Босс одиночка и лапочка дочка

Елена Грасс

Босс одиночка и лапочка дочка

Глава 1

ТИМУР

Отрываю глаза от документов и пытаюсь прислушаться.

—Ма – ма! Ма – ма-а-а, — кажется, какой-то ребёнок, надрываясь, зовёт маму.

Маленький, судя по голосу. Он надрывается так отчаянно, словно его бросили одного посреди незнакомого места.

Так, стоп, кто? Ребёнок? В моей приёмной? Что за ерунда…

Медленно отодвигаю клавиатуру и смотрю на плотно закрытую дверь кабинета.

Может, мне послышалось? Последние несколько дней я почти не спал, разбираясь с новым проектом, так что ничего удивительного, если у меня вдруг начались галлюцинации.

Нет, не послышалось. Громкий плач продолжается.

Наверное, кто-то из подчинённых приволок на работу своего малыша, но меня предупредить забыл.

Злюсь. У нас серьёзная компания, а не детский сад. Здесь никто и никогда не приводит детей на работу.

Даже в экстренных случаях сотрудники заранее согласовывают подобные вещи с руководством.

И уж тем более не оставляют орущего ребёнка в моей приёмной.

Пытаюсь понять, кто и зачем этот сделал, но быстрого ответа не нахожу.

— Уа-а-а! Ма-ма! — пронизывает тишину новый вопль с тем же набором слов.

Этот крик оказывается ещё громче предыдущего. От пронзительного голоса начинает неприятно звенеть в ушах.

Сжимаю кулаки, хватаю трубку и набираю своей помощнице.

Наташа отвечает почти сразу, но в её голосе слышится странное напряжение:

— Да, Тимур Михайлович…

— Наташа, что происходит? Откуда в приёмной дети? — даже сам не замечаю, с каким рыком произношу эти вопросы. Этот плач меня жутко раздражает.

— Извините, Тимур Михайлович…

— Скажи ему, чтобы замолчал! — командую безапелляционно.

— Это она.

Я несколько секунд молчу, не сразу понимая, что именно она имеет в виду.

— Что?

— Не «он». Это девочка.

— Плевать! Тогда скажи ей, чтобы замолчала!

— Не могу.

Что она только что сказала? Не могу?

Это точно моя помощница? Моя секретарша Наташа, которая за два года работы со мной ни разу не произнесла слов «не могу»!

Не верю! Она всегда находила выход из положения! Она умудрялась находить билеты на переполненные рейсы, договариваться о переносе неподлежащих переносу встреч и справляться с заданиями, которые оказались бы не по силам даже мне, её руководителю.

— В смысле — не можешь? — медленно переспрашиваю я.

— Она меня не слушает и продолжает плакать.

— Тогда найди того, кого она послушает и кто сможет её успокоить. Позови её мать, отца, дядю, друга, няню. Да кого угодно! И вообще, немедленно уберите ребёнка из приёмной, — даже не успеваю закончить возмущаться, когда понимаю, что моя секретарша сбрасывает звонок.

— Уволю на фиг! Устроили здесь детский сад.

Не успеваю продолжить возмущаться, когда Наташа заходит в кабинет и заносит того самого орущего ребёнка.

Глядя, как она уверенно идёт ко мне, я вообще теряю дар речи и даже перестаю моргать.

— Не понял… Ты… зачем её сюда притащила? — выдавливаю из себя слова.

Но Наташа молчит. Вместо объяснений она протягивает мне девочку и ждёт.

Только чего? Я не понимаю.

Девочка, видно, тоже растерявшись на долю секунд, перестаёт вопить и замирает.

Смотрит на меня широко раскрыв глаза, и ждёт, что я сделаю дальше.

— Возьмите…

— Зачем? Кто это?

— Это ребёнок! — говорит мне таким тоном, словно я идиот.

— Ну ясно, что не котёнок!

— Тимур Михайлович, возьмите, — настаивает.

— Зачем? — повторяю тот же вопрос.

— Потому что она ваша.

Я столбенею. На несколько долгих секунд всё вокруг будто замирает и это не образное выражение!

Я не просто застываю на месте — в голове тоже становится совершенно пусто, поэтому осознать смысл услышанного мне удаётся лишь спустя несколько секунд.

Она только что сказала моя?

Я перевожу взгляд на ребёнка. Маленькое заплаканное лицо, сжатые кулачки, дрожащие губы.

— Смирнова, сегодня не первое апреля, — цежу я сквозь зубы, но делаю это максимально тихо, чтобы не напугать малышку.

— А я и не шучу.

— Ты хочешь, чтобы я тебя уволил? — продолжаю настаивать на том, что она меня разыгрывает.

— Нет, — резко отрезает одним словом все мои дальнейшие попытки обвинить её в обмане.

Девочка, словно опомнившись, снова начинает плакать. Причём заходится таким громким плачем, что, кажется, и у моей помощницы и у меня лопнут перепонки.

Я не привык к таким звукам.

К звонкам и ругани с инвесторами привык! К раздражённым голосам брата и отца привык! К ругани на совещаниях привык.

Но детский плач в моём кабинете звучит как пожарная сирена на борту самолёта. И означает примерно то же самое, что в самолёте: приближается катастрофа!

— Выключи её! — несу бред, хватаясь за уши.

— Как?! — Наташа тоже начинает плакать, но не так громко, как девочка. Беззвучно. — Она вам не кукла, где есть функция «ВКЛ/ВЫКЛ»!

— Но ты же женщина! Придумай что-нибудь!

— Тише, моя хорошая, — идёт мне на уступки моя помощница. — Тише, моя маленькая. Ну что ты хочешь? Ну не плачь.

Она гладит её по голове, щекам, вытирает слёзы и даже целует её пухлую ручку.

Девочка, слушая успокаивающий тон Наташи, потихоньку начинает успокаиваться.

Но что-то подсказывает мне, что это ненадолго.

Малышка кладёт голову на плечо моей помощнице и тихонько вздыхает.

Наташа сверлит меня глазами и продолжает гладить руку малышки.

— Теперь, пока она снова не начала рыдать, рассказывай мне, откуда она взялась и с чего ты решила, что она моя дочь, — мне кажется, так быстро, как сейчас я не разговаривал никогда.

— Её принесли.

— Кто?

— Женщина.

— Какая женщина?

— Не знаю.

— Как это — не знаешь? Брюнетка? Блондинка. Толстая. Худая. Высокая. Мелкая.

— Обыкновенная. Средняя. Блондинка. Стройная. В пальто. С сумкой и прогулочной коляской. Очень нервная.

— Так, ясно, что ничего не ясно, — от своей беспомощности повышаю голос. Но как только замечаю, что девчушка переводит на меня взгляд, я тут же затыкаюсь.

Вероятно, мой голос её раздражает.

Наташа продолжает беззвучно плакать. Вероятно, она тоже чувствует себя беспомощно, но в отличие от меня не позволяет себе уходить в агрессию и раздражение.

Она лишь поджимает губы и быстро вытирает слёзы рукавом своей рубашки.

На мгновение мне становится стыдно. Девушка, вероятнее всего, сама стала жертвой чьей-то тупой, но довольно жестокой шутки, и я ещё на неё накинулся.

Надо будет обязательно извиниться перед ней.

— Тимур Михайлович, полчаса назад на пороге приёмной появилась девушка с ребёнком. Она сначала спросила, где вы и можно ли к вам попасть на приём.

— Как её пропустила охрана?

— Я не знаю. Я не выясняла. Это вообще не моя задача.

— Ладно, ладно, только не нервничай.

Наташа выдавливает из себя улыбку и продолжает говорить:

— Когда я сказала, что вы на месте, она улыбнулась и попросилась отойти в туалет. А меня подержать ребёнка.

— И…

— А что мне оставалось делать? Я согласилась. И... всё.

— То есть она не вернулась? — с трудом верится, что мать может не вернуться за своим ребёнком.

— Нет, — в глазах моей подчинённой снова появляются слёзы. Огромные такие капли!

Видимо, за последние полчаса она успела дойти до крайней степени отчаяния.

Девочка замечает её состояние, настороженно заглядывает ей в лицо и тоже начинает хлюпать носом. Её нижняя губа опасно дрожит.

— Так, стоп! Только не начинайте рыдать обе! Одной плачущей мне здесь вполне достаточно! — предупреждаю я, поднимая руку.

Хотя понимаю, что предупреждать бесполезно. Одна, то, что взрослая, меня послушает. А вот мелкая — точно нет.

Наташа расправляет плечи и гордо вздёргивает нос.

Надо же, а моя секретарша, оказывается, умеет быстро брать себя в руки!

— Она только сказала мне, что девочку зовут Лиза, — теперь чеканит слова. — Поставила сумку и ушла.

— Ты искала её?

— Конечно! Я обошла весь этаж и даже спускалась в холл. Спрашивала охрану, но никто не видел, как она уходила. Камеры сейчас проверяют.

Выхожу в приёмную и пробегаюсь взглядом по кабинету.

Замечаю большую тёмную сумку, стоящую возле дивана. Из неё торчит уголок детского пледа и какая-то игрушка.

Выглядит это крайне подозрительно. И главное по тому, что я вижу, у меня возникает чёткое ощущение, будто женщина заранее приготовилась оставить здесь ребёнка.

От этой мысли становится не по себе.

Возвращаюсь в свой кабинет.

— Тимур Михайлович, пожалуйста, умоляю, заберите её. У меня руки сейчас отвалятся. Я за всю свою недолгую жизнь ни разу не держала ребёнка на руках так долго.

Она снова протягивает мне малышку.

— Так поставь её на пол! Она же умеет ходить?

Не желая брать ребёнка, отступаю на шаг и упираюсь бедром в край своего рабочего стола. Оглядываюсь и понимаю, что дальше отступать некуда.

— Умеет, — устало отвечает Наташа. — Но она не хочет. Только на руках чуть-чуть молчит.

— Мама де? — вдруг подаёт девочка голос.

Мы с моей подчинённой замираем.

— Мама? — переспрашивает Наташа.

Девочка кивает и оглядывается по сторонам, будто надеется увидеть знакомое лицо.

Не обнаружив матери, она снова смотрит на нас.

— Мама… Ушла…

Девочка хмурится, а я быстро добавляю:

— Но скоро придёт! Обязательно! Потому что, если не придёт — нам всем кранты.

Глава 2

— Полицию вызвала? — продолжаю свои расспросы, пользуясь редким моментом тишины.

— Пока нет. Вы заберёте у меня ребёнка или нет?

Сначала перевожу взгляд на девочку, затем снова на свою секретаршу.

Наташа смотрит на меня в ответ, и между нами начинается самая настоящая зрительная борьба.

Обычно ей хватает одного моего недовольного взгляда, чтобы сразу согласиться, извиниться или молча выполнить поручение.

Но сейчас всё иначе. Она стоит напротив меня и явно не собирается уступать.

Девочка, словно чувствуя напряжение, начинает снова хныкать.

— Тимур Михайлович, — первой нарушает молчание Наташа.

В её голосе звучит предупреждение. Она смотрит на меня таким взглядом, словно хочет открутить мне голову. Подобного выражения на её лице я прежде не видел.

— Что?

— Ничего! — Наташа, видимо, не выдерживая тяжести малышки, сдаётся и ставит её на пол. — Всё, хоть убейте, больше не могу! Если не хотите брать свою дочь, не берите, но я вам не нянька!

Смотрю на свою помощницу и не могу поверить, что она так дерзко разговаривает со мной.

Конечно, формально она мне не хамит. Не переходит на личности, не произносит ничего оскорбительного и даже обращается ко мне на «вы». Но говорит настолько твёрдо и жёстко, что я снова теряюсь.

Это моя Наташа, которая вечно ведёт себя как серая мышка? Та, чей голос у меня всегда ассоциировался с мышиным примерно как «пи-пи-пи»?

Пока мы препираемся, девочка крутит головой и рассматривает обстановку кабинета.

Неожиданно громко раздаётся звук входящего вызова. Малышка вздрагивает, а я проклинаю себя за то, что поставил на входящие такую идиотскую мелодию.

Я быстро сбрасываю звонок.

Понимая, что на руках девушки более безопасно, она поднимает руки и снова тянется к моей помощнице.

— На уки.

— Что? — не сразу поднимает моя подчинённая.

— На уки.

— Она снова просится к тебе на руки.

— Нет…

Отказ Натальи тут же грозит новым витком плача. Лицо малышки краснеет, в глазах блестят крупные слёзы.

Наташа отступает, но малышка упрямо следует за ней.

Но моя подчинённая не сдаётся. Она продолжает медленно пятиться, словно её преследует не двухлетний ребёнок, а что-то по-настоящему опасное.

— Отстаньте все от меня. Я тебе не мама! Я не нянька! Я не договаривалась с твоей мамой, чтобы сидеть с тобой, и тем более таскать тебя столько времени на руках, — девушка смотрит на мелкую и говорит с таким надрывом, словно эта малышка должна сразу успокоиться.

— Наташа, ты её пугаешь, — как можно спокойнее говорю я.

— А вы пугаете меня. Тимур Михайлович, ну вы же не… деспот. Вы видите, она сейчас снова плачем зайдётся. Ну, возьмите вы её наконец! У меня самой руки уже отваливаются. Возьмите её хотя бы на минуточку.

Наташа складывает руки в жесте мольбы. Но я готов ответно сложить такой же. Я не умею общаться с детьми! И учиться не хочу!

— Я не умею, — говорю честно. — Я даже не знаю, как её держать! А вдруг я… передавлю её что-нибудь и она…

Секретарша закатывает глаза. Я, честно говоря, впервые вижу, чтобы Наташа закатывала глаза на меня.

Сегодня для меня по-настоящему день открытий.

— Ну ей же не месяц! Взяли под попу, посадили на руку, — командует она.

И прежде чем я успеваю продолжить возразить или отказаться, Наташа берёт девочку и вкладывает мне её в руки.

Я невольно цепенею. Тело становится напряжённым, а в груди всё будто сжимается.

Несколько секунд я лишь ошеломлённо смотрю на малышку, совершенно не понимая, как теперь себя вести.

— Ну! Не умерли? Живы? Я же говорила — ничего страшного! Держите её за спинку. Крепче.

— Ты мне потом за это ответишь, — говорю сквозь зубы, чтобы не напугать ребёнка. Но Наталья лишь хмыкает.

Девочка оказывается неожиданно тёплой и даже, кажется, тяжёлой.

Либо я настолько напуган, что мне сейчас и килограмм покажется непосильной ношей.

Наши глаза оказываются напротив друг друга, и мы начинаем разглядывать друг друга.

Она смотрит настороженно, но не испуганно. Кажется, она оценивает про себя: не опасен ли я для неё и можно ли мне доверять.

Дальше малышка переводит глаза на мой лоб, потом на подбородок и задерживается на губах, словно ждёт, что я наконец что-нибудь скажу.

Мой рот растягивается в улыбке. Её, в ответной реакции делает то же самое.

Наверное, действительно нужно что-то ей сказать, и я открываю рот.

Однако тут же закрываю. Я не знаю, что я должен ей сказать. Все подходящие слова куда-то исчезают.

«Не бойся» звучит глупо. Мне кажется, что я даже больше боюсь, чем она.

Спросить: «Кто ты?» — полный бред. Она за это время только «мама», «на уки» и «де» сказала. Вряд ли она мне расскажет, кто она и где её сумасшедшая мамаша.

Лиза, продолжая рассматривать меня, чуть склонив голову набок. Я даже не замечаю, как повторяю её движение.

— Привет, — наконец выдавливаю я единственное слово.

Девочка моргает и продолжает смотреть на меня своими голубыми глазами.

— Наташа, что делать дальше? Что говорить дальше? — шепчу я, не шевелясь.

— А я откуда знаю? — также же шёпотом говорит мне, сбрасывая пиджак и начиная разминать руки.

В любой другой ситуации я бы сказал, что она совсем обалдела и забылась, но сейчас я готов смотреть на любые её движения, лишь бы она спасла меня от этого ребёнка.

— Всё? Размялась?

Наташа останавливается и прищуривается. Кажется, она понимает, зачем я задаю этот вопрос.

— Нет. Мне ещё долго приходить в себя. И вообще, мне пора… Я совсем забыла, что кабинет пустой, — делает она шаг к двери.

— Стоять! Твои самые важные дела перед тобой. Это я, твой шеф и в данную минуту этот ребёнок. Не серди меня, — я бросаю на неё гневный взгляд, и она тут же понимает, что так поступать нельзя.

Её побег от меня в такой ситуации будет караться смертной казнью. Не в буквальном, конечно, смысле. Но увольнение без выходного пособия — самая малость, что её ждёт за такое поведение.

Глава 3

— Не надо мне угрожать. Это ваш ребёнок. Я здесь причём, — продолжает говорить непривычным для меня тоном девушка.

— В данную минуту он ничейный!

— Нет! Ваш! В конверте так и написано, что ваш. Она… Она даже похожа на вас. Неужели вы этого не видите?!

— Наташ, пожалуйста, не зли меня. У меня и так стресс. Надо же, какие тяжёлые — эти младенцы, — чувствую, что руки начинают деревенеть.

А говорят, что своя ноша не тянет. Если так, может, всё-таки эта мелкая плакса не моя?

— Она не младенец, — Наташа, понимая, что от меня не сбежать, опять начинает ходить и делать зарядку. — Младенцами считаются до года.

— А ты откуда знаешь? — спрашиваю её, начиная вертеть головой по сторонам.

Цель моих действий — понять, куда деть ребёнка.

Посадить её на стол? Нельзя. Не успею моргнуть, как свалится.

В кресло? Там таких три Лизы поместится. Тоже свалится.

Так, дальше… Может, на диван? Надо попробовать.

Сажаю её на диван, но она начинает крутить головой, не соглашаясь там сидеть.

— Понял...

В итоге мне ничего не остаётся, как снова взять её на руки.

Я наклоняюсь, осторожно подхватываю девочку и прижимаю к себе. Она тут же устраивается поудобнее, словно именно этого и добивалась с самого начала.

Её маленькие пальцы цепляются за ворот моего пиджака, а на лице появляется такое довольное выражение, что я невольно усмехаюсь.

Как только я замечаю довольное выражение лица Лизы, в памяти тут же всплывает недавний разговор с другом, который тоже совсем недавно стал отцом.

Я вспоминаю, как я при встрече спрашивая «как дела?», он отмахивался и улыбаясь говорил о том, что дочь уже вовсю вьёт из него верёвки.

Мол, стоит ей захныкать, нахмуриться или протянуть к нему руки, как он бросает все свои дела и спешит выполнять очередной каприз маленькой принцессы.

Тогда я слушал и смеялся. С выражением лица человека, разбирающегося в воспитании детей, я советовал ему стукнуть кулаком по столу и не идти на уступки девочки.

Для меня лично всё казалось простым: ребёнок капризничает — взрослый проявляет твёрдость и напоминает, кто в доме главный. Всё, никаких сложностей!

И вот теперь я сам оказался в роли подкаблучника, только не у женщины, а у маленькой девочки.

Стукнуть кулаком по столу не вариант. Напомнить, кто в доме главный – тоже. И что теперь делать?

Выполнять то, что она хочет? Позволить ей командовать мной?

Да, страшно представить, во что я превращусь, когда у меня появятся собственные дети.

Неужели суровый и непреклонный бизнесмен способен так быстро превратиться в безвольную тряпку?

— Ты сказала, что в конверте было написано: она моя. Где теперь этот конверт?

Наташа достаёт из кармана своей юбки белый плотный конверт и протягивает мне.

— Откройте и читайте. Убедитесь сами, что я не обманываю. Здесь всё написано.

— У меня заняты руки.

Она смотрит на ребёнка, потом на меня.

— Да, непривычное положение для вас. Никогда вас не видела с ребёнком на руках.

— Наталья, не томи! Читай!

Она открывает конверт, достаёт сложенный лист и какой-то документ.

— Свидетельство о рождении, — сразу поясняет мне. — Знаете, Тимур Михайлович, я думаю, раз девушка положила оригинал такого важного документа, значит, ваши дела плохи.

— Почему? — с каким-то придыханием говорю я.

— Значит, она решила избавиться от ребёнка навсегда.

— Я в такое не верю. Матери никогда не бросают своих детей. Они ради них жизнь готовы отдать.

— То, что вы не верите, не значит, что этого нет, — продолжает убеждать меня Наташа в том, что я попал по полной.

Но я сопротивляюсь и продолжаю успокаивать себя тем, что это какое-то недоразумение.

— Шерлок Холмс мой, читай уже наконец письмо!

— Может… Вы сами потом?

— Наташа…

— Только после того, как я прочту, не надо на меня свой негатив выливать. Я ваша помощница, а не громоотвод.

Она вздыхает и начинает читать:

— Тимур, эта девочка — твоя дочь. Её зовут Лиза. Ей год и девять месяцев…

Я закрываю глаза. Девушка обращается ко мне в своём письме так, словно мы хорошо знакомы. Значит, она знает меня.

А я не знаю её. Вернее, не помню.

— Дальше, — заставляю себя говорить. Начало мне уже не нравится.

Наташа снова переводит взгляд на листок. Понимаю, что в отличие от меня, она уже прочитала всё целиком и знает, что будет дальше.

Вероятно, содержимое письма её удивило, и она просто не знает, как озвучить написанное.

— Когда я забеременела, я думала родить ребёнка — это круто. Но потом поняла, как ошиблась. Сначала гадала, куда её деть, но ничего другого не придумала, как оставить её тебе. Ты же всё-таки тоже отец! Я понимаю, что для тебя это неожиданно, но у меня нет другого выхода. Мне не нужны ни алименты, ни внимание. Я, как и ты, не хочу детей, а хочу вольной жизни и не создана для материнства. В сумке её документы, вещи, смесь, бутылочка.

Пока моя помощница читает письмо, Лиза хватает меня за палец и сжимает.

— Всё?

Наташа мнётся.

— Наташ!

— П.с: Если не хочешь с ней возиться, вызывай полицию и отправь её в детский дом. Мне всё равно.

— В детский дом? — на всякий случай переспрашиваю, и девушка кивает. — Она что, с ума сошла?

Пока моя помощница читала письмо, я пытался вспомнить незнакомку, которую могла быть матерью этого ребёнка.

Но вспомнить не мог.

За последние пару лет женщин у меня было столько, что пальцев на обеих руках не хватит, чтобы пересчитать.

Некоторые отношения продолжались несколько месяцев, другие заканчивались после пары встреч.

Имена, голоса, внешность — всё давно превратилось в бессмысленный калейдоскоп двигающихся фигур.

Да, про таких, как я, женщины обычно говорят коротко и нелестно: кобель.

Только я всегда считал себя честным гулякой.

Я никому не изменяю, не обещаю того, чего не собираюсь выполнять. Не рассказываю девушкам сказки о большой любви и совместном будущем, лишь бы затащить их в постель.

Если женщина не против флирта и ни к чему не обязывающих отношений, значит, они у нас будут.

Если ей нужно нечто большее, мы расходимся. Всё просто, понятно и, как мне до сегодняшнего дня казалось, предельно честно.

А о женитьбе я вообще всегда предупреждал отдельно.

Никаких колец, семейных ужинов и планов на троих. Никаких детей. Я никогда не скрывал своего отношения к семье и был уверен, что женщины рядом со мной понимают правила.

Пока в голове крутятся мысли, Лиза всё так же продолжает держать меня за палец. От того, насколько напряжённее я становлюсь, тем она сжимает мой палец сильнее.

А может, она просто тем самым хочет мне сказать, чтобы я не отдавал её. Трудно догадаться, всё ли понимает ребёнок в этом возрасте.

— Ещё что-то есть, кроме свидетельства и письма?

Глава 4

— Больше ничего.

— Ничего… Хотя бы подпись есть? Или аноним? — я настолько отупел от такой новости о наличии у меня детей, что даже не соображаю о возможности узнать информацию из свидетельства о рождении.

— Алина.

— Алина… Алина… — повторяю её имя, но всё равно не могу вспомнить никакой Алины.

— Нет. На вскидку не помню Алины. В любом случае нужно разбираться, — произношу я задумчиво.

Поднимаю глаза на Наташу. Сразу замечаю знакомое выражение лица: губы поджаты, взгляд отведён в сторону, но в глазах решимость.

Свою подчинённую я знаю хорошо. Если Наташа так мнётся, значит, у неё на языке вертится что-то неприятное, но, по её мнению, очень важное.

— Что?

— Ничего.

— Говори. Я же вижу, что ты хочешь что-то сказать.

— Ничего.

— Говори! — повышаю голос.

— Если бы вы предохранялись, ничего подобному этому не случилось бы.

— Спасибо, — сухо произношу я. — Без тебя я бы никогда не догадался, мамочка. Зануда ты, Наталья. И такие зануды, наверное, не допускают мысль, что жизнь — штука непредсказуемая.

— Ну, может, я и зануда, но мне никто под дверь кабинета детей не приносит.

Снова с удивлением приподнимаю брови. Я даже не сразу нахожу что ответить. Просто смотрю на Наташу и хлопаю глазами.

Обычно в нашей компании только я имею право так открыто высказать своё мнение. Но, вероятно, Наташа, находясь в стрессе, забыла об этом.

— А ты… оказывается, с характером дамочка. И язык у тебя... острый.

— Я просто сказала, что думала.

— Мысли свои оставь при себе.

Пока мы препираемся, Лиза какое-то время сидит у меня на руках. И происходит это на удивление спокойно.

Она разглядывает Наташу, потом переводит взгляд на меня, внимательно слушает разговор и, вероятно, пытается понять, кто из нас в этой словесной перепалке побеждает.

Однако вскоре Лизе надоедает быть молчаливым наблюдателем. Она начинает беспокойно ёрзать у меня на руках. Сначала слегка поворачивается, потом выгибает спину и недовольно сопит.

Я крепче прижимаю её к себе, опасаясь уронить.

— Ты чего? — на автомате жду ответа. Я ещё не привык, что человек может не уметь разговаривать.