил лоб к дулу и принял кончину.

В то утро я как обычно выпил стакан конька, ничем не закусив, терпкое тепло обожгло пищевод и прокатилось по всему телу. – Хорошо! – буркнул я себе под нос. Настя молчала, она всегда писала мне в метро по дороге на работу, а на работе я не отвлекал её своей пустой писаниной. Я хотел было пойти в своё излюбленное место, постоять у окна и поглазеть на улицу, но отчего - то мне захотелось побродить по дому. Дом был довольно большой, кухней я не пользовался, в две спальни наверху я не заходил уже года два, да и не собирался, слой пыли наверно там был огромный. Внизу была моя кузня, я называл ее мастерская, так звучало солиднее, раньше это была оранжерея, моя жена – бывшая жена хотела выращивать там розы, но дело не дошло даже до посадки семян. Я превратил её в мастерскую, она отлично вмещала все мои инструменты и там была печь – горн для обжигания железа. Я смотрел на неё - холодная, безликая, она так скучала по языкам огня, разинула свою пасть и словно бы просила меня выковать что – нибудь. Все мои инструменты – кувалда, молоток, бородки – все они были покрыты слоем пыли, на наковальне остался кусок железа, который я так и оставил недоделанным, время в той комнате как будто бы застыло. Мне отчего - то жутко захотелось взять инструмент. Зачем? Старик уже, наверное, ни на что не способен. Поднимешь сейчас молот своими слабыми ручонками? Нет, ты можешь поднимать только стакан с ядом.

Картины из прошлого проносились в моей голове – я ещё молодой и полный сил работаю кувалдой, мне так это нравится, железо слушается меня, принимает причудливые формы, все мои заказчики довольны и изумляются моей тонкой работе, молва обо мне идёт через весь Санкт – Петербург. Деньги, у меня наконец то много денег. И кажется теперь Ольга – моя жена наконец будет довольна, но нет. Все не так.