Ваш звонок очень важен для нас

— Мне нужно сказать тебе одну вещь, — продолжила она.

Виктор Петрович молчал. Он не мог говорить. Горло перехватило, как будто кто-то взял его за шею и держал. Не больно — крепко.

— Ты зря не ешь суп, — сказала Нина. — Я каждый день смотрю и вижу: бутерброд, бутерброд, бутерброд. Витя, это же нельзя. Свари себе суп. Нормальный суп. С мясом, с картошкой. Ты же умеешь, я тетрадку оставила, там всё написано. Страница двенадцать, борщ.

Виктор Петрович сглотнул. Голос жены — голос с того света — говорил ему про суп. Про борщ. Про страницу двенадцать в тетрадке, которую она писала тридцать лет, добавляя и исправляя, почёркивая и дописывая, чтобы он, если что, не остался голодным.

Она знала. Она знала, что умрёт первой. Знала и готовила его — не словами, нет. Тетрадкой с рецептами. Котом, которого он не хотел, а она — «Витя, возьми кота, одному нельзя». Цветами на подоконнике, за которыми она ухаживала так, будто учила его жить без неё — поливать, заботиться, не бросать.

— И ещё, — сказала Нина, — включи свет в коридоре. Ты ходишь в темноте, а там ступенька. Я каждый раз вздрагиваю, когда ты спотыкаешься.

Виктор Петрович хотел сказать: «Нина, ты жива? Ты где? Как это возможно?» — но слова не шли. Вместо них — другое. Он понял, что плачет. Не как плачут в кино — громко, красиво, с выражением. Он плакал как человек, который не плакал год, потому что не было кому показать слёзы, и теперь они шли, и он не мог их остановить. Слёзы катились по щекам, по подбородку, капали на рубашку, на стол, на телефон. Он не вытирал. Пусть.

— Нин, — выдавил он, — Нин, я...

— Я знаю, — сказала она. — Я всё знаю. Витя, не плачь. Мне правда хорошо. Здесь тепло и светло, и... я не могу объяснить. Но хорошо. Я хотела только одно сказать: ты зря ждёшь. Не жди. Жить надо, а не ждать. Ты понимаешь?

Он не понимал. Он не хотел понимать. Он хотел, чтобы она говорила ещё и ещё, чтобы этот голос не замолкал, чтобы он сидел на кухне и слушал, и дождь стучал по подоконнику, и Нина говорила ему про суп и свет в коридоре, и всё было бы почти как раньше. Почти.

— Витя, — сказала Нина, и голос стал тише, как будто она уходила, — я тебя люблю. Я и тогда любила, и сейчас. Только это не важно, что я говорю. Важно, что ты делаешь. Не жди. Живи.

И всё.

Связь оборвалась. Не с щелчком, не с гудками — просто исчезла, как звук, который тает в тишине. Экран телефона погас. На нём снова было написано: «Пропущенных вызовов: 0». Как будто ничего не было.

Виктор Петрович сидел на кухне. Чай остыл. Бутерброд лежал на тарелке, недоеденный. Дождь стучал по подоконнику. Чубайс поднял голову, посмотрел на него — долго, внимательно, как смотрят не коты, а люди, — и снова лёг.

Виктор Петрович не стал звонить обратно. Он не стал проверять номер — какой номер, если номера не было. Не стал искать объяснение — какое объяснение, если ты слышал голос жены, и голос сказал «я тебя люблю», и ты знаешь этот голос лучше, чем свой.

Он сидел и смотрел в окно. Дождь шёл. Город жил. Где-то за стеной работало радио — соседка слушала, как всегда. Где-то на улице хлопнула дверь, и кто-то крикнул: «Толик, ты забыл зонт!» Где-то в другом конце Сторожевого женщина, которую Виктор Петрович не знал и никогда не узнает, тоже держала в руках телефон и тоже смотрела в стену, и в её глазах было то же выражение — не страх, не радость, а то, что бывает, когда рушится всё, что ты знал о мире, и на месте руин что-то встаёт — непонятное, невозможное, но настоящее.

Но Виктор Петрович не знал про неё. Он знал только одно: минуту назад он был один. Совсем один. С котом, с дождём, с бутербродом, с тетрадкой рецептов, с жестяной банкой «за доброту», с тапочками у двери, которые некому носить. А теперь — нет. Теперь за ним кто-то смотрел. Кто-то, кто знал, что он спотыкается в тёмном коридоре. Кто-то, кто считал его бутерброды. Кто-то, кто любил его — и там, и здесь, и везде.

Он встал. Медленно, как человек, который долго сидел и затек. Прошёл в коридор. Нашёл выключатель. Включил свет. Лампочка загорелась — жёлтым, тусклым, но загорелась. Он посмотрел на ступеньку — ту самую, о которой говорила Нина. Потёр края ногой. Да, можно споткнуться. Надо будет починить. Он починит. Он чинил всё.

Вернулся на кухню. Открыл холодильник. Достал картошку — три штуки, морковь — одну, немного кривую, лук — половину, мясо из морозилки — кусок, который он купил на прошлой неделе и забыл, зачем. Поставил кастрюлю на плиту. Налил воды. Зажёг огонь.

Потом достал с полки, за хлебницей, тетрадку. Обычную тетрадку в клетку, сорок листов, обложка потерта, уголки загнуты. Нинин почерк — мелкий, ровный, с наклоном вправо, — шёл по странице, как ручеёк по камушкам. «Борщ. Страница 12.» Он перелистнул. Нашёл. Прочитал.

Мясо — 300 г. Капуста — половинка. Свёкла — одна средняя. Картошка — три штуки. Морковь — одна. Лук — одна. Томатная паста — ложка. Соль — по вкусу. В конце — зелень. В тетрадке было приписано: «Витя, зелень не выбрасывай, она важна. И не клади слишком много соли, ты всегда кладёшь много».

Виктор Петрович прочитал это — и улыбнулся. Впервые за год. Улыбка была кривой, мокрой, некрасивой, но она была.

Он стал варить суп.

Чубайс лежал на подоконнике и наблюдал. Дождь стал тише. Свет в коридоре горел. На плите шкворчало. Кухня пахла — мясом, луком, потом — лавровым листом, и запах был такой, какой бывает только дома, только когда кто-то готовит для кого-то, и этот кто-то — не ты, но для тебя.

Виктор Петрович мешал суп и думал. Думал о том, что сказал бы этому любой разумный человек: что он старый, одинокий, что у него галлюцинации, что нужно пойти к врачу, что мёртвые не звонят по телефону. И может, это правда. Может, разумный человек прав. Может, голос был игрой уставшего мозга, который год жил без Нины и наконец выдумал её.

Но Виктор Петрович не был разумным человеком. Он был слесарем. Слесарь верит не в разум, а в руки. Руки говорят: было — не было. Работает — не работает. Течёт — не течёт. И сейчас его руки стояли на плите, варили суп по рецепту жены, и они не дрожали. А если руки не дрожат — значит, всё правильно.

Вот так, в обычное воскресное утро, в городе, который никто не мог бы найти на карте с первого взгляда, началось то, что позже назовут по-разному: чудом, обманом, проверкой, знаком, массовой истерией, божьим промыслом, технической аномалией и ещё десятком слов, ни одно из которых не будет верным. Но пока — пока никто ничего не знал. Кроме одного старого слесаря, который варил борщ по рецепту покойной жены, и кота, который лежал на подоконнике и не знал, что мир только что изменился.

Потому что Виктор Петрович Соловьёв был первым.

Но не последним.

Глава 2. Второй звонок

В тот же самый день, в 8:18, телефон зазвонил в другом конце города — в квартире на пятом этаже, где жила Кира, 29 лет, учительница начальных классов.

Её день начинался иначе: не с тишины, а с хаоса. Будильник орал, кот (не рыжий, а полосатый и вредный) прыгал по лицу, ребёнок — её племянник Артём, которого она взяла к себе полгода назад после аварии, где погибли его родители, — кричал: «Я не пойду в садик, там Максим опять толкается!» На кухне грохотали кастрюли, на полу валялся носок, в раковине стояла гора посуды, а Кира стояла посреди этого урагана и пыталась вспомнить, надела ли она сегодня брюки или всё ещё в пижаме.

Она не была сильной. Она была уставшей. Каждый день она собирала себя по кусочкам, как сломанную игрушку, которую всё равно надо отдать ребёнку, чтобы он не плакал.

Телефон зазвонил, когда Кира пыталась застегнуть Артёму курточку, а он выворачивался, как мокрый щенок. На экране высветилось: «Неизвестный номер».

— Да? — выдохнула она, прижимая телефон плечом, пока застёгивала молнию.

И услышала голос.

Не шёпот, не далёкий звук сквозь помехи — а голос, который она узнавала даже во сне. Голос мамы.

— Кирочка, — сказала мама. — Не торопись. Всё будет хорошо.

Кира замерла. Молния осталась наполовину застёгнутой. Артём перестал выворачиваться и уставился на неё.

— Мам? — прошептала Кира. — Это ты?

— Я. И да, я знаю, что это невозможно. Но сейчас неважно, как. Важно, что я здесь. Послушай меня одну минуту. Ты слишком много берёшь на себя. Ты не обязана быть идеальной. Ты просто должна быть рядом. Этого достаточно.

Кира почувствовала, как у неё дрожат руки. Хотелось закричать, заплакать, спросить «как, почему, когда ты вернёшься», но она не могла. Потому что Артём смотрел на неё большими глазами, и если она сейчас сломается, он тоже сломается.

— Я… я не знаю, что делать, — тихо сказала Кира в трубку. — Он не хочет в садик, у меня урок через сорок минут, а я забыла тетрадь с планами, и…

— Тогда сделай одно, — спокойно сказала мама. — Просто обними его. На десять секунд. Не говори ничего. Просто обними. А потом скажи: «Мы справимся». Даже если не веришь. Скажи.

Кира молча притянула Артёма к себе. Он сначала сопротивлялся, потом прижался, уткнулся носом в её свитер, и она почувствовала, как его маленькое тело дрожит.

— Мы справимся, — сказала она. И в этот раз ей почти удалось поверить в эти слова.

— Вот и хорошо, — сказала мама. — А теперь иди. И не забудь тетрадь. Она на холодильнике. Ты вчера оставила её там, когда пила чай.

Кира подняла глаза. И правда — на холодильнике лежала её тетрадь. Та самая, без которой она не могла провести урок.

— Как ты… — начала она.

Но в трубке уже была тишина.

Кира медленно опустила телефон. Посмотрела на Артёма. Он смотрел на неё, будто ждал, что сейчас случится что-то страшное.

— Ну что, — сказала Кира, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пойдём. Если Максим опять будет толкаться, скажешь воспитателю. А если не захочешь — я сама с ним поговорю. Но мы пойдём. Потому что мы справимся.

Артём кивнул.

Они вышли из квартиры. Кира закрыла дверь, и в тот момент, когда щёлкнул замок, она вдруг поняла: она не одна. Не в том смысле, что рядом Артём. А в том, что где-то есть кто-то, кто помнит, где она оставила тетрадь. Кто знает, как ей тяжело. Кто верит в неё, даже когда она сама не верит.

А в это время, в другом конце Сторожевого, Виктор Петрович помешивал борщ. И впервые за год чувствовал, что готовит не просто еду. Он готовит что-то, что можно кому-то дать.

Глава 3. Перекрёсток

В Сторожевом не было настоящей площади — была просто широкая часть улицы, где сходились три дороги и стоял киоск с газетами. По утрам там собиралась толпа: кто-то спешил на автобус, кто-то покупал хлеб, кто-то просто стоял и смотрел, как город просыпается. В этом месте всегда будто становилось чуть больше воздуха, будто город делал вдох.

Именно сюда и пришёл Виктор Петрович в понедельник. Не по делу — просто ноги сами вывели. Он не любил сидеть дома в будни: тишина начинала говорить слишком громко, и слова у неё были тяжёлые. А тут — люди, голоса, скрип колёс, запах свежего хлеба из пекарни, которая открывалась ровно в семь. Тут можно было просто постоять, посмотреть, как женщина в синем пальто ругает кота, который утащил сосиску, и почувствовать: мир идёт вперёд, и ты вместе с ним.

Он остановился у киоска, достал из кармана мелочь, пересчитал. Хотел купить газету, хотя читать не собирался — просто чтобы было что держать в руках. Пока он возился с монетами, из-за угла вылетела Кира, таща за руку Артёма. Мальчик упирался, тащил ноги, а Кира, в пальто нараспашку и с сумкой, сползающей с плеча, пыталась одновременно не уронить ключи, удержать ребёнка и не споткнуться о выбоину в асфальте.

— Артём, ну пожалуйста, мы уже опаздываем! — выдохнула она, и голос у неё был не строгий, а вымотанный, как у человека, который повторяет одно и то же уже в сотый раз.

Артём шмыгнул носом, посмотрел на киоск, потом на Виктора Петровича. И вдруг замер.

Виктор Петрович тоже замер. Он не знал, что делать с чужими детьми, особенно с такими упрямыми. Но он знал, что когда человек устал, ему не нужны советы. Ему нужен кто-то, кто просто встанет рядом и скажет: «Я тут. Я помогу, чем смогу».

— Тяжёлый день? — тихо спросил он Кире, не глядя прямо, чтобы не смущать.

Кира подняла на него глаза — и в них на секунду мелькнуло такое облегчение, будто она увидела спасательный круг в бурном море.

— День как день, — сказала она, но голос дрогнул. — Просто… всё сразу.

— Бывает, — кивнул Виктор Петрович. — Когда всё сразу, лучше не бежать. Бежать — только хуже.

Артём, будто почувствовав, что на него перестали давить, перестал упираться. Он подошёл к киоску и ткнул пальцем в витрину, где лежали леденцы на палочках.

— Хочу, — сказал он.

Кира закрыла глаза на секунду, будто считала до десяти.

— У нас нет времени. И денег на леденцы тоже.

Виктор Петрович молча достал из кармана ещё одну монету — ту самую, которую собирался потратить на газету. Протянул киоскёрше.

— Один леденец, пожалуйста.

Киоскёрша посмотрела на него, потом на Киру с Артёмом, хмыкнула, но взяла монету и протянула мальчику леденец.

Артём схватил его, тут же сорвал обёртку и сунул в рот. Лицо его мгновенно изменилось: из упрямого и обиженного оно стало просто детским — с этим липким счастьем, которое бывает только от сладкого и только утром.

— Спасибо, — тихо сказала Кира. Голос у неё дрожал, но теперь уже не от усталости, а от благодарности. — Я вам… я потом…

— Не надо, — спокойно ответил Виктор Петрович. — Это не деньги. Это просто время. Я его вам отдал.

Кира кивнула, не находя слов. Она посмотрела на Артёма, на леденец, на Виктора Петровича, и в её голове вдруг щёлкнуло что-то важное: не всё в мире ломается так, что нельзя починить. Иногда достаточно одной монеты, одного слова, одного человека, который просто стоит рядом и не торопит.

— Мы в садик, — сказала она Артёму, уже мягче. — А потом я на работу. Ты будешь с воспитателем, а я буду думать о тебе и знать, что ты в порядке.

Артём кивнул. Он уже не упирался. Он сосал леденец и смотрел на Виктора Петровича так, будто тот был каким-то добрым волшебником, который появляется, когда всё идёт не так.

Они пошли дальше, Кира всё ещё держала его за руку, но уже не тянула, а просто держала, как держат, чтобы не потерять.

Виктор Петрович посмотрел им вслед. И вдруг понял: он впервые за год сделал что-то не потому, что «надо», и не потому, что «я один, и никто кроме меня», а просто потому, что увидел, кому тяжело, и захотел помочь. Без плана. Без ожиданий. Просто так.

И в этот момент ему показалось, что где-то рядом, совсем близко, Нина тихо улыбнулась.

А днём, когда Кира вела свой урок и пыталась объяснить детям, почему в слове «молоко» две буквы «о», она вдруг почувствовала, что может. Что она не идеальная, не супергерой, не мать, не учительница, не спасительница — она просто человек, который старается. И этого достаточно.

После уроков она шла домой, и ноги сами привели её к той самой широкой части улицы, где утром стоял тот мужчина с добрыми глазами. Она хотела просто сказать «спасибо». Не за леденец — за то, что он увидел её усталость и не стал её стыдить.

Она нашла его не у киоска, а чуть дальше, у старой скамейки, где он чинил сломанную ручку у чьей-то хозяйственной сумки. Рядом стояла женщина и смущённо благодарила, а Виктор Петрович только пожимал плечами:

— Да что там, дело нехитрое.

Когда женщина ушла, Кира подошла.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я… я хотела сказать спасибо. За утро. За то, что не прошли мимо.

Виктор Петрович поднял на неё глаза. Он не сразу вспомнил, кто она, но потом кивнул, будто вспомнил не лицо, а чувство — ту самую усталость, которую он тогда увидел.

— Пожалуйста, — сказал он. — В нашем городе нельзя мимо проходить. Тут все друг друга знают. Или должны знать.

Кира улыбнулась. Улыбка была робкой, но настоящей.

— Меня зовут Кира.

— Виктор Петрович, — ответил он. — Но можно просто дядя Витя. Так все зовут.

— Дядя Витя, — повторила Кира, и это прозвучало как-то по-домашнему, тепло. — А вы… вы всегда так помогаете?

— Стараюсь, — пожал плечами Виктор Петрович. — Руки есть, время есть. Чего не помочь?

Кира посмотрела на него и вдруг почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло, как замок, который долго не открывался. Она вспомнила голос мамы в телефоне, её слова: «Ты не обязана быть идеальной. Ты просто должна быть рядом». И вот он — рядом. Не мама, конечно. Но человек, который делает мир чуть менее страшным.

— Знаете, — сказала она, — мне сегодня было очень тяжело. А потом… потом стало легче. Просто потому, что кто-то протянул монету и не стал читать нотаций.

Виктор Петрович кивнул, будто это была самая важная вещь, которую ему сегодня сказали.

— Тяжело бывает всем, — тихо сказал он. — Просто не все говорят.

Они помолчали. Где-то рядом кричала ворона, ветер гнал по тротуару обрывок газеты, а город жил своей обычной жизнью. Но для них двоих в этот момент мир стал чуть меньше, чуть уютнее, будто они нашли свой собственный островок, где можно выдохнуть.

— А можно я вас кое о чём попрошу? — вдруг сказала Кира. — У меня на кухне кран течёт. Я уже три тряпки подставила, но вода всё равно капает. И… я не знаю, как это починить.

Виктор Петрович улыбнулся. Улыбка у него была не широкая, не показная, а такая, какая бывает у человека, которому наконец-то есть куда приложить свои руки.

— Покажите, — сказал он. — Я посмотрю.

Так их линии пересеклись. Не из-за чуда, не из-за магии, а из-за самой обычной человеческой доброты, которая в маленьких городах держится на том, что никто не проходит мимо.

Но где-то в глубине этого обычного дня пряталось и что-то необычное. Потому что, когда Виктор Петрович вечером вернулся домой, Чубайс встретил его у двери, а на столе лежала записка, которую он не писал. На листке из тетрадки в клетку аккуратным, знакомым почерком было выведено:

«Спасибо, Витя. Ты всё делаешь правильно».

Виктор Петрович долго смотрел на записку. Потом аккуратно сложил её и спрятал в жестяную банку из-под чая — туда, где хранились деньги «за доброту».

Потому что теперь он понял: доброта — это не только когда ты помогаешь. Это когда тебе дают понять, что твоя помощь замечена. И что ты не один.

Глава 4. Тот, кто не верит

В каждом городе есть человек, который не верит. Не потому что злой, не потому что глупый — а потому что устройство у него такое. Как у чайника: кипит только при ста градусах, а при девяноста девяти — ещё нет, ещё не верит, ещё ждёт доказательств. Таким человеком в Сторожевом был Сергей Анатольевич Дорогин, пятьдесят четыре года, бывший следователь, ныне пенсионер МВД, а по совместительству — редактор единственной в городе газеты «Сторожевской вестник», которая выходила раз в неделю, печаталась на четырех страницах и читалась исключительно в очереди к врачу, потому что больше читать было негде и нечего.

Сергей Анатольевич был человеком принципиальным. Это слово в Сторожевом произносили с разными интонациями: одни — с уважением, другие — с раздражением. Он не брал взяток, когда был следователем, и это в городе, где взятки считались не грехом, а валютой. Он доводил дела до конца, даже когда все вокруг говорили: «Зачем, Серёг, ну зачем, человек же не злодей, просто оступился». Он не отвечал, потому что верил не в людей — в факты. Факт не может быть злым или добрым. Он просто есть. И если факт есть, значит, есть и правда, а если правды нет — значит, нет и факта, и разговор окончен.

В газету он пришёл после пенсии, потому что сидеть дома не умел. Жена, Тамара Ивановна — та самая, с третьего этажа, которая когда-то принесла Виктору Петровичу Чубайса, — сказала: «Серёжа, ты мне весь дом замучил. Иди работай». Он пошёл. Открыл газету, потому что в Сторожевом газета — это не бизнес, это миссия. Тираж — триста экземпляров. Реклама — одна (похоронное бюро «Покой», с текстом, который Сергей Анатольевич сам и сочинил, потому что владелец бюро был безграмотен). Зарплата —-symbolическая, но symbolic и зарплаты хватает, когда главная цель — не деньги, а порядок.

Газета писала о том, что в городе ломался водопровод, что на рынке продавали просроченный творог, что собака Зинаида с улицы Лесной опять укусила почтальона. Сергей Анатольевич проверял каждый факт. Он ездил на место, фотографировал, опрашивал свидетелей, записывал показания. Журналистика у него была не журналистикой, а следствием, только без ордера и без прокуратуры.

Когда первые слухи о звонках дошли до него, он не поверил. Не потому что не хотел — потому что не мог. В его системе мира мёртвые не звонят по телефону. Телефон — это провода, волны, серверы, операторы связи. Мёртвые — это земля, тишина, память. Эти два мира не пересекаются. Точка.

— Тамара, — сказал он жене за ужином, — ты слышала, что в городе говорят?

— Слышала, — ответила Тамара Ивановна, не поднимая глаз от тарелки.

— И что ты думаешь?

— Думаю, что если человеку звонит его покойная мама и говорит, что ей хорошо — это не преступление.

— Это не вопрос преступления. Это вопрос факта. Нет факта — нет истории. Нет истории — нет газеты.

— Серёжа, — вздохнула Тамара Ивановна, — ты единственный человек в мире, который может из чуда сделать совещание.

Он промолчал, но в голове уже складывался план. Не план статьи — план расследования. Потому что если в городе происходит что-то, что затрагивает сразу нескольких человек, и у всех одинаковые показания — это уже не слух. Это феномен. А феномен надо исследовать, даже если он противоречит твоему устройству мира. Особенно если противоречит.

В четверг утром Сергей Анатольевич взял блокнот, ручку, диктофон (старый, кассетный, он не доверял цифровым — цифру можно подделать, кассету труднее) и вышел из дома.

Первым делом он пошёл к Лидии Михайловне с четвёртого этажа — той самой, которой «позвонила мать». Лидия Михайловна была женщиной осторожной, боязливой и набожной в той особой мере, которая характерна для людей, верящих во всё сразу: и в Бога, и в порчу, и в приметы, и в гороскопы, и в то, что если чихнуть три раза — кто-то вспоминает. У неё в коридоре висели иконы, под иконами — календарь с котиками, а под календарём — талисман из доставки пиццы (бесплатный, но Лидия Михайловна уверяла, что приносит удачу).

— Лидия Михайловна, — начал Сергей Анатольевич, усаживаясь в предложенное кресло (кресло было завалено подушками, и сидеть в нём было неудобно, но Лидия Михайловна настаивала), — я хочу поговорить с вами о телефонном звонке.

Лидия Михайловна побледнела.

— Откуда вы знаете?

— Город маленький. Все знают. Расскажите, как было.

Она рассказала. Голос матери. Слова про прощение. Тишина в трубке. Пропущенный вызов: ноль. Сергей Анатольевич записал всё, не перебивая. Потом спросил:

— Когда это было?

— В воскресенье. Утром. Часов в восемь.

— Воскресенье, — повторил он. — Утро. Как у Соловьёва.

— У дяди Вити тоже? — Лидия Михайловна всплеснула руками. — Я не знала! Я думала — только у меня!

— Только у вас? — переспросил он. — Почему «только»?

— Ну… я думала, что это… лично. Что мама позвонила только мне.

Сергей Анатольевич записал: «Лидия Михайловна, воскресенье, ~8:00. Голос матери. Тема — прощение. Уверена, что звонок был личным, не знала о других случаях».

Вторым был Николай Зуев, сорок один год, электрик, живший на улице Лесной. Ему позвонил брат. Брат утонул восемь лет назад в реке — той самой, что пересыхала летом и разливалась весной. Брат был пьян, пошёл купаться вечером, не справился с течением. Николай тогда не спал трое суток, пока искали тело. Нашли в камышах, в трёх километрах от моста.

— Он сказал, что не злится, — рассказывал Николай, сидя на корточке у своего гаража, где он ковырялся в мотоцикле. Голос был ровный, но глаза блестели. — Сказал: «Коль, я не злюсь на тебя. Ты не виноват. Я сам полез в воду. Перестань себя винить». А я… я восемь лет винил. Каждый день. Думал: если бы я был рядом, если бы я забрал у него ключи от гаража, если бы я не ушёл раньше…