Полонное Солнце. 2

Князь отворотился от окна и посмотрел на Радима своими темными бездонными глазами. Они полыхнули холодной решимостью и упрямством, и воевода вдруг подумал, откуда в этом юноше столько силы? И столько решительности противостоять тем ярым ловникам в железах, что обозначились давно подле границ и не видят в нем препоны, ошибочно полагая, что пред ними легкая добыча. Отрок, растерянный чужим напором. Но Князя Новгородского малым отроком назвать никто бы не решился… Сила норова, какой обладал он с рождения, сама была сходна с железом. А разум будто бы был взят им от взрослого, умудренного опытом человека и обманчиво мешался с молодым красивым лицом, какое любого могло ввести в заблуждение. И князь такому его пониманию не противился вовсе.

– Давай, Радим, присылай ко мне своего рыжего. Поведаю ему о деле, изложу задание, может, присмиреет тогда. Ты молвил как-то, будто бы заговоренный он у тебя?

– Да сказы все это. Матерь моя так утверждала… Наперекор мне по своему почину будто бы заговорила его. Чтобы неуязвимым был, да от болезней и ран тяжелых не сгинул.

– Ну вот и поглядим, сказы это али нет? Ты ж сам в такое не веришь?

Радим сверкнул глазами, опуская голову:

– Не верю, прав ты, князь. Но по сию пору будто везло ему…

– Стало быть, и далее везти будет. Все. Ступай, зови.

Воевода поклонился низко, повернулся и вышел, не зная жалеть или радоваться о решении князя, какой явно задумал сейчас что-то грандиозное.

.

*

Некрас, развалившийся на осенней жухлой траве позади дома, закинул ногу на ногу и жевал сухую травинку. Осень уж вступала привычно в свои права, надвигаясь неостановимой рыжей, как и он сам, волною на окрестные земли. Облетали с дерев листья, подчиняясь строгой руке ветров, созревали в садах яблоки, горели огнем красные гроздья рябин, да калина зрела на ветвях, напитываясь поздними тяжелыми лучами солнца. Дни становились короче, и падала с острых оголовков ближайшего тына тягучая вечерняя темь, соединяясь с поздним часом.

Делать Некрасу об эту пору было нечего. И поговорить не с кем… Высоченный терем Веслава темной громадой нависал над их забором, будто любопытный сосед, что интерес имеет к той жизни, что за тыном их спрятана. Слышно было, как что-то говорит на той стороне своим мелодичным голосом Лада.

Самого Веслава слышно не было, видать, вновь на Ильмень отбыл, вотчинные земли проверять. И, должно быть, задержался где. Уж темнеет, а его все нет.

Днем дворовый человек Веслава чинил петлю на калитке, и Некрас со скуки дошел до того, что отправился поглядеть… Да и Ладу давно не видал. Не решался покуда. После того, как сосед в гневе спустил его с лестниц, он мимо его дома ходил с осторожностью. Не из-за страха себе. Женке его навредить страшился. И так уж услужил ей так, что самого стыд берет, как решился на такое. Она его теперь, поди, и вовсе видеть не захочет. Проклянет еще…

Но Лада, увидав его подле их ворот, поздоровалась скупо и вынесла ему в ответ на его робкую просьбу квасу испить… Он поблагодарил, не смея более поднять на нее глаз. Она, также как и Веслав, была тем человеком, коего он уважал и никогда бы не обидел… Потому как любил отчаянно, не глядя на разницу их годов и то, что была она чужой супружницей, хоть и не венчанной. Это сбивало его с толку, и он пытался даже за ней ухаживать… Но все и окончилось тем, что Веслав выкинул его из дому, пред тем накостыляв так, что все долго болело. От обиды он нажаловался князю, а тот лишь головой покачал, приказав ему повиниться… Веслав после случившегося не пускал его на порог и извинений сперва принимать не желал. Но Некрас упрямо в который раз пришел, бухнулся в ноги и умолял не обижать Ладу, она ни в чем не виновна, на чувства его не отвечала сроду и поводов к такому не давала! Сам он все устроил по глупости своей. Веслав тогда внимательно поглядел на него, и вроде бы даже простил, но на порог все равно приказал не пускать теперь… И дружбы былой лишил окончательно.

Некрас признавался сам себе, что ему скучно без Веслава, без разговоров с ним, без советов, что сосед мог дать легко, разрешив запросто любую трудную задачу. Он мечтал замириться с ним, но сам старательно все портил своим дурным норовом, понимал это и от того злился еще больше…

Усталое вечернее солнце, ложившееся медовыми лучами на лицо его, вдруг погасло, будто свет его что-то загородило. Парень открыл глаза. Над ним стоял отец, сложив руки на груди. Некрас застонал мысленно. Сейчас опять начнется. А! Все едино! Пусть себе орет!!!

– Вставай, будет уже попусту валяться, тебя князь к себе кличет. – Отец, против обыкновения не сердился, смотрел как-то странно, будто жалея даже.

Некрас нехотя поднялся с травы. С реки шел ветер, и волосы огненным всполохом охватили лицо.

– Рубаху оправь, вся в траве да в соре каком-то… – И Радим так непохоже на него, заботливо прошелся руками по плечам и груди сына, стряхивая ему одному видимый сор. И вдруг сжал его плечо.

Некрас взглянул на него удивленно. Прикосновение было странно мягким, учитывая то, что последнее время отец в основном гневался.

– Князь для тебя задание приготовил. Ждет. Ступай уже к нему, не мешкай.

Некрас грустно усмехнулся:

– Вновь на меня с жалобою встал, отец? Опять на тот конец Новгорода отправят, башню охранять?

Сторожевая башня уже осточертела парню, его часто отправляли туда дозорным, чтобы унять его прыть и гонор, и он там буквально дох со скуки, не обнаруживая окрест ничего подозрительного и не зная, чем еще себя занять.

– Да нет. – Отец прищурил глаза и хлопнул сына по плечу. – В этот раз, Некрасушка, все серьезнее. Это тебе не терем соседей рассматривать. Пришло и твое время княжеству послужить.

– А то я ему не служу? Мало что ль жизнью рисковал? Ты, правда, все равно не оценишь. Тебе ж, отец, все мало. Не таков я оказался, видать, как ты мечтал. И братьёв у меня нет, чтоб, значит, душой тебе отдохнуть. Пусть один сын не удалсЯ, так хоть другие не такие. Ан, нет! Бог тебя лишь мною наказал, бать! До конца жизни теперь терпи!

Радим побледнел, зашелся от гнева и резко ударил сына в грудь. От грубого тычка тот дернулся, подался назад, оступившись, да и упал на спину, так и оставшись лежать, глядя молча на отца. Он улыбался, но в глазах его Радим неожиданно увидал что-то, похожее на боль. Карие глаза сына не смеялись. Да и улыбка казалась вымученной.

Некрас часто обвинял Радима в том, что тот его еле терпит, считая рыжие волосы сына недобрым знаком. Именно потому бабка и заговорила его, чтобы злая сила не прилипла к приметному парню.

Радим и правда испугался, когда увидал волосы младенца-сына в первый раз. Цветом тот пошел в мать, но она была больше золотистой, а голова ребенка буквально пылала огнем. Потому Радим и нарек так сына, невольно выдав свое отношение к нему в этом имени. Других детей у них с Анной не было. Все умирали во младенчестве, не успев даже крикнуть толком. Про себя отец прозвал сына Кукушонком, никому об том не говорил, но однажды в пылу ссоры у него вырвалось этакое сравнение, и Некрас, которому нельзя было отказать в уме, все понял. Если до этого он еще тянулся к отцу, тщетно ожидая от него ласки или хотя бы отцовского участия и одобрения, то с этого мгновения все разом прекратилось. Он решил, что отец почему-то считает его невольным виновником гибели остальных своих детей. И такое понимание добило его. И парень очень скоро сделался тем Некрасом, которого все знали теперь. Он был смел, искусен в ратном деле, но скверный характер перевешивал все то доброе, что в нем было. Один раз в каком-то бою его шлем сбили вражеским мечом и чуть не снесли следом голову, кабы его не подмога Веслава, оттолкнувшего его в сторону и продолжившего биться заместо него. Но, не чуя благодарности, парень обиделся на такое жутко. И после боя наговорил тяжело дышащему спасителю кучу гадких слов. За что получил в морду. Но уже от князя.

Радим глядел на лежащего перед ним сына, и неожиданно что-то толкнулось в груди, похожее на вину. Он вдруг испугался. Возникла дикая мысль, что он может более никогда не увидать его. На дорогах давно было неспокойно, некоторые постоялые дворы стали прибежищем ордынских шпионов и охотников за головами. Как парень доберется до места с малым отрядом? И сумеет ли вернуться обратно?

Некрас медленно поднялся, посмотрел исподлобья на отца, отряхнулся и пошел со двора, опустив голову. Походка у него была тяжелой, он ставил ноги крепко на землю, будто вколачивая их в поверхность, и Радим вдруг с болью заметил, что сын потирает правую руку, которую очевидно ушиб при падении.

Провожая его глазами, Радим почувствовал чей-то взгляд. И обернулся.

На крыльце стояла Анна. Ее суровое лицо без улыбки теперь все чаще раздражало его. Она любила единственного сына безумно и не простила мужу сурового отношения к тому. Она видела, что парень больше тянется к Веславу, чем к родному отцу, благо терема у них стояли рядом. И будто бы даже не осуждала такое. Это еще сильнее бесило Радима, и Веслав, поняв, что вызывает своим хорошим отношением к парню злобу соседа, прекратил душевное общение с его сыном. Некраса подобное озлобило еще больше, он не понимал, что происходит, и однажды окрысился на Веслава так, что получил от него оплеуху. Тот привел парня за ухо к ним домой и попросил забрать от греха, а то он за себя не ручается.

Одна Анна знала, как рыдал у себя ее сын после этого. От него все отворачивались. Отец своим глупым отношением к нему из-за его волос, словно бы отбрасывал жуткую тень на все, что было дорого парню. И в этакой холодной тени все гибло…

Некрас не пошел сразу к князю. Ругая себя последними словами, он вновь постучал в калитку к Веславу. Дворовый человек, недавно чинивший петлю, открыл.

– Мирон, позови сызнова хозяйку. Мне ей еще кое-что сказать надобно. Позабыл.

Тот глянул неодобрительно, кивнул, закрыл калитку на засов и ушел. Некрас остался стоять, разглядывая затейливое дверное кольцо. И даже не думая уходить.

Скоро створка приоткрылась и вновь появилась Лада. Некрас знал, что она лишь на некоторые года младше Веслава, стало быть, много старше его самого. Веслав вытащил ее когда-то из полона и привез с собой, худую, бледную, похожую на молодую старушку. У него в дому она со временем ожила, налилась соком, научилась иногда смеяться. Но все равно неизменно ходила с опущенной головой, и Веслава побаивалась. Некрас опасался, что Веслав суров с ней, мечтал ее спасти от него, потому и попытался сказать ей что-нибудь хорошее и вызволить ее из, как он думал, этакого семейного полона, отчего глава их малой семьи и скинул его с лестницы. Просто хорошее в устах Некраса не совсем хорошо звучало. Так ему тогда объяснил князь его ошибку, подробно расспросив о случившемся и заставив извиняться.

– Что тебе еще, Некрас? – Лада взглянула на него своими дымными глазами, в которых парень почему-то неизменно тонул.

Калитка, устроенная в высоких резных воротах, была открыта нешироко, а Мирон стоял совсем близко, не сводя с него глаз. Лицо его сделалось суровым. Некрасу он не доверял. По оживленной улице сновали люди, некоторые с интересом посматривали на рыжего парня, застывшего у калитки с опущенной головой. Некрас взглянул на Мирона еще раз, после перевёл взгляд на Ладу и спросил, обращаясь сразу к обоим:

– У вас рубахи чистой не найдется? А то я свою изгваздал всю, покуда на траве сидел, а домой идти не хочу, да и не с руки сейчас. Меня князь кличет к себе, не могу я в таком виде к нему явиться. Лада, может, хоть рубаху Веслава которую передашь мне?

Мирон возмущенно ахнул. Хотел было что-то сказать, но Лада, остановив его рукой, покачала головой:

– Не могу, Некрас. Не велел Веслав с тобой попусту заговаривать. И так я запрет его нарушила. А рубаху ступай у матери попроси, ее-то недоверием своим не обижай. Она же любит тебя, а ты будто дичишься её.

– Там отец в дому. Мы уж с ним схлестнуться успели. – Некрас тяжело вздохнул. – Ладно, пойду я. Прости, что спросил. Веславу не говорите, что я приходил, а то осердится, поди.

– Ступай к матери. Она только рада будет. У ежа вон тоже мать есть, и он ее колючками не колет.

Некрас улыбнулся от этакого забавного сравнения:

– Стало быть, я для тебя, будто еж?

– Да еще какой! – Глаза Лады потеплели. – Только ты сразу колючками и снутри, и снаружи.

– Это, как это?

– Себя самого тоже больно колешь.

И закрыла калитку. С другой стороны донеслось:

– К матери ступай, послушай мое слово. Хуже не будет.

Некрас замер, осмысливая то, что она сказала про ежа и колючки. И усмехнулся. А ведь она права. Он и впрямь за много лет исколол этими невидимыми колючками и себя, и других. И конца-края этаким его мучениям нет. Да и не будет, поди, никогда.

Постояв немного, он решился послушать Ладу и отправился домой.

После был разговор с князем. Парень даже обрадовался заданию. Все, что могло помочь одержать победу над лютым ворогом, вызывало у него восторг. Была ли та таинственная вещь, о коей секретно поведал ему князь, волшебной, никто не знал. И силы ее магической тоже, но попробовать привезти ее все ж таки стоило. Князь взял с него клятву, что открывать диковину и глядеть на нее он не станет ни за что. Некрас клятву дал. Князь послал с ним важное письмо, какое в искомом месте внимательно читали несколько дней, очевидно он было зашифровано.

Шкатулку ему передали. Завернули в мешковину, перевязали бечевой. Но до этого Некрас успел-таки увидать, что она будто бы обтянута зеленой кожей с золотым тиснением. Выглядело все очень красиво. Обратно пробирались тайными тропами.

Все случилось на постоялом дворе. Женщина была старше и чем-то походила на Ладу. Умела она многое и была очень радушной. После всего он довольно быстро уснул, а проснулся уже от боли в связанных руках. Дышать было нечем от мешка на голове. Под ним мерно покачивался круп лошади, покрытый какой-то грубой толстой тканью. Седла не было. Рядом слышалась гортанная чужая речь и раздавался веселый смех. Ордынцы. Некрас похолодел.

Его везли долго, передавая с рук на руки. И все это время он упрямо пытался сбежать. Первый раз на привале, когда сняли мешок и руки увязали впереди. Он сделал вид, что пьет из ручья, а сам, быстро вскочив на ноги, и помогая себе связанными руками, бросился в лес. Поймали его довольно споро, окружили на лошадях со всех сторон, показывали пальцами на волосы, смеялись. После избили. Опутали веревицей ноги, руки стянули крепче, вновь перекинули через седло, завязали глаза, повезли дальше. На следующем привале он смог подобрать какой-то острый толстый сучок, зажал его в руках, и, когда один из охранников наклонился над ним, проверяя надежность его пут, он, слушая его дыхание, сумел воткнуть этот сучок ему прямо в глаз!

Тот заорал, схватился за лицо, закрутился на одном месте и упал. Избили пленника в этот раз страшно, а один из ордынцев достал кривой кинжал, прижал к его шее и, что-то крича ему со злостью на своем языке, надавил. Но подошел их главный, отобрал кинжал, стукнул подчиненного кулаком по голове и быстро заговорил со всеми, что-то втолковывая. После все они разом поворотились к Некрасу. Сердце у того упало, когда главный ордынец подступил к нему и схватил за волосья, поднимая его голову вверх. Он что-то быстро тараторил, больно дергая кудри, а остальные кивали, соглашаясь.

Потом его подняли и поставили на колени. Главный достал нож из голенища сапога. Некрас понял, что сейчас ему перережут горло и даже обрадовался. Все это время его терзала мысль, что вещь важную у него забрали, и где она теперь, неизвестно. Он провалил задание князя, не оправдал его доверия. Но больше всего его убивало то, как будет смотреть на него отец, вернись он ни с чем. Это станет для того лишним подтверждением, что сын его действительно никчемный человек. Некрас понимал, что жить с таким не сумеет, поэтому ждал смерти, как избавления от позора. Кроме того, людей князя, что ехали с ним, рядом не оказалось, значит их, вернее всего, убили. Он знал их семьи и понимал, что опозорился еще и здесь, не сумев сохранить жизни друзей. А, ежели дома узнают, что все произошло глупо из-за женщины, то Некраса просто повесят. И правильно сделают.

Он стоял на коленах, сжав зубы и собираясь с силами, когда на голову из-за спины кто-то вылил воду. Много ледяной воды. Волосы стали мокрыми, по спине потекло. Его толкнули с силой, и он упал лицом в стылую осеннюю грязь. Подошедший ордынец уселся ему на спину, отчего ребра затрещали, схватил его за волосы и провел по голове острым ножом, словно бритвой. Рыжие пряди падали рядом на траву, голове становилось холодно, а стоящие рядом кочевники наблюдали за происходящим и громко смеялись. После его также грубо подняли, дергая за рубаху, пошлепали ладонями по лысой теперь голове, причем все по очереди, нацепили на нее мешок, крепко связали руки за спиной и водрузили на лошадь. Он обрадовался этому мешку, потому что тот здорово впитывал соленую стыдную воду, что текла по его лицу весь оставшийся путь. Скоро дорога стала более твердой, копыта лошади зацокали по камням, и в речи ордынцев послышалось знакомое слово – Каффа. Невольничий рынок. Место, где теперь будет решаться его судьба. Его превращение из свободного человека в пустое место – раба, завершилось. Лошадь встала.

*

Они ехали в Каффу в предрассветных сумерках, когда густой утренний туман еще накрывал сонную землю, будто покрывало.

Веслав то и дело поглядывал на Юна, одетого в широкий плащ, с накинутым на голову капюшоном. Мальчишка не смотрел по сторонам, ни на что не отвлекался и был очень сосредоточен. Притороченная к седлу дорожная сумка хранила какие-то его секреты, что он отказался раскрывать даже тогда, когда хозяин повысил голос, требуя этого.

Вчерашнего дня они задержались в Каффе надолго. С ними поехал Горан, и пока Юн обретался в доме своего китайского приятеля, оба друга сидели в городском поместье под тенью оставшихся деревьев, пили домашнее вино, что Горан захватил с собой, ели лепешки с зеленью и сыром, следили, как снуют по двору рабы, и негромко переговаривались.

– Что он так долго? – Веслав против воли начинал сердиться и крутил головою по сторонам. Юн обещался прийти сам, как только "обо всем договорится". Его не было уже, как казалось, много часов. Веслав, и так накрутивший себя по поводу завтрашнего боя, потихоньку закипал.

– Будет тебе, Веслав. Чуток времени прошло всего. Мальчишка едва ушел только. Поди и до места не добрался. Дай ему с другом набалакаться. Вспомни, как оба рады встрече были, видать, и правда водою не разлить их было когда-то. Явится скоро, никуда не денется. – Горан, наизворот, пребывал в прекрасном расположении духа, он почему-то верил, что все сложится хорошо.

Прошла, как оказалось, всего половина часа, и, когда Веслав уже собрался пойти и притащить парня обратно за ухо силою, тот сам возник на очищенной от копоти дорожке, нагруженный мешком.

– Прости, господин, что припозднился. – Произнёс он, перебрасывая мешок с одного плеча на другое и стараясь казаться печальным, тогда как веселый блеск глаз выдавал его с головою. Он тоже был рад встрече с давним приятелем.

– И знатно припозднился, я уж собрался, было, идти за тобою! – Веслав свел брови к переносице, свирепо хмурясь. И оглядел мешок в руках парня:

– Что там у тебя?

Юн улыбнулся:

– Там одёжа, в которой сражаться стану, и всякая мелочь, что в бою мне сгодится.

– Какая ещё мелочь?

– Позволь после показать тебе, господин. Мешок перевязан крепко, чтоб нести сподручнее было. Сызнова так завязать уж не сумею.

Веслав покачал головой. Он чувствовал, что мальчишка не договаривает что-то, но выяснять отношения сейчас не хотел.

– Вэй придет с отцом бой поглядеть.

Юн опустил мешок на землю. Он смотрел на хозяев, которые удобно расположились в тени деревьев на расстеленном пестром покрывале.

– Присядь-ка сюда. – Веслав махнул рукою, и юноша осторожно опустился на колена у самого края покрывала. Горан протянул ему кусок лепешки. Но он лишь мотнул головой:

– Спасибо, господин Горан. Я не голоден теперь.

Юн тепло улыбнулся, очевидно вспоминая встречу и так явно радуясь ей, что не умел этого сейчас даже скрыть.

– Поди, в доме друга столовался, а отказаться и не подумал? – Веслав казался спокойным, хотя внутри бушевала буря. Бой беспокоил его страшно, и то, как легко Юн относился ко всему, заставляло против воли сердиться на него. Юн вскинул голову. Глаза его сверкнули возмущением:

– Что ты, господин Веслав? До угощения ли сейчас? Да и не до того мне было… Я назад торопился.

Он помолчал немного, а после добавил тихо:

– Отец Вэя сказал, что, ежели нам помощь какая потребна, мы на него в таком деле рассчитывать можем… Подумать просил.

Веслав кивнул с благодарностью, смиряя гнев и отворачивая голову.

Посидев еще немного, они собрали вещи и отправились домой.

По приезду, Юн поклонился и попросил разрешения посвятить оставшийся день тренировкам. Веслав согласно кивнул, и юноша ушел в те самые покои, где они бились когда-то на палках. Через время Веслав пошел посмотреть на него и ахнул невольно.

То ли по просьбам парня, а то ли просто из огромной теплоты к нему, но эту комнату оборудовали под настоящий тренировочный зал. Особенно потрясло Веслава толстое бревно, установленное стоймя посередь комнаты и обмотанное толстым слоем тряпок. Валялось несколько старых, но еще годных тюфяков. Укрепленные в подставах, торчали палки всех размеров. Юн, раздетый по пояс, стоял подле этого бревна и безостановочно бил по нему кулаками. Руки он обмотал полосами кожи до самых пальцев. Веслав нахмурился. Было жарко, и спина парня блестела от пота. Услыхав скрип двери, он остановился и обернулся. Волоса его прилипли ко лбу, он сверкнул глазами и широко улыбнулся.

– А меня чего не позвал? – Веслав вошёл, уперев руки в бока и хмурясь.

Парень смахнул пот со лба и потянулся за широкой тряпицей, что заменяла ему рушник. Вытер лицо. И опустил голову.

Улыбка его погасла. Он не отважился взывать о помощи. Одно дело, когда Веслав объявлял тренировку сам, а другое – просить хозяина следить за занятиями. На это Юн не решился, посчитав подобное ненужным дерзновением. Веслав все понял, покачал головой укоризненно. И остался. Он смотрел за тем, чтобы парень делал перерывы, потому как тот готов был заниматься без отдыха вовсе. Многие часы. На исходе занятий явился Тамир. Он без улыбки следил за другом и молчал. Юн позвал его сесть ему на ноги, что тот и сделал, а сам принялся тренировать жилы живота, поднимая и опуская тело свое от пола и заложив руки за голову. Так продолжалось довольно долго, покуда Веслав не приказал резко:

– Довольно… Перетрудишься, и завтра сил не достанет. Гляди, не переусердствуй. Не сорвись. Все. Довольно на сегодня!

Юн остался лежать, раскинув руки.

Тамир смотрел на него, покачивая головой. Юн усмехнулся.

– Чего ты так смотришь, Тамир?

– Да вот думаю, если тебя не унять, поди, и на ночь здесь останешься?

– Случится надобность – останусь!

Юн поднялся с пола, вытираясь и глядя весело.

– Так. А где у нас Божан?

– Зачем он-то тебе потребен? – Веслав приподнял в удивлении брови и тоже вытирая лицо тряпицей. Он сегодня вновь решился биться с парнем, но уже без оружия, голыми руками, и внезапно на середине их шутейного боя вдруг понял, что и не сдерживает руки почти. От Юна исходила невиданная сила, какая будто вставала заслоном любой попытке его одолеть, и Веслав сдался, остановив битву и не понимая такого вовсе. Умения парня объяснить было нельзя никак, но они были весьма велики, и это Веслава успокоило чуток. А быстрота его в который раз поразила. Тот был нечеловечески скор, когда попросил хозяина своего биться всерьез, не поддаваясь ему. Веслав его просьбу исполнил и вновь почуял, что терпит поражение. Теперь уже сам обернув свою вынужденную слабость милостью, он прекратил бой до времени. Вроде бы по усталости парня. Но тот, казалось, не устал вовсе.

И теперь, сверкая довольно глазами, охотно пояснил Веславу:

– Хочу попросить его кое в чем помочь мне.

– Сперва в купальню ступай! – Приказал Веслав строго. – После трапеза. Чтоб силы были. А потом уже Божана отыщешь. Живо теперь! И без возражений мне тут!

Юн улыбнулся, прихватил рушник и ушел, не позабыв поклониться хозяину.

– Больно тих он теперь… И покорен. На него не похоже вовсе, как разумеешь, господин Веслав? – Тамир посмотрел на Веслава вопросительно.

– Это-то меня и страшит. Он что-то задумал, но не говорит, а у меня скоро от его задумок сердце зайдется. Гадкий мальчишка! Хоть бы сказал, что придумал, так нет. Все молчком!

– Не сердись, господин. – Тамир вздохнул. – Он знает, что делает.

– То-то и оно… – Ответил загадочно Веслав.

Уже темнело, когда Юн нашел Божана в комнате Ромэро. Тот сидел на полу, обхватив колена руками. Возле него тоже на полу в подсвечнике крепилась свеча. Она догорела почти до половины. Огонь трепетал, поддаваясь скользящему по полам ветру.