Слово

– Люди – существа очень и очень эгоистичные. Они почти всё время заняты собой. Поэтому – можешь не сомневаться: даже если бы это и было так на самом деле, то о твоих промахах, ошибках и странностях вспомнило бы меньше одного процента людей из всех тех, с кем ты так или иначе общался.

Кайл удивлённо поднял брови.

– Но ведь, я же замечаю чужие ошибки… – растерянно возразил он.

Генри вернулся в прежнее положение.

– Хорошо, давай сейчас попробуем провести небольшой эксперимент? Когда ты в последний раз вспоминал о ком-то другом? Как он двигался или говорил?

Кайл и в самом деле пытался вспомнить что-либо, отчаянно напрягая измученный затяжной депрессией мозг.

– Ну, я… Не помню. – сознался он.

А Генри не оставалось ничего, кроме как улыбнуться и кивнуть.

– Вот тебе и подтверждение моих слов. – сказал он. – Ты слишком сосредоточен на себе. Также, как и большинство окружающих тебя людей.

– Вот оно что… – задумчиво пробубнил мальчик себе под нос.

– Знаешь, – продолжил Генри. – давай попробуем посмотреть на ту же ситуацию с другой стороны: когда ты думаешь, что другие замечают твои «недостатки», то на самом деле проецируешь на них собственные страхи и неуверенность.

– Но всё равно… Когда я вижу, как другие люди общаются, как они держатся, мне кажется, что я рядом с ними выгляжу каким-то… Не таким.

Генри внимательно посмотрел на своего пациента:

– Тогда – мы проведём с тобой другой эксперимент: попробуй хотя бы пару дней понаблюдать не за своим поведением, а за поведением окружающих. К примеру, какие черты отличают одного человека от другого? Какие у них есть особенности? Может, ты даже сможешь обнаружить какие-то уникальные «фишки»?

– Фишки? – Кайл нахмурил брови.

– Да, «фишки». – подтвердил Генри. – У некоторых это могут быть какие-то жесты, у других – выражение лица, а у третьих и вовсе имеется в запасе какая-то особенная шутка. Что-то вроде того, что помогает заполнить неловкую тишину или перевести напряжённую ситуацию в другое, более лёгкое русло.

– А-а… – тем же тихим голосом протянул Кайл. – Фишки, значит… Ага. Понял.

Генри попрощался с ним через пару минут, сделал несколько заметок в тетради, посидел в тишине и вернулся к менее интересной части своей работы.

Прошёл час.

«И почему я не удивлён?» – подумал Генри, услышав скрип двери. Его взгляд невольно метнулся к входу.

В кабинет вошёл Стивен, молча положил на стол распечатку и присел на диванчик. Улыбки на лице психиатра нет, напротив – выражение у него деловое, серьёзное. Говорить он, впрочем, не начал, и Генри взял инициативу в свои руки:

– Что это? – спросил он, переведя взгляд с врача на лист.

– А я специально говорить не стал, всё ждал и думал: «а вспомнит он об этом или нет»? Разочаровываешь ты меня, Генри. Ой, как сильно разочаровываешь. – и тут психиатр действительно попытался изобразить гримасу, полную скорби и печали, но актёр из него всегда выходил так себе (иначе он не был бы психиатром, а стал бы кем-то другим. Актёром, например), поэтому вскорости этот театр был прикрыт. Его попытки изобразить обиду выглядели настолько неестественно, что Генри едва сдержал улыбку. Психолог вздохнул, молча взял в руки распечатку и обнаружил, что на ней не что иное, как график групповых терапий 16[1].

Подобные занятия в их больнице проводятся редко. Как правило, администрация прибегает к этим мерам тогда, когда пациентов становится особенно много: по их мнению, это должно снизить уровень тревоги и агрессии среди больных. Не все из них, к сожалению, умеют ладить с окружающими, поэтому в месяцы особенно сильных «наплывов» работникам больницы приходится с небывалой тщательностью глядеть по сторонам и сводить на нет конфликты и драки среди пациентов. В любой другой клинике их уклад посчитали бы как минимум странным, как максимум – неправильным. Оно и понятно: зачем тратить государственные деньги на каждого индивидуально, если можно помочь куче народу одним махом? Однако Генри с мнением большинства был решительно не согласен. Психотерапия, насколько ни был бы хорош специалист, к которому вы обратились – не панацея.

«Понимаешь, бывают такие люди…» – говорил Генри когда-то более опытный наставник. – «Которых лучше не трогать. Они и сами свои проблемы решать не хотят, и тебе ничего хорошего не покажут. Некоторые души, знаешь ли, чрезмерно хрупки и любое вмешательство извне может стать для них если не фатальным, то как минимум болезненным».

В дни, когда он только занял своё место, больница остро нуждалась в грамотном специалисте. Главврач находился на грани отчаяния и на условия Генри согласился, хотя и не слишком охотно.

– Я считаю, – говорил он, ещё совсем «зелёный», устраивающийся на первую работу. – что в групповых занятиях толку разительно меньше, нежели в индивидуальных. Да, это сложнее, отнимает много времени и вряд ли кто-то в здравом уме захочет взваливать на себя всё то, что собираюсь взвалить я, но… – взгляд то и дело цеплялся за лицо будущей начальницы: строгой женщины с короткой стрижкой, холодными глазами и поистине стальным каркасом внутри. – Я пришёл сюда для того, чтобы помогать детям. – Генри опустил голову вниз. Он понимал, что его затея может выглядеть глупо со стороны, но и отказываться от неё был не готов. – В какой-то степени, я нахожу в этом смысл жизни.

Ванда Райт (так её зовут) сверлила Генри испытующим взглядом не менее пяти минут. Потом в последний раз взглянула на тоненькую стопку бумаг перед собой, сделала глубокий вдох, затем – медленный выдох и сказала:

– Ну, хорошо. Допустим… – она задумалась ненадолго, – Допустим, что твоя методика окажется по-настоящему действенной. Но ты же понимаешь, что отказаться от терапии в группе у нас всё равно не выйдет?

– Понимаю. – Генри кивнул. – И я готов проводить эти занятия, но не на постоянной основе.

Ванда сложила руки перед собой, перевела взгляд на окно и кивнула.

– Хорошо. Не думала, что скажу что-то подобное, но… Пусть будет по-твоему.

Сейчас Генри внимательно изучал столь ненавистный ему график. Занятий немного – всего по паре штук в неделю, для женского отделения и для мужского.

– Четыре в месяц, на каждую группу? – спросил он, сам не зная, для чего.

– Только не говори мне, что это много! – тут же отозвался Стивен.

– Нет, не много… Но…

– Но? – нетерпеливо переспросил психиатр.

– Но я не уверен, что это принесёт хоть какую-то пользу. – наконец закончил свою мысль психолог.

– Бог мой, да ты каждый раз такое говоришь! – Стивен всплеснул руками от негодования. – Проведи да и всё, разве это настолько сложно?

– И да, и нет. – неуверенно сказал Генри.

– И почему же? – Стивен начинал терять терпение. Брови сошлись на переносице, а пальцы нервно постукивали по колену.

Генри вздохнул, отложил график в сторону и откинулся на спинку кресла.

– Потому что групповая терапия требует особого подхода. Наши пациенты слишком закрыты, слишком травмированы. Они не готовы делиться своими переживаниями с другими. Ты и сам тому свидетель: порой мне приходится потратить неделю, а то и две только на то, чтобы установить контакт с ребятами… – Генри перевёл взгляд с коллеги на стену перед собой. – А ведь далеко не все из них могут назваться «тяжёлыми». И… Опять же… – Генри замолчал ненадолго. – Я не всех могу взять в работу. Кому-то терапия просто не нужна. Для кого-то – бессмысленна. К слову, об этом…

– Про своих текущих пациентов можешь даже не начинать. – категорично отрезал Стивен. – Лея и Кайл скоро на выписку пойдут, Элли и Джонсон лечатся понемногу, а Ричарда и Томаса ты ещё даже не знаешь.

– Вот. – сказал Генри, не обратив никакого внимания на настрой психиатра. – Про Томаса.

Стивен недовольно закатил глаза.

– Генри, я знаю, что он – тот ещё… Кхм. Мы все это прекрасно знаем. И тем не менее…

– И тем не менее, – перебил Генри. – толку от моей с ним работы не будет. Конечно, я постараюсь сделать всё возможное, что только есть или может быть в моих силах, но… Вряд ли это окажет какое-то существенное влияние на него.

– А почему ты так уверен в этом? – Стивен подался вперёд, упираясь локтями в колени. – Может, групповая терапия поможет?

Генри отрицательно покачал головой:

– Томас чрезмерно замкнут в своём мире. Он использует агрессию, как защитный механизм. В группе это может только усилиться. Он начнёт доминировать, подавлять других, а это – не терапия, а создание новой травмы для остальных участников. Томас… – психолог замолчал, обдумывая дальнейшие свои слова. – Не люблю это словосочетание и не хочу произносить, но придётся: проблемный ребёнок. Иначе тут не сказать.

– И всё же: у тебя нет выбора. – закончил Стивен, вставая с дивана. – Возможно, ты сможешь отказаться от работы с ним через пару месяцев. Возможно. Если все прочие твои труды не принесут никаких результатов. Но до тех пор, будь добр, пожалуйста: потерпи.

Когда психиатр ушёл, негромко хлопнув дверью, Генри снова посмотрел на график групповых терапий. Он понимал, что придётся работать с тем, что есть, но в душе оставался скептичным: терапия может быть полезной только при верном подходе и полной готовности всех её участников.

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь жалюзи, создавали на стенах причудливые узоры света и тени, их золотистые блики медленно скользили по кабинету. Близился вечер.

Глава 7

Ричард плохо помнит последние несколько дней. 17[1] Воспоминания возвращаются в мозг рваными обрывками, с заточенными краями, словно осколки стекла. Это всегда приносит ему острую, почти невыносимую боль. Самое раннее – дом. Что-то случилось и всё вокруг вдруг загорелось яркими цветами: оранжевым, жёлтым, красным… Потом красный начал смешиваться с чёрным. Густой, удушливый дым. Нестерпимый жар. Последний, тяжёлый вдох и темнота. Затем – чьи-то голоса, звучащие будто из-под воды.

«Я… Умер?» – подумал он тогда, однако оказался неправ.

Машина, большая и светлая, странная маска на лице и люди в синей униформе: лица размыты, движения смазаны. Опять темнота. Бесконечная, всепоглощающая, милосердная… Больница, голоса – на этот раз совершенно другие. Врачи, обследования, уколы, трубки. Темнота. Свет из окна падает на лицо, слепит глаза. Занавески слегка колышутся от лёгкого ветерка. И она: заботливая медсестра, чей силуэт сначала кажется расплывчатым, но вскоре понемногу обретает чёткие очертания.

– Проснулся? – улыбка, искренняя, но в то же время и крайне печальная, озарила нежное женское лицо. – Как самочувствие? – спросила она.

«Где я?!» – с ужасом подумал Ричард, осматриваясь по сторонам.

Его взгляд мечется по комнате, цепляясь за белые стены, медицинское оборудование, капельницу, от которой тянется тонкая трубка к его руке. Паника медленно поднимается изнутри, сдавливая горло. Из груди против воли вырывается дёрганный выдох. Потом взгляд опять возвращается к ней.

– Ты в больнице, всё хорошо, не переживай. – она подскакивает к подростку и начинает гладить по спине и голове, когда понимает, что у того случился запоздалый приступ паники.

Ричард сжимается от каждого прикосновения. Чужая рука ощущается на коже, как нечто обжигающее, липкое, грязное.

– Тише, тише, всё в порядке… – мягко повторяет медсестра, но её голос тонет в нарастающем гуле в ушах.

Ричард пытается отстраниться, вжимается в подушку, словно хочет провалиться внутрь кровати. Его тело дрожит, кожа покрывается холодным потом.

«Хватит… Не трогай… Не надо…» – проносится в мыслях. Будь у него больше смелости – он бы сказал это вслух… Но он не может. Каждый раз, при попытке заговорить с кем-то незнакомым, его горло сжимает невидимой петлёй: самой настоящей удавкой, призванной лишать жизни. На протяжении пятнадцати лет он мог разговаривать лишь с матерью. Только она давала ему ощущение тепла и безопасности. Теперь её нет, как и всех этих чувств.

Медсестра, заметив его реакцию, наконец отступает. Её лицо выражает неподдельное беспокойство, однако она понимает: сейчас не тот момент, когда на мальчика можно оказывать чрезмерное давление.

– Хорошо-хорошо, я не буду тебя трогать. – говорит она тихо, отходя на шаг назад. – Просто лежи, тебе нужно успокоиться.

Ричард чувствует, как учащённо бьётся его сердце. Дыхание перехватывает, в ушах что-то шумит. Воспоминания о матери накатывают болезненной волной. Он сжимается ещё сильнее, обхватывая себя руками, словно пытаясь отгородиться от всего мира. И тут же его взгляд падает на свои руки – тонкие, бледные, с синими венами, покрытые испариной. Он словно впервые замечает, насколько они на самом деле хилые. За окном уже виднеется серое небо, неизбежно предвещающее дождь. Всё вокруг кажется чужим и враждебным. Он снова закрывает глаза, пытаясь собрать мысли воедино. Но в голове царит только хаос: красные всполохи огня, чёрный дым, белый свет…

Следующие несколько дней его безуспешно пытались разговорить. Ричард лишь молча отворачивался к стене. Единственными звуками, которые он издавал, были хриплые вдохи и редкие стоны, когда боль от многочисленных ожогов напоминала о себе. Врачи приходили и уходили, осматривали его, задавали вопросы. Ричард не отвечал. Их голоса сливались в единый гул, который только усиливал его тревогу. Он чувствовал себя пленником в этой белой комнате, где каждый предмет напоминал о его беспомощности. По ночам Ричарда мучили кошмары. Снова и снова он видел пылающий дом, слышал крики, чувствовал запах гари. Просыпался в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и долго не мог понять, где находится. В те дни действительность значительно превосходила все его ночные страхи. Единственной нитью, связывающей Ричарда с внешним окружением, были редкие моменты, когда он позволял себе думать о матери. Её образ казался туманным, но тёплым. Он вспоминал её голос, прикосновения, улыбку… Это было для него тем единственным лучиком надежды, что давал ему силы продолжать существовать в новом, страшном, большом и одиноком мире.

Медработники начали что-то подозревать. Тест на ай-кью, показавший совсем не плохие сто двадцать пять баллов, проверка слуха, голосовых связок – всё в полном порядке.

– Малыш… Ну скажи мне хоть слово, ну пожалуйста… – с грустью в голосе умоляла всё та же медсестра, время от времени. К тому моменту она уже начала нравиться Ричи, однако он продолжал упорно хранить молчание, как если бы то было самое дорогое его сокровище.

В их последнюю встречу он позволил себе слабую улыбку и покачать головой влево и вправо.

– Почему? – тихо спросила она, всё тем же опечаленным тоном.

Но Ричард ей, конечно же, не ответил. Врачи перешёптывались в коридоре, строили догадки. Его молчание стало неприступной крепостью; единственным способом защититься от мира, который так жестоко обошёлся с ним.

В палате было тихо. Только писк приборов да редкий шорох за окном нарушали эту призрачную идиллию. Ричард часами лежал, уставившись в потолок и пытаясь собрать воедино осколки воспоминаний. Но всякий раз, когда они начинали складываться в цельную картину, слабая головная боль, прежде едва ощутимая, разрасталась до невыносимой.

Однажды утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь занавески, Ричард заметил: на подоконнике сидел воробей. Маленькая птичка, не таясь, заглядывала в окно. И в этот момент что-то внутри Ричарда дрогнуло. Он наблюдал за птицей, за её движениями, за тем, как она чистит пёрышки. Впервые за долгое время его взгляд был наполнен чем-то, кроме страха и боли. Тогда Ричард почувствовал что-то похожее на… Радость. Медсестра, зашедшая в палату, заметила его внимание к птице. Она улыбнулась, но ничего не сказала. Просто поставила чашку с чаем на столик и тихо вышла, оставив его наедине с маленьким чудом природы за окном.

Потом его перевели в другую больницу. Ричард почти сразу почувствовал недоброе: пациенты здесь совсем уж экстравагантные. Первое, что насторожило Ричарда в новой обстановке – запах. Тяжёлый, приторный аромат лекарств смешивался с чем-то едва уловимым, тревожным. Он глубоко вдохнул и ощутил холодок, бегущий по коже. Палата оказалась чуть меньше предыдущей: окно с решётками, жёсткая кровать, маленькая тумбочка. Звуки здесь тоже были другими – приглушёнными, искажёнными. То слышался чей-то смех, то невнятное бормотание, то резкие крики, эхом отражающиеся от стен. Каждый шорох заставлял его вздрагивать, каждая тень казалась угрозой. Медсестра, сухопарая женщина с холодным взглядом, быстро оформила все документы. Её движения выглядели резкими и отрывистыми, словно она торопилась как можно скорее избавиться от новой обузы.

– Располагайся, – бросила она, указывая на кровать. – здесь ты пробудешь какое-то время.

Ричард медленно опустился на одеяло. Его взгляд скользил по стенам, выкрашенным в унылый бледно-серый цвет. В углу он заметил камеру наблюдения, направленную прямо на его кровать. Спустя пару часов вошёл старый мужчина в белом халате. В руках он держал планшет для письма и синюю ручку. Притянул поближе к кровати деревянный табурет и тяжело уселся, едва слышно «охнув».

– Здравствуй, Ричард. – голос врача был неожиданно мягким, почти отеческим. – Меня зовут доктор Стивен Хендерсон. Я твой лечащий врач.

Ричард не ответил. Сидел на кровати, скрестив ноги и тщательно осматривал нового знакомого с головы до пят. Доктор Хендерсон не обиделся на молчание пациента. Он неторопливо приподнял планшет с колен и начал что-то записывать. Его седые волосы были аккуратно подстрижены, а в глазах, спрятанных за овальными очками, читалось нечто вроде профессионального интереса.

– Вижу, ты не очень разговорчивый…

Взгляд Ричарда скользил по морщинистому лицу доктора, по складкам его халата, по рукам, уверенно держащим ручку. В этом человеке было что-то другое – не то, что он видел во всех предыдущих врачах.

– Хотя бы слово можешь произнести? – психиатр закончил вести записи и снова поднял голову. – Хоть что-то?

Но Ричард молчал. Он даже не пошевелился. Этот человек вызывал в нём только негативные чувства.

– Понятно… – пробубнил доктор Хендерсон и тяжело поднялся на ноги. – Что ж, очень жаль.

Когда дверь за врачом закрылась, Ричард наконец позволил себе выдохнуть. Его взгляд упал на руки, бледные и холодные, подобно куску стали. Дрожащие пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но затем медленно расслабились.

«Страшно… – думал он. – Почему мне так страшно?»

В палате снова воцарилась тишина, нарушаемая отдалёнными звуками из коридора. Ричард обвёл взглядом своё новое жилище: решётки на окне казались клеткой, а камера в углу – недобрым глазом, следящим за каждым его движением. Мысли кружились в голове, стаей испуганных птиц. Он пытался понять, почему этот доктор, такой спокойный и вроде бы доброжелательный, вызывает в нём столь острое чувство тревоги. Может быть, дело в его профессии?

Ночью Ричарду снова приснился кошмар. Теперь он стал ещё хуже: пламя, дым, крики матери… И этот доктор, протягивающий ему руку, пока в глазах читается что-то зловещее. Ричард проснулся в холодном поту, дрожа от страха и осознавая, что жуткий сон может запросто стать реальностью в стенах психиатрической клиники. Если уже не стал, конечно. Утром тот же доктор снова пришёл навестить Ричарда. Результат оказался всё тем же.

– Ну, что же… Стабильность – это тоже очень хорошо. – сказал он, усмехнувшись. – Некоторым нашим ребятам её очень не хватает.

Через пару часов из соседней палаты начали доноситься гневные выкрики. Ричарду стало скучно и любопытно, поэтому он заставил себя подняться с кровати и выйти в коридор. Маленькое стекло в двери показало Ричи мужчину лет тридцати и другого пациента – выше, крепче, агрессивнее, чем он сам. Ричард понял, что от этого парня следует держаться, как можно дальше. Он даже пожалел о том, что они являются соседями. А вот мужчина показался Ричарду личностью крайне интересной. Со спины он смог отметить только короткую стрижку, высокий рост, худобу и прямую спину. Мужчина держался уверенно, но Ричи всё равно заметил испуг.

– Видите? Даже этот тип смотрит на меня, как на психа! А я – нормальный! – кричал парень.

Мужчина сделал шаг назад, пожал плечами. Ричард не слышал, что тот говорил. Решил не мешать и ушёл. «Нормальный…» – подумал он, вспоминая слова озлобленного парня. – «Да кто здесь вообще нормальный?». Из соседней палаты продолжали доноситься крики, Ричи присел у стены. Отсюда было почти не слышно, о чём идёт речь, но отдельные слова он всё же улавливал. В голове крутились мысли о том мужчине – его осанке, уверенности, даже испуге, который Ричард сумел разглядеть. Что-то в том человеке притягивало его внимание, словно он был оазисом спокойствия в этом безумном месте. Словно он был… Человеком?Верно. Человеком. Настоящим, живым… А не бездушным мешком с мясом и костями, призванным успокаивать буйных больных уколами и ремнями. Крики становились всё громче. Агрессивный пациент точно был вне себя. Его голос срывался на визг, слова теряли смысл, превращаясь в бессвязный поток безудержной, безумной ярости. Ричард невольно вжимался в стену при каждом особенно громком выкрике.Проходит пять минут, прежде, чем всё успокаивается, а в коридоре слышатся шаги. Дверь в палату медленно открывается и теперь Ричи видит его ближе, а главное – не со спины. До блеска начищенные туфли, строгий, чёрный костюм, скрытый под белым халатом. Светлая кожа, голубые глаза, тёмно-коричневые волосы. Чёткие грани лица: прямые брови, яркие скулы, острый нос. Ричард буквально впился в него взглядом.

– Кхм, что ж… Меня зовут Генри Митчелл, а ты, насколько я знаю – Ричард Грирс, верно?

Мужчина присел на корточки. Ричи своего положения никак не изменил. Молчание пациента вызвало на лице Генри смутные эмоции: любопытство, разочарование, замешательство? Этого Ричард так и не понял.

– Ричард, я понимаю, что тебе может быть некомфортно говорить со мной… – сказал мужчина. – Но я здесь не для того, чтобы судить тебя. Моя задача – помочь.

«Помочь?» – спросил Ричард в мыслях. – «Удачи».

Пальцы дрогнули. Что-то дёрнуло его тогда. Какое-то смутное чувство… Неразличимое. Знакомое и чужое, холодное и тёплое одновременно. Потом Генри предложил Ричарду помолчать и это удивило: никто прежде не давал ему такого выбора. Не заставлял кивать, что-то писать, говорить… Это радовало и настораживало одновременно. Он видел много добрых людей вокруг себя, но Генри… Он отличался от них. Разительно отличался. Спустя пару минут поджатые к телу ноги начали затекать. В любой другой ситуации Ричард сделал бы всё, что угодно, но только не пошевелился. Однако сейчас он позволил себе сместить их.

– Я буду приходить к тебе время от времени. Но… Если тебе вдруг захочется – то ты всегда можешь прийти в мой кабинет. Надеюсь, что мы всё-таки сможем найти общий язык. – сказал Генри, встал, улыбнулся и покинул палату Ричарда.

«Почему?»

Вопрос, надолго застрявший в его голове. Той же ночью Ричард долго лежал, уставившись в потолок, прокручивая в голове слова Генри. «Почему? – эхом отдавалось в его сознании. – Почему этот человек проявляет искренний интерес? Почему не давит, не требует немедленных ответов? Почему так просто принимает молчание?»

Ричарда захлёстывали противоречия. С одной стороны – настороженность, страх перед новым человеком, перед возможностью снова довериться и снова быть раненым. С другой – странное, едва уловимое чувство надежды, которое он давно похоронил глубоко внутри себя. Он вспоминал свои предыдущие встречи с врачами: все они пытались что-то доказать, исправить, изменить. Их настойчивость только укрепляла его защитную стену молчания. Но Генри… Он был другим. Его спокойное присутствие, его готовность ждать, его неподдельное желание помочь – всё это казалось непривычным, почти нереальным.

Ричард перевернулся на бок, подтянул колени к груди, пальцы рук машинально теребили край одеяла. Мысли кружились вихрем в голове, он пытался понять, что именно в этом человеке вызывает у него такое противоречивое чувство. Может быть, дело в том, как он держит себя? Или в том, что он не пытается казаться тем, кем не является?

Внезапно, Ричард осознал, что впервые за долгое время не чувствует себя одиноким. Не то, чтобы Генри заполнил эту пустоту, нет… Но его присутствие создало какую-то новую возможность, какой-то проблеск света, который Ричард не мог игнорировать. Он закрыл глаза.

«Почему?» – вопрос, не желающий покидать голову Ричарда.

Почему именно сейчас, после всего происшедшего, появился человек, готовый просто быть рядом, не требуя ничего взамен? Ответа Ричард не знал. А потом вспомнил о матери. Горячие капли вдруг покатились из-под плотно зажмуренных век и тогда он уткнулся в подушку. Слёзы текли по щекам и почти мгновенно пропитывали грубую ткань. Он не пытался их остановить, позволяя себе эту лёгкую слабость. Боль… Но теперь уже не в голове, а в груди: сердце разрывалось на части. Он вспоминал её руки – мягкие, нежные, всегда готовые обнять и утешить. Её голос – бархатный, успокаивающий, способный прогнать любой страх. Её улыбку – самую искреннюю и добрую из всех, что он когда-либо видел. Теперь всё это осталось только в его памяти. Размытое временем, но по-прежнему живое в его сердце.