Ваш звонок очень важен для нас

— Когда?

— Воскресенье. 8:17.

— Точно?

— Точно. Я посмотрел на часы. Привычка — тридцать восемь лет на заводе, там минуты считают.

Сергей Анатольевич записал: «Соловьёв, воскресенье, 8:17. Голос жены. Тема — отказался уточнять. Год траура. Точность времени — исключительная».

Вечером, дома, Сергей Анатольевич разложил записи на столе. Тамара Ивановна уже спала, кот (не Чубайс, а другой — серый,named Барсик, потому что в Сторожевом имена котам давали по какому-то неведомому принципу) дрых на телевизоре, и было тихо. Сергей Анатольевич любил эту тишину — тишину, в которой думается.

Он выписал факты в столбик:

Лидия Михайловна — воскресенье, ~8:00. Звонила мать. Тема: прощение. Мать умерла 3 года назад. Николай Зуев — воскресенье, ~8:00. Звонил брат. Тема: снятие вины. Брат умер 8 лет назад. Кира — воскресенье, ~8:15-8:20. Звонила мать. Тема: поддержка. Родители погибли 6 месяцев назад. Виктор Петрович — воскресенье, 8:17. Звонила жена. Тема: отказался говорить. Жена умерла год назад.

Четыре человека. Один день. Один промежуток — от восьми до восьми тридцати утра. Все звонки — от мёртвых близких. Все — без номера, без записи, без следа. Все — с советом, с утешением, с чем-то, что человеку нужно было услышать.

Сергей Анатольевич смотрел на эти записи и чувствовал то, чего не чувствовал давно: странное волнение. Не страх, не трепет — профессиональный азарт. Как у охотника, который видит след, но не видит зверя. Зверь есть — след свежий. Но какой зверь? И куда ведёт?

Он взял красную ручку и обвёл в записях одно слово, которое повторялось у всех четверых: «воскресенье».

Потом встал, подошёл к календарю на стене, посмотрел на ближайшее воскресенье. До него оставалось три дня.

«Если это система, — подумал он, — она повторится. Если нет — это было одноразовое событие, и я не найду ничего».

Он вернулся к столу и дописал в блокнот:

**Задача: дождаться воскресенья. Быть готовым. Если звонок повторится — зафиксировать. Если нет — искать другую связь.»

Потом, после паузы, дописал ещё одну строчку — мелко, будто стесняясь собственных мыслей:

Вопрос: что если звонки — это не от мёртвых, а от кого-то живого?

Он посмотрел на эту строчку, покачал головой и зачеркнул. Потом, подумав, написал заново — уже не зачёркивая. Потому что следователь не зачёркивает гипотезы, пока не проверит каждую.

В пятницу город проснулся с новой мыслью. Не с одной — с десятком. В «Магните» у кассы, у киоска с газетами, на остановке, у школы, у рынка — везде шептали. Шёпот был особенный: не громкий, но густой, как туман. Люди говорили, наклонившись друг к другу, говорили вполголоса, говорили так, будто слова могли кого-то разбудить.

— Слышал? Дорогин из газеты расследует. — Да он что, верит? — Он не верит. Он проверяет. Это у него болезнь. — А я слышала, что звонков было не четыре, а одиннадцать. — Одиннадцать? Да вы что? Мне сказали — двадцать. — Двадцать? В нашем-то городе? Это же каждый второй. — Не каждый второй. Каждый, у кого кто-то умер.

И это было самое страшное — не то, что звонили, а то, что каждый, кто потерял, теперь ждал. Ждал звонка. Ждал, что телефон зазвонит в воскресенье утром, и на том конце будет голос, который они так долго хотели услышать. И пока ждали, они делали то, чего не делали давно: вспоминали. Не как вспоминают на похоронах — мрачно, с тяжестью. А как вспоминают в детстве — с теплом, с улыбкой, с желанием сказать то, что не успел.

Кира заметила это в школе. Дети стали тише на переменах. Не все — но некоторые. Те, кто потерял. Девочка из третьего класса, Даша, у которой умер дед, пришла с портретом в рюкзаке — фотография в рамке, которую она никому не показывала, но носила с собой. Мальчик из первого, Стёпа, у которого погиб отец в командировке, стал рисовать дома — один и тот же дом, с красной крышей и деревом у входа, снова и снова, на каждом листе.

Кира смотрела на это и думала: может, дело не в том, звонят или не звонят. Может, дело в том, что люди наконец перестали прятать свою боль. Перестали делать вид, что «всё нормально», что «прошло», что «живём дальше». Может, эти звонки — настоящие они или нет — сделали то, чего не мог сделать ни один психолог: дали разрешение горевать вслух.

А Сергей Анатольевич в пятницу сделал то, чего не делал никогда: попросил жену о помощи.

— Тамара, — сказал он, когда они сидели на кухне после ужина, — у тебя есть знакомые, которые потеряли близких?

— Серёжа, у меня весь дом — знакомые, которые потеряли. Это же Сторожевое, а не Москва. Тут все кого-то потеряли.

— Мне нужен список. Все, кто получил звонок. Я хочу знать, сколько их.

— Ты собираешься писать об этом в газете?

— Нет. Я собираюсь понять.

Тамара Ивановна посмотрела на него. Долго. С тем выражением, с каким смотрят на человека, которого любишь тридцать лет и который вечно лезет туда, куда не надо. Потом встала, открыла ящик кухонного стола, достала тетрадку — не такую, как у Нины, а обычную, в линейку — и стала писать. Имена. Адреса. Кого потеряли. Когда.

Через час список состоял из девятнадцати человек.

Девятнадцать. В городе тридцать тысяч. Девятнадцать — это немного. Но если все девятнадцать получили звонок в одно и то же воскресенье, в один и тот же час…